- -
- 100%
- +
На большом, как парус, экране над массивной деревянной стойкой, отполированной поколениями локтей, замерли два герба. Два гиганта, два мира: красно-черный «Милан» и сине-черный «Интер». Из динамиков лился приглушенный, но нарастающий гул стадиона «Сан-Сиро» — низкочастотный рокот, от которого вибрировали стеклянные стаканчики на полках.
Кафе было битком набито. Казалось, сюда втиснули всю душу северного квартала. Половина зала была с алыми и черными полосами — шарфы, кепки, даже шнурки на кроссовках. Другая половина дышала глубоким, морским синим и черным. Цвета не смешивались. Между столиками, между рядами стульев висела невидимая, но абсолютно ощутимая линия фронта. Она проходила по трещинке на кафельном полу, по границе света от двух разных абажуров, по молчаливому соглашению не встречаться взглядами. Разговоры велись громко, но только внутри своих «окопов» — это был не общий гомон, а два параллельных, враждебных гула.
Серджио, как опытный капитан на тонущем корабле в идеально отглаженной белой рубашке и темном фартуке, метался за стойкой. Его движения были резкими, экономичными, почти военными. Шипение кофемашины, лязг портафильтра, шипение пара для капучино — все это сливалось в ритмичную какофонию. Он выдавал порции, не чашки, а именно порции бодрости и утешения: крошечные эспрессо для нервов, маккиато для тех, кто бледнел, капуччино с успокаивающей пенкой для дам. Лицо было маской профессионального, ледяного нейтралитета. Мышцы щек застыли. Улыбка — этот главный инструмент хозяина — была надежно спрятана. Одна неверная, сочувствующая ухмылка фанату «Интера» после неудачного паса «Милана» — и бариста мог навсегда лишиться половины своих постоянных клиентов, этих адвокатов, студентов и портных, которые приходили сюда по понедельникам обсуждать не футбол, а жизнь. «San Milano» был его кораблем, крепостью, и сегодня стены из кирпича и запаха кофе подвергались самому серьезному испытанию на прочность. Он ловил себя на мысли, что даже воздух здесь сегодня не пахнет, а напряжен. И это напряжение вот-вот должно было найти свой выход.
Дверь с колокольчиком распахнулась с таким звонким треском, что даже динамики смолкли на секунду. В кафе влетела порция холодного вечернего воздуха, смешанного с запахом влажного асфальта, и три знакомые яркие фигуры, словно экзотические птицы, залетевшие в гнездо воробьев. Захра, Ратна и Чиди – каждая в своем фирменном стиле: Захра в строгой, но элегантной куртке цвета охры, Ратна в нежно-розовом пуховике, а Чиди – в разноцветной, похожей на конфету, курточке и кедах с рисунком в виде футбольных мячей. Они протиснулись к своему привычному столику у окна, на который Серджио, уже по умолчанию, бросил салфетку «занято».
— О, Dio mio, Dio mio! — прошептал Серджио, увидев их, и его рука инстинктивно потянулась к крестику на шее. — Сегодня не день для дегустации тирамису, девочки. Сегодня день для… выживания.
Но девушки, казалось, и не собирались дегустировать. Они смотрели на экран с таким понимающим, профессиональным видом, будто были скаутами из штаба одного из клубов. Захра, откинув капюшон, тут же прокомментировала расстановку сил на своей фирменной смеси французского, волоф и итальянского:
— Regardez ce milieu de terrain! Смотрите на этот полузащиту! Они стоят как статуи у собора Дуomo! Слишком статично! Где прессинг? Dov'è la pressione? Это не футбол, это похороны!
Слова, произнесенные с таким академическим презрением, заставили двух бородатых мужчин в красно-черных шарфах рядом обернуться и смерить взглядом. Но Захра уже не обращала на них внимания.
На экране игрок «Милана» прорвался по флангу, сделал три лишних касания и нанес неубедительный удар мимо ворот, который даже не заставил вратаря пошевелиться.
— Ma che schifo! (Что за отстой!) — взорвались сразу несколько голосов.— Прямо в молоко! — крикнул кто-то с сине-черной стороны.
И тут Чиди, не выдержав, вскочила с места так резко, что ее стул грохнул на пол.
— Ай-яй-яй! Йо-хо-хо! — воскликнула девушка, размахивая руками так, что чуть не сбила очки соседу. — Вот так же наш Исмаила Сарр в прошлом сезоне забивал «Лиону»! Смотрите все! Учитесь!
Чиди встала в импровизированную стойку, изобразила финт воображаемым защитником, крутанулась на одной ноге и «ударила» по воображаемому мячу носком своей разноцветной кеды с криком: — Бам! Прямо в верхний угол! В девятку! Una rossa! А этот ваш… fa schifo totale! (полный отстой!)
В кафе на секунду воцарилась тишина. Все, включая Серджио, который в этот момент пытался вытащить застрявшую кофейную гущу из портафильтра, замерли. Два пожилых болельщика «Интера» в синих шарфах, похожие на двух морских волков, уставились на нее, вытаращив глаза. Лица были неподвижны. Потом один из них, с седыми усами, которые казались высеченными из камня, хрипло рассмеялся, и этот смех был похож на звук старого двигателя.
— La ragazza ha ragione, Luigi! (Девушка права, Луиджи!) — проворчал он своему товарищу. — Забивать надо, а не как кот в молоко лапу сунуть! У нее огонь в ногах! Настоящий огонь!
— У нее в ногах кеды с мячами, Франко, — отозвался Луиджи, но тоже улыбался.
Внезапно на экране случился опасный момент у ворот «Интера». Нападающий «Милана» пробил с близкого расстояния. Все замерли, воздух стал густым, как застывший сироп. Вратарь «Интера» совершил прыжок-рывок и парировал удар в падении, отправив мяч в аут.
Ратна, обычно тихая и наблюдающая, схватилась за сердце, ее глаза стали огромными, и сенегалка закатила их с такой драматичностью, которой позавидовала бы прима «Ла Скалы» в самой трагической арии.
— Mamma mia, mamma mia… — выдохнула Ратна, почти шепотом, но этот шепот был слышен в тишине. — У меня сердце остановилось. Прямо как на матче «Львов Терранги» с «Диамбарсом» в прошлом году. Там тоже на последней минуте… Oh, mon Dieu… Ой, не могу даже вспоминать, у меня коленки трясутся!
Ее искреннее, личное отчаяние, приправленное экзотическими названиями и легким тремором в руках, было настолько заразительным и человечным, что несколько человек вокруг невольно улыбнулись, а одна женщина в синем шарфе даже протянула ей стакан воды: «Prendi, bambina, ti fa bene.» (Выпей, детка, это поможет).
Атмосфера начала меняться. Лед треснул. Теперь уже не только девушки комментировали игру. К их столику стали прислушиваться, поддакивать, подхватывать их выражения. Когда судья не назначил, по мнению зала, очевидный пенальти после столкновения в штрафной, Захра вскочила как ужаленная, указывая пальцем на экран так, будто хотела проткнуть его.
— Этот арбитр! — заявила она на весь зал, голос звенел от эмоций. — Он слепой, как летучая мышь в полдень! У него глаза из моцареллы! На Кубке Африки такого бы с поля смели за секунду! Via! Subito! (Вон! Немедленно!)
— Esatto! Via! — подхватил молодой человек в красной кепке, который до этого молчал как скала.
— Un cieco! (Слепой!) — добавила дама с синей повязкой на голове.
— Да ему карту в руки, он и свой нос не найдет! — крикнул кто-то с задних рядов, и по кафе прокатился одобрительный, уже единый гул и смех.
Серджио, стоя за стойкой, забыл о кофемашине, о заказе на четыре капучино, обо всем. Он наблюдал, замерший с тряпкой в руке, как кафе, минуту назад разделенное на два враждующих, молчаливых лагеря, теперь объединяется вокруг трех сенегальских студенток, которые болели не за «Милан» или «Интер», а за саму красоту футбола, за азарт, за память о своих героях. Их комментарии, жесты, смесь языков и страстей стали магнитом, который притягивал всех, растворяя границы цвета.
В перерыве Чиди, разгоряченная и с сияющими глазами, подошла к стойке за водой.
— Серджио, а ты за кого?
Он вытер руки о фартук, наклонился ближе и понизил голос до конспиративного шепота: «Я за «Рому», cara mia. Но это государственная тайна. Если узнают, меня засыпят сахаром и запечатают в кофемашину». Чиди рассмеялась, ее смех был звонким и чистым.
— Мы сегодня за «Садио Мане». Он везде, понимаешь? Дух игры. Он в каждом хорошем пасе, в каждом рывке. Мы болеем за дух!
— За дух, — повторил Серджио, качая головой. — Это дорогой дух. Он стоит мне нервов.
Второй тайм прошел под их полное «дикторство». Сенегалки сравнивали каждый сейв вратаря «Интера» с подвигом Эдуара Менди в финале Лиги Чемпионов («Смотрите, как он падает! Прямо как наш Эдуар! Красота!»), каждый проход защитника «Милана» — с рывком Калиду Кулибали («О, этот бежит как Калиду на пикнике от пчел! Мощно!»). Их метафоры были странными, смешными, но абсолютно точными по эмоции.
И постепенно чудо свершилось: когда на 85-й минуте игрок «Милана» все-таки забил гол после великолепного коллективного усилия, в кафе раздались не только ликующие крики красно-черных, но и… одобрительные аплодисменты, хлопки и даже несколько криков «Bravo!» со стороны некоторых «нерадзурри». Они аплодировали не голу против их команды, а тому самому моменту красоты, коллективной игры, о котором так эмоционально кричала Захра секундами ранее: «Regardez cette combinaison! C'est magnifique! Comme à Dakar!»
Матч закончился. Страсти поутихли, превратившись в теплое, дымное послевкусие. Клиенты, улыбаясь и перебрасываясь шутками уже без былой вражды («Твой защитник сегодня был как моя бабушка после ризотто — медленный!», «А твой нападающий как мой кот — только спал!»), стали расходиться. Серджио, чувствуя странную пустоту после бури, подошел к столику, где три героини вечера оживленно обсуждали, куда бы сходить в следующий раз.
— Signorine! — сказал он, стараясь сохранить серьезное, даже слегка суровое лицо хозяина. — Сегодня вы… вы совершили маленькое чудо. Провели самый честный, самый веселый и самый… африканский комментарий за всю историю моего кафе. Вы заставили забыть о дерби даже этих упрямых ослов, которые обычно готовы грызть друг другу глотки за цвет шарфа.
Он сделал широкий, театральный жест рукой, будто представлял их королю.
— За лучшую поддержку духа игры — десерт за мой счет! Тирамису, пана-котта, семифредо, три молока — что хотите! Вы можете затопить себя сладостью, как Нил в сезон дождей!
Девушки засмеялись и захлопали в ладоши. Но Захра, с хитрой, почти магической искоркой в глазах, подняла палец, как адвокат, готовый огласить главное условие:
— Серджио, одно условие. Тирамису — потом. Сначала… ты должен сводить нас на «Сан-Сиро». Настоящий. Не на экран. Чтобы пахло травой, краской трибун, жареной свининой в бутерброде и… — она обернулась к подругам, и девушки хором закончили: — победой! И чтобы гул был такой, что зубы вибрируют!
Серджио замер. Сан-Сиро. Это святыня. Это море людей, гул, который чувствуешь кожей, который впитывается в кровь. Это место, где нейтралитет будет невозможен. Итальянец посмотрел на их ожидающие, сияющие лица. На кафе, которое сегодня пахло не только кофе и конфликтом, но и редким, сладким единством. Он вздохнул так глубоко, что казалось, втянул в себя весь воздух зала, потер переносицу, где уже собиралась усталость, и, наконец, улыбнулся своей редкой, широкой, совсем не итальянски-сдержанной улыбкой, которая показала все его зубы.
— D'accordo. Va bene. (Согласен. Ладно.) Договорились. Но только если вы пообещаете мне две вещи: не сравнивать тамошние сэндвичи с вашей тайей — это оскорбление для обоих блюд — и не кричать «Via!» арбитру, если он будет ближе к нам, чем к экрану.
— Обещаем! — хором ответили студентки, и Чиди добавила:
— Мы будем кричать только «Bravo!» и «Magnifique!»
— Тогда в следующую домашнюю игру «Милана». Будем болеть… — он сделал паузу, глядя на их смеющиеся лица, — за хороший футбол. За дух. И за Садио, где бы он ни был. Даже если он в Саудовской Аравии.
И в тот вечер в «Sergio San Milano» пахло не только сахарной пудрой с десертных тарелок и сладким паром от заказанных девушками горячих шоколадов, но и обещанием новой, грандиозной авантюры. Запах кофе смешивался с запахом будущего — травы стадиона, краски трибун и безудержной, смеющейся радости, которая, как они все теперь знали, могла объединить даже самых упрямых врагов под одним невидимым, но прекрасным флагом игры
Глава 6
Речной бунт на Тичино, или Почему Чиди запретили подходить к вёслам (ч.1)
Пролог: Стратегический совет и тактический беспорядок
Идея была, как казалось Серджио, гениальной в своей простоте. После того вечера, когда его кафе «Sergio San Milano» превратилось из поля брани в храм футбольной эстетики, бариста чувствовал себя обязанным. Обещание было дано, а для настоящего итальянца, особенно для римлянина, притаившегося в Милане, слово — дело чести.
Он огласил свой план за ужином, который девушки, ставшие уже почти что семьей, традиционно съедали у него на маленькой кухне за кафе.
— Итак, signorine, — начал Серджио с важным видом, ставя на стол тарелку с дымящейся пастой Карбонара, — в воскресенье. Река Тичино. Спокойная прогулка на лодках, пикник, природа. Мой ответ на ваш «Сан-Сиро». Не гул трибун, но шепот воды. Что скажете?
Первой, как всегда, отреагировала Чиди. Студентка вскочила, чуть не опрокинув стул.
— Лодки? Настоящие? О, это же как дома! Только у нас каноэ, и океан, а не речка! Я буду капитаном! Я покажу вам, как ловить рыбу голыми руками! Нет, лучше как грести, чтобы ветер завывал! — сенегалка уже размахивала воображаемым веслом, представляя, видимо, штурм бурных порогов, а не гладь тихой итальянской реки.
Ратна, напротив, зажглась изнутри тихим, но ярким светом.
— Тичино… Я видела фотографии. Это так красиво, — прошептала тихо, и в ее глазах поплыли отражения воображаемой воды, — идеально для съемки. Я возьму свой широкоугольный объектив. И, может быть, пленочную камеру, для атмосферы. — Ратна уже мысленно компоновала кадры, и легкая улыбка тронула губы.
Все взгляды обратились к Захре, методично наматывающей пасту на вилку и оценивающей идею с видом полководца перед битвой.
— Воскресенье, — констатировала она. — Выходной. «San Milano» будет полон. После того шоу, что мы устроили, ко мне уже три человека подходили, спрашивали, «когда эти сумасшедшие сенегальские комментаторы снова будут?».
Девушка отложила вилку и посмотрела на Серджио строго, но в уголках ее глаз пряталась искорка.
— Ты, Серджио, хочешь оставить кафе на произвол судьбы? На этих… — она сделала характерный жест рукой, — …на этих эмоциональных итальянцев, которые без нашего контроля снова начнут спорить о том, кто лучше: Барези или Бергоми? Нет. Это тактически неверно.
В кафе повисла пауза. Чиди выглядела так, будто ей объявили смертный приговор. Ратна поникла.
— Но Захра… — начала Чиди.
— Silenzio! (Тише!) — Захра подняла палец. — Я не сказала, что всё отменяется. Я сказала, что нужна стратегия, — затем обвела взглядом всех, — вы трое едете, заслужили этот побег. А я… — сенегалка с достоинством выпрямила плечи, — остаюсь держать оборону. Кто-то же должен поить этих итальянцев их же кофе и следить, чтобы они не перебили друг друга бокалами за прошлые обиды. Это мой вклад в ваше… ваше речное сафари.
Чиди издала победный клич и бросилась обнимать Захру, которая делала вид, что сопротивляется, но в итоге похлопала подругу по спине:
— Только обещай не устроить потоп на этой бедной реке, capito? (Поняла?)
— Обещаю! Ну, почти!
Вечер накануне отъезда в их общей квартире больше напоминал подготовку к масштабной экспедиции. Чиди, заряженная энергией десяти солнц, носилась по комнате, устраивая тактический беспорядок.
— Взяла кепку! Взяла воду! Взяла динамик, чтобы музыка была! Взяла свисток, на случай если потеряемся! А это что? А, это мой талисман, маленький Садио Мане! Он тоже едет!
— Чиди, свисток на реке? Ты что, собираешься судить водное поло? — крикнула ей из своей комнаты Ратна, аккуратно укладывая в рюкзак фотоаппарат, запасные пленки и блокнот для эскизов.
— А вдруг! Ты никогда не знаешь! О, спасательный жилет! Где мой спасательный жилет?
— Он висит в шкафу с того раза, когда ты решила «попрактиковаться» в ванной! — донесся голос Захры, сидящей за ноутбуком и составляющей меню на воскресенье с сосредоточенностью генштабиста. Чиди вынырнула из шкафа в ярко-оранжевом жилете, который уже была надета поверх футболки с улыбающимся Мане. Она встала в позу.
— Как? Грозно? Чтобы акулы испугались?
— В Тичино водятся только карпы, imbecille (дурочка), — фыркнула Захра, но не смогла сдержать улыбку.
— Карпы тоже могут быть опасны! У них — бульк! — и Чиди изобразила атаку рыбы, бегая по комнате в своем спасательном облачении.
Ратна, наблюдая за этим, тихо смеялась, складывая в сумку клетчатый плед и коробочку с домашним печеньем, которое испекла утром.
— Ты уверена, что не хочешь поехать, Захра? Будет так тихо без тебя, — сказала она.
Захра закрыла ноутбук и посмотрела на подруг: одну, мечтательную и тихую, другую, готовую взорвать динамитом саму концепцию спокойствия.
— Кто-то должен быть якорем, пока вы все паруса, — сказала девушка с неожиданной нежностью. — А теперь идите спать. Завтра вам вставать на рассвете. И, Чиди, — добавила грозно, — если ты разобьешь эту лодку, твоя стипендия за следующие три месяца будет уходить на ее ремонт. Chiaro? (Ясно?)
— Chiarissimo! (Кристально ясно!) — бодро отрапортовала Чиди, уже представляя себя лидером эскадры.
Утром, когда у дверей кафе замер Рено Серджио, Захра, уже в рабочем фартуке, вышла их проводить. Она поправила воротник у Ратны, сунула Чиди в карман пачку влажных салфеток
— На случай, если решишь поймать карпа голыми руками, потом вытришься, — и кивнула Серджио, — верни их в таком же количестве, и чтобы лодка была цела.
— Постараюсь, — вздохнул Серджио, глядя на Чиди, которая уже залезла на заднее сиденье и что-то напевала, отбивая ритм по подголовнику.
— Эй, Захра! — крикнула Чиди из окна. — Держи удар здесь! А мы привезем тебе какого-нибудь страшного речного монстра!
— Лучше вернитесь просто целыми, — пробормотала Захра, но все же помахала им вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
Эпизод 1: Спокойствие перед бурей ( длившееся ровно пять минут и сорок секунд)
Солнце ласкало воду, превращая Тичино в жидкое золото и зеркало одновременно. В нем, словно в старинной фреске, отражались изумрудные холмы, рыжие черепичные крыши далекой деревушки и арочный мостик, такой древний, что, казалось, его построили ещё римляне. Воздух был густым коктейлем из запахов: сладковатый аромат цветущих лип, свежий, почти хлебный дух влажного ила и… блаженная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким всплеском рыбы и шелестом тростника.
— Mamma mia, che bellezza… — выдохнула Ратна, не как восклицание, а как молитву. Она осторожно, почти благоговейно, сняла крышку с объектива. — Совсем как в Дельта Салума. Та же зелень, та же вода, что дышит… Только там кричат чайки и слышно, как женщины поют за работой. А здесь… здесь тишина поет сама.
Серджио, удобно устроившись на веслах и приняв позу этакого речного лоцмана: одна рука на руле, другая картинно лежит на колене, согласно кивнул. В его темных глазах светилось глубокое, почти фамильное удовлетворение. Он не просто показывал им Италию, он показывал свою Италию — не шумную, не пафосную, а ту, что прячется в долинах и дышит историей.
— Esattamente! (Именно!) Тише — это хорошо, — провозгласил бариста, растягивая слова, наслаждаясь моментом. — Сегодня, signorine, никаких дерби. Никаких криков ТВ-комментаторов. Никаких споров, кто сильнее — «Лацио» или ветер, — мужчина бросил многозначительный взгляд на Чиди, которая, как щенок, перебирала ногами на узкой скамейке, явно изнывая от бездействия, — только природа. Птички. И философские размышления о прекрасном. Как говорил мой дед: «Рим строился не за один день, а душа отдыхает не за один час, но начинать надо с тишины…»
Он не успел закончить свою мысль.
— СЕРДЖИО! РАТНА! СМОТРИТЕ, БОБР! НАСТОЯЩИЙ, ПУШИСТЫЙ, С ХВОСТОМ-ЛОПАТОЙ! — оглушительный, пронзительный крик Чиди, способный разбудить мертвых, разорвал идиллию в клочья. Стая уток на берегу с шумом взмыла в воздух. Пара в соседней венецианской лодке, мирно делившаяся моцареллой, вздрогнула так, что сыр упал в воду. Чиди же, вся вытянувшись, как указательный столб, тыкала пальцем в воду, где у самого берега лежала обычная, покрытая мхом коряга причудливой формы.
На лице Серджио за секунду сменилось несколько эмоций: блаженное умиротворение сменилось изумлением, изумление — приступом чисто римской вспыльчивости. Его брови поползли к волосам.
— Che diavolo… (Какого черта…) Чиди! Это бревно! Un pezzo di legno! (Кусок дерева!) Смотри, даже уши не шевелятся!
— Ну и что, что бревно? — не сдавалась Чиди, ни на йоту не снижая энтузиазма. — Оно могло быть бобром! Оно очень старалось его напоминать! Я почти почувствовала бобровую энергию! — сенегалка тут же переключила внимание на лодку с немецкими туристами, которые замерли, наблюдая за этой сценой с типичным тевтонским недоумением.
— Эй! Hallo! Вы видели biber? Beaver? Castoro? Большой, с хвостом?
Немцы, вежливые и ошарашенные, синхронно покачали головами. Один из них неуверенно произнес: «Nein... nur Baum » (Нет… Только дерево).
— Жаль! — искренне сокрушилась Чиди. — А то бы мы за ним погнались!
Серджио закрыл глаза, собираясь с силами, и прошептал сквозь зубы то ли молитву, то ли проклятие на римском диалекте. Ратна же, наблюдая за этим, прикрыла рот ладонью, но плечи предательски вздрагивали от смеха. В ее взгляде на Чиди не было раздражения, лишь теплая, снисходительная нежность, как к резвому, шумному ребёнку.
Пока Чиди, не унывая, пыталась завязать диалог с плывущей мимо парой на каяках, спрашивая уже про выдр, Серджио и Ратна неспешно погрузились в свой, тихий мир. Лодка мягко скользила мимо старой каменной мельницы, чьи стены поросли плющом.
— Видишь эту мельницу? — начал Серджио, и голос снова обрел спокойную, повествовательную интонацию. Вспышка гнева утонула в любви к истории. — Ей триста лет, если не больше. Здесь мололи кукурузу для поленты. Представляешь, сколько поколений крестьян приходило сюда? Сколько сплетен услышали эти стены…
Ратна слушала, не отрывая взгляда от камня, будто пытаясь увидеть те самые тени прошлого.
— У моей тети в деревне тоже есть старая мельница, — сказала она тихо, голос сливался с журчанием воды, — только там мололи рис. Не этот белый, быстрый, а красный, фонио. Женщины пели, когда работали. Очень медленные, долгие песни. Про реку, про предков, про терпение. Зерно падало в ступу, песня падала в сердце… а запах… — студенкта закрыла глаза, вдыхая не итальянский, а почти забытый африканский воздух, — …запах был теплым, земляным, как сама жизнь.
Серджио смотрел на неё завороженный. Он, знаток запахов трюфеля и выдержанного пармезана, вдруг всем нутром ощутил этот «теплый, земляной» аромат далёкого зерна. Его итальянская душа, всегда ценившая красоту процесса, пиетет перед едой и традицией, встретилась с чем-то родственным, но бесконечно поэтичным.
— Caspita… (Черт возьми…) — прошептал римлянин, — ты описываешь это так, будто я сам там стою. У меня даже желудок заурчал от… от уважения.
Ратна открыла глаза и улыбнулась, смущенная и польщенная одновременно.
— Знаешь, Серджио, — сказала она, глядя уже не на мельницу, а на воду, рассекаемую носом их лодки, — у тебя в кафе… там такой же уют. Теплый, живой. Как эта лодка. Только там шум — это гул голосов, спор, смех. А здесь… — девушка обернулась, чтобы взглянуть на Чиди, которая, стоя на коленях на скамье, с жаром что-то объясняла паре каякеров, размахивая руками, — …здесь, в теории, тишина должна быть другим шумом. Шумом покоя.
Серджио рассмеялся. Это был не его обычный, немного показной, гостеприимный смех, а настоящий, идущий из глубины груди, непринужденный. В этом смехе растворилась вся сегодняшняя напускная важность и вспыльчивость.
— Dio buono (Боже мой), Ратна, с тобой невозможно спорить! Ты не видишь вещи, ты видишь… их душу, — он помолчал, глядя на спокойные руки сенегалки, лежащие на коленях. — Хочешь порулить немного? Подержать курс? Это не сложно.
Ратна кивнула, и в глазах вспыхнул азарт, тихий, но настоящий. Она осторожно перебралась ближе. Серджио протянул рукоятку руля. В момент, когда холодный металл должен был перейти из одной ладони в другую, их пальцы встретились. Не просто коснулись, а сплелись на секунду в неловком, но электризующем жесте. Кожа Серджио, привыкшая к жару плиты и шероховатости полотенец, встретила прохладную гладкость пальцев Ратны. Оба вздрогнули, как от удара током, и мгновенно отдернули руки, будто руль вдруг стал раскаленным.
— Scusa (Извини), — пробормотал Серджио, уставившись на внезапно невероятно интересную ветку ивы на берегу.