Абиссинец 1889. Том 2
- -
- 100%
- +
— То есть как? Русских людей режут, а вы на берегу сидеть будете? — не унимался офицер.
Я услышал скрип стула и глухой удар кулаком по столу.
— А так, лейтенант! — голос атамана стал жестче. — Нападение было на том берегу. Граница по фарватеру Уссури проходит. Все, что за рекой, это уже другое государство. Мы туда сами переправляться права не имеем.
Атаман выдохнул и продолжил уже тише:
— Думаете, я казаков поднять не могу? Да будь моя воля, мы бы за пару часов за кордон перемахнули и вырезали этих хунхузов к чертовой матери. Думаете, не знаем, где их искать? Прекрасно знаем. Да только права такого у нас нет. Мы здесь службу служим, границу охраняем, а не в бирюльки играем.
— Но хунхузы же бандиты, выходит, они вне закона, — попытался возразить флотский.
— Хунхузы такие же подданные китайского богдыхана, — отрезал атаман. — Пекинский и Айгунский трактаты читали? Вооруженный отряд казаков, перешедший за кордон даже ради погони за разбойниками, сразу становится нарушителем государственной границы. Случись что, да будь у той стороны доказательства, вони будет столько, что мало не покажется. И в Пекине, и в Петербурге быстро узнают. Нам строжайше предписано такие дела решать только через официальные запросы и пограничных комиссаров. Самим за реку ни ногой. Иначе с меня первого чин снимут и под военный суд отдадут за самоуправство.
В горнице повисла тишина.
— Алексей, — голос атамана снова стал спокойным. — Готовь спешное донесение в Козловское окружное правление. И приписку поставь: требуется немедленно представить рапорт в Хабаровку, на имя наказного атамана барона Корфа. Под сургуч ее и отправим казачьей эстафетой. А там уж как в окружном правлении решат.
Я знал, что казачья эстафета значит, когда гонец скачет от станицы к станице во весь опор, лошадей меняют на свежих, а при нужде и самих гонцов. Почитай самый быстрый способ доставки срочных донесений, если телеграфа нет.
— Один пакет пойдет в округ и дальше в Хабаровку, — продолжал атаман. — А второй вы, лейтенант, с собой на пароходе заберете. Для вящей надежности.
Дверь распахнулась. Вышел раскрасневшийся лейтенант Сапожников, а следом атаман Огородник с моим крестным. Мы с Илькой поднялись со скамьи. Денис Иванович остановился и посмотрел мне в глаза.
— Как, говоришь, тебя звать, крестник Степанов?
— Громов Андрей, — вытянулся я.
— Тут в рапорте сказано, будто ты четырнадцать хунхузов на тот свет в одиночку спровадил. Не сбрехал?
— Никак нет. Так и было.
Атаман на мгновение замер, потом улыбнулся и обернулся к моему крестному.
— Ох, сказочники нынче пошли среди малолеток! Слыхал, Степан? Один и сразу четырнадцать разбойников. Такого бойца нам в отряд ставить надо без испытаний, а то и сразу в урядники производить.
Тон атамана мне не понравился. Но лезть в бутылку я не стал.
— Да ладно тебе, Андрей, не кипятись, — атаман заметил мой взгляд и похлопал меня по плечу. — В первом бою всегда страшно. Оттого и байки такие рождаются, со страху-то. Будет еще у нас время посмотреть, на что ты способен, раз уж в нашу станицу прибыл. А пока ступайте на пристань. Товарищу твоему, Морозову Иллариону, скоро на Хабаровку отходить.
Лейтенант Сапожников уже был у пристани. Матросы таскали какие-то ящики.
Мы с Илькой спустились к воде чуть в стороне от причала и примостились на штабеле прогретых солнцем досок. Илька сидел, опустив голову на руки, тяжело дыша.
— Что теперь делать будешь? — спросил я.
— Известно что, — глухо отозвался он. — В Хабаровке меня следователи дознавать будут. Катер купеческий, груз ценный. Пока все бумаги не выправят, не выпустят. А потом к своим вернусь, в стойбище. Буду рыбу ловить, зверя бить, на суда-то меня теперь вряд ли возьмут.
Илька поднял на меня усталые глаза и усмехнулся.
— Матросы народ особый, суеверный. Вся команда погибла, а я один живой остался. Дурная слава в наших краях быстро расходится. Станут шептаться, будто я катер сглазил или у хунхузов жизнь свою выторговал. Ни один боцман после такого в команду не возьмет, чтоб бучу не подымать меж своих. Хватит, похоже, кончился матрос Морозов.
Было шумно. «Сунгача» готовилась к отправке, боцман раздавал команды матросам на характерном диалекте. И в этот момент раздался незнакомый звук. Он пронесся над рекой, перекрывая шум пароходных котлов. Следом ударил второй такой же.
Илька вздрогнул, поднял голову и, превозмогая слабость, встал с досок. Я поднялся следом.
Голоса на пристани стихли. Все лица повернулись к реке. Из-за крутого изгиба, прямо по границе фарватера, медленно выползало незнакомое судно. Таких я, кажись, еще не видывал.
— Пограничная джонка, маньчжурская. Гляди, Андрюха, глазастая какая, — подсказал Илька, заметив мое удивление.
На широком носу и правда были намалеваны два огромных раскосых глаза. На высокой мачте развивался треугольный желтый флаг с извивающимся синим драконом и красным солнцем. Длинные весла ритмично били по воде. Вдоль бортов, плечом к плечу, стояли вооруженные люди. Похоже, цинская пограничная стража.
Они были в синих куртках и круглых шляпах. У многих в руках блестели стволы винтовок. На носу тускло поблескивала небольшая пушка. На высоком кормовом помосте стоял офицер в шелковом халате и рассматривал Лончаково в подзорную трубу.
Я оглянулся на станицу. Местные сориентировались мгновенно. Бабы похватали детей и погнали в сторону дворов. К берегу стягивались казаки. Шли спокойно, но все с оружием.
На пристани встал атаман, рядом крестный. Огородник заложил пальцы за портупею и, прищурившись, разглядывал проходящую джонку.
— Без моей команды за оружие не хвататься, — сказал атаман негромко, но услышали, кажется, все казаки на берегу.
Степан Анисимович продублировал команду. На нашем берегу стало тихо. Слышны были только плеск волн, удары весел о воду и шум машины «Сунгачи», которую готовили к выходу. Казаки замерли у кромки воды, показывая полную готовность ответить на провокацию.
Илька, стоявший рядом, неотрывно смотрел на джонку.
— Смотри на них, Андрей, — процедил он сквозь зубы. — Эти черти днем стража ихнего императора, флагом прикрываются. А как ночь придет, одежду сменят, да и превратятся в тех самых бандитов, от которых мы с тобой недавно ноги унесли. А некоторые и вовсе на нашу сторону золото мыть пойдут.
Джонка медленно проходила мимо станицы, офицер опустил трубу. Ни одного слова не прозвучало ни с нее, ни с нашего берега. Наконец быстрое течение Уссури подхватило китайское судно и стало уносить вниз, к лесистому мысу. Желтый флаг с драконом еще мелькал над кронами деревьев, а потом пропал.
По команде атамана казаки стали расходиться, переговариваясь о только что пережитом стоянии. Напряжение спало так же быстро, как и появилось.
С пристани донесся раскатистый гудок. Из высокой трубы «Сунгачи» повалил густой дым.
— Пора, — коротко бросил Илька, глянув на судно.
Мы подошли к сходням. Лейтенант Сапожников нетерпеливо прохаживался по палубе, поглядывая на берег.
Говорить долгие речи я не умел. Да и не нужны они сейчас нам были. Я просто протянул другу руку.
— Спасибо тебе, Илька, возвращайся!
Илька крепко пожал ее, шагнул ближе и обнял меня:
— И тебе спасибо, Андрей.
— Эй, на берегу! Заканчивай! — гаркнул боцман с палубы. — Сходни сейчас уберем!
Илька развернулся и быстро поднялся на борт.
— Наше стойбище тут рядом, недалеко от Лончаково! — крикнул он, пытаясь переорать шум закипающей воды. — Из Хабаровки я сразу домой. Мы обязательно свидимся, Андрей!
Сходни с грохотом втянули на палубу. Плицы пароходных колес с шумом ударили по воде, и «Сунгача», дав короткий гудок, стала медленно отчаливать от пристани, забирая к фарватеру.
Провожая пароход взглядом, я не заметил, как рядом оказался крестный. Пока атаман и лейтенант Сапожников были рядом, Степан Анисимович держался сдержанно, официально, почти без эмоций.
Но теперь на берегу мы остались вдвоем.
— Ну что ж, здорово дневал, крестник? — он положил мне руку на плечо и добродушно улыбнулся.
— Слава Богу, крестный, — сказал я, устало улыбнувшись в ответ.
Глава 5. Семья на Уссури
— Я и не думал, что ты уже таким большим вымахал, Андрей! Вишь, как оно вышло: уехал из Червленой по молодости, а крестника ни разу и не видел. Письма от Василия приходили, конечно. — Он тяжело вздохнул и крепко обнял меня. — Но что те письма…
Я не сразу нашелся, что сказать. Просто обнял в ответ этого могучего казака, сразу ощутив какое-то родство и теплоту. Наверное, этого мне больше всего и не хватало в моих скитаниях с того самого дня, как погиб отец.
— И как Вася тебя отпустил-то в такую даль? — Крестный чуть отстранился, продолжая меня разглядывать.
— Нет больше бати, Степан Анисимович. Погиб он в феврале.
— Как нет? — Голос его дрогнул. — Где?
— Долгая история. Как-нибудь подробно все расскажу. А если коротко, погиб он в Африке, на Красном море. Мы там форт обороняли от французской эскадры, да не сдюжили. Родни близкой в Червленой у меня не осталось. Думал, что дальше делать. А тут судьба свела с дядей Аркадием, братом бати.
— Угу, помню Аркашу. Еще мальцом помню, — кивнул крестный, все еще не отошедший от вести про гибель друга.
— Вот он и подсказал, что можно сюда податься, раз уж на Кубани меня особо ничего не держит. Тем паче он и сам покамест на Дальнем Востоке по своей линии служить будет. Так я и решился. С ним на пароходе «Кострома» из Адена до Владивостока добрался. Там много переселенцев было.
Крестный молча снял фуражку, размашисто перекрестился и посмотрел в небо.
— Царствие небесное, Василий. Эх, брат… Так и не свиделись мы с тобой.
Вернув фуражку на голову, он повернулся ко мне.
— Идем, Андрей. Стою тут, расспрашиваю, а ты кое-как на ногах держишься. Вот тебе и крестный. Прости уж меня, просто…
— Все хорошо, Степан Анисимович. Пустое.
Станица разительно отличалась от кубанских, к которым я привык. На родине наши курени чаще белили известью, крыши крыли камышом, а кто побогаче, тот и черепицей, а то и жестью. Оттого станица казалась светлой, почти праздничной.
Тут все выглядело иначе. Улицы тоже широкие, подворья большие, с землей видно проблем нет. Здесь же курени — одноэтажные срубы из толстенных брёвен. Углы сходились внахлест, окна небольшие, высоко над землей. Дворы обнесены глухими заборами. Не подворья, а маленькие крепости. Но тут и понятно: граница, хунхузы, тайга, как говориться, всегда будь готов.
Мы подошли к добротному забору. Крестный толкнул тяжелую калитку. Во дворе залился лаем здоровенный цепной пес, но, заслышав шаги хозяина, тут же смолк и застучал хвостом по конуре.
Степан Анисимович поднялся на крыльцо, но в сени заходить не стал. Повернулся к распахнутой двери и зычно гаркнул:
— А ну, Кравцовы, подь на крыльцо! Полюбуйтесь, какого гостя нам Бог нынче послал!
Первой на пороге показалась статная дородная казачка со смуглым лицом и яркими голубыми глазами. На ходу она вытирала руки о холщовый передник, повязанный поверх темного распашного платья. На голове темно-синий платок, концы туго стянуты на затылке. Ни одной пряди не выбилось.
— Знакомься, Андрей, — крестный с теплотой кивнул в ее сторону. — Жена моя, Пелагея Александровна. Для тебя, стало быть, тетка Поля. Принимай, Пелагея, Андрей это. Сын кума моего, Василия Громова. С самой Кубани, из Червленой, к нам добрался.
Пелагея Александровна всплеснула руками, разглядывая мою казенную матросскую рубаху в пятнах сукровицы и громадные сапоги с чужой ноги.
— Господи Иисусе, крестник твой? Громов, с Кубани? Да на тебе ж живого местане осталось, соколик! Как же это так? Проходи в хату, чего на пороге стоять.
Следом за матерью на крыльцо выскочил паренек. На вид лет пятнадцати. Широкий в плечах, сразу видно, в отца.
— Сын мой, Олег, — с гордостью представил его крестный. — Олег, это Андрей, мой крестник с Кубани.
Олег с любопытством смерил меня взглядом и с ходу выпалил:
— Здорово дневали, братец!
Я не успел и рта раскрыть, как из-за плеча Пелагеи Александровны выглянула светлая девичья голова. Девчушка лет девяти робко прижималась спиной к стене и смотрела на меня круглыми голубыми глазами.
— А это наша последышка, Татьянка, — сказал крестный, и лицо его расплылось в улыбке. — Не бойся, мышка. Это Андрей, с югов к нам пожаловал.
— Прямо с самой Кубани, из Червленой? — спросила девочка.
— Угу, оттуда, — кивнул я с улыбкой.
— Так поди, и шашка серебряная у тебя имеется? — не выдержал Олег.
В дверях показалась сухонькая, но еще крепкая старушка в темном платке. Похоже, это и есть Акулина Никитична Кравцова, матушка крестного. Она, услыхав слова внука, смерила всех нас строгим взглядом и пробурчала:
— А ну цыц, окаянный! Чего пристал к гостю? Али не видишь, израненный он, умаялся в дороге весь, а ты ему удумал допросы чинить!
Степан Анисимович покивал:
— Матушка дело говорит. Давай, Олег, беги за станичным фельдшером. Скажи, что я просил поскорее прибыть, Андрея надобно посмотреть. А как воротишься, баню топи, да пожарче чтобы, гляди! Андрюшке кости погреть хорошенько надо с дороги.
Олег кивнул и унесся выполнять поручение отца, а Акулина Никитишна тем временем подошла ближе, вглядываясь в мое лицо.
— Вылитый Василий, — тихо произнесла она. — Он так же в молодости выглядел... Я ж всю семью твою, Андрюша, хорошо знала. И отца, и матушку, и дядьку, и деда Игната. Мы ж в Червленой рядом жили. Семьями крепко дружили, почитай, до того самого дня, как нас сюда отправили.
Старушка тяжело вздохнула, но тут же вскинулась:
— Да что ж это мы все на пороге-то толкуем! Проходите в хату, а мы с Пелагеей сейчас быстро сообразим, все как полагается. Коль уж Громов из Червленой у нас в гостях. Батюшки, день-то какой!
— Спаси Христос, Акулина Никитична, — поклонился я.
Но бабушка, похоже, уже не слушала. Унеслась хлопотать по хозяйству.
Станичный фельдшер Роман Васильевич Юдинцев оказался сухощавым, с большим шрамом на лбу. Один глаз у него, кажется, был стеклянным: неподвижный, тусклый. На вид я дал бы ему лет тридцать пять или сорок.
Он разложил саквояж на лавке, велел мне скинуть матросскую форменку и принялся тщательно ощупывать ребра, осматривать ссадины да промывать раны.
— Жить будешь, Андрей, — наконец произнес он, вытирая руки чистой марлей. — Переломов нет, кости целы. Крови потерял изрядно, но это дело поправимое.
Он замолчал, вглядываясь в частые надрезы на моей груди. Осторожно коснулся пальцами розового рубца на плече, потом перевел взгляд на крестного:
— Парень двужильный, Степан Анисимович. Но ты глянь, как порезы идут. Аккурат пластами кожу снимали. По всему видать, китайская работа.
— Спасибо, Роман, — сказал крестный, шагнув ближе. — О том мы с Андреем завтра потолкуем. Покуда надо дать крестнику отдохнуть с дороги.
— Да вы, Степан Анисимович, и ты, Андрей, не переживайте. До свадьбы заживет, даже шрамов крупных не останется! — хмыкнул фельдшер, укладывая инструменты обратно в саквояж. — Старые повязки я с тебя снял. Покуда без них походи. Только вот что, парень, в баню если собрался, в парной долго не сиди. Охолонись теплой водой, грязь смой, и будет. Рано тебе париться, с такими ранами аккуратнее надо. После бани обработай вот этой мазью.
Он достал из саквояжа небольшую баночку и поставил на стол.
— Нанесешь щедро, потом повязки наложи. Дня три повторяй, а на четвертый уже должны затянуться, можно и не мазать. По утрам ко мне захаживай, я тут недалеко. Олег ежели что покажет. — Он хлопнул меня по плечу.
— Ну бывай, Андрей. Выздоравливай.
Когда за фельдшером закрылась дверь, Степан Анисимович прокряхтел, отчего-то по-стариковски и поднялся:
— Ну, раз Юдинцев так сказал, значит жить будешь, а мясо нарастет. Давай-ка, Андрей, пока бабы хозяйничают да баня топится, я тебе наше хозяйство покажу. Чего тут сидеть-то?
Дом у Кравцовых был просторным пятистенком, рубленным из толстой лиственницы. Запах дерева внутри чувствовался сразу. Убранство простое, но чем-то похоже на наш курень в Червленой.
В красном углу темнели лики икон, печь большущая, беленая известью, деревянные полы выскоблены до желтизны. На стене, на видном месте, висела казачья шашка в ножнах, украшенных серебром, да старая нагайка.
Мы вышли на просторное подворье и сперва крестный показал курятник с амбаром. Потом десяток упитанных хрюшек, которые чуть поодаль копошились в загоне.
— Летом мы их тут не держим, — пояснил Степан Анисимович, кивнув на свиней. — Скоро пустим в дубняк на выпас. Они там желудями да кореньями кормятся, к осени сальца нагуливают.
Потом подошли к огороду. Грядки были нарезаны аккуратно, словно по линеечке. Между ними глубокие борозды, чуть ли не по колено.
— Крестный, а чего земля так странно нарезана? — не удержался я. — У нас в Червленой такого не припомню.
— Удивляешься? Тут без глубокой борозды никак, с Кубанью-то не сравнивай. Там с неба так не льет, как в этих краях. Если низкие грядки сделать, то как ливни зарядят, вмиг весь огород в болото превратится. Потому и задумано так, чтобы лишнюю воду отводить.
Он указал в сторону леса, за ограду, где у самой кромки стояли ряды пчелиных ульев.
— Пасеку два года как завели. Места тут для пчел благодатные. Знаешь, какой липовый мед получается? Душистый. Зимой от хвори лучшего средства не сыскать. Да и так полакомиться милое дело.
Потом он провел меня в небольшую конюшню на шесть денников. По три с каждой стороны, между ними проход чуть больше сажени. Денники квадратные, просторные, лошади в них свободно развернуться могут.
Пять были заняты, а в одном хранилась сбруя, развешенная аккуратно.
— Гляди, Андрей, забайкальская порода. Они только тут, на Амуре да на Уссури встречаются. На Кубани таких отродясь не увидишь. Неприхотливые, таежный гнус их не берет, зиму хорошо переносят. Эх, и с норовом черти!
Крестный похлопал по крупу коренастого густошерстного жеребца.
— Трое у меня таких. Вот этот чалый Гром, там Рыжий, ну и его брат-погодок Буран. Да кобылка молодая, справная, Вьюгой кличем ее.
Крестный подвел меня к последнему деннику. В нем, прядая ушами, переступал точеными ногами высокий вороной жеребец.
— А вот это наша черноморская порода, — с теплотой сказал Степан Анисимович. — Год назад он с переселенцами пришел. Как я прознал, то не поленился и во Владивосток за ним сам съездил. Не пожалел ни денег, ни времени. Жеребец видный, а нрав горячий, разбойничий. За то и назвал его Абреком.
Я протянул руку и погладил вороного по бархатному храпу. Конь шумно выдохнул мне в ладонь.
— Дело знакомое, крестный, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от умных лошадиных глаз. — Я ведь на «Костроме» в денниках за лошадьми присматривал всю дорогу.
— А это славно! Не сомневаюсь, что Василий тебя делу этому хорошо научил. Да и дед твой Игнат, помню, тоже лошадник был знатный.
В конюшню просунулась голова Олега:
— Батя, баня поспела уже!
— Сейчас будем.
В предбаннике было жарко, пахло распаренным пихтовым веником. На лавке лежала приготовленная для меня чистая смена одежды: холщовая рубаха, темно-синие шаровары да мягкие кожаные ичиги.
— Ты пока, Андрей, в этом походи, — сказал крестный, скидывая чекмень. — Твои-то лохмотья бабы в печи сожгут. Там и стирать нечего. Позже разберемся, справим тебе одежду. Сначала с Денисом Ивановичем поговорить надо, в правление сходим. Тебя приписать нужно, по уму все сделать, да с документами разобраться. Тебе же еще учебная команда по возрасту положена. Только теперь в нашем Уссурийском пешем полубатальоне лампасы на шароварах желтые будешь носить, — улыбнулся он.
Помня наказ фельдшера Юдинцева, я лишь обмылся теплой водой из деревянной шайки. Осторожно прошелся по ранам, смыл въевшуюся грязь. Очень хотелось пропариться хорошенько, тем более Олег баньку натопил от души, но я и сам понимал: пока нельзя.
После бани, хоть двери из-за меня и держали приоткрытыми, меня знатно разморило. Пока я, одевшись в чистое, ждал крестного на лавке, то и сам не заметил, как задремал.
— Ну все, крестник, полно рассиживаться, — добродушно скомандовал Степан Анисимович, выпуская в предбанник клубы пара. — Пора за стол, там уж, поди, Пелагея с матушкой все приготовили.
Мы зашли в дом, и я ощутил аромат свежей выпечки, смешанный с чесночным духом. Кажется, это были пампушки, такие моя матушка раньше готовила к борщу.
Посреди горницы стоял крепкий дубовый стол, накрытый скатертью с вышивкой по краям. Он ломился от съестного, Пелагея Александровна и Акулина Никитична постарались на славу.
В центре красовалась миска соленых груздей, сдобренных домашней сметаной. Рядом парил чугунок с вареной картошкой в мундире. На глиняном блюде лежали куски жирного балыка из красной рыбы. Крупными ломтями было нарезано сало с темными мясными прожилками. Еще пышный каравай, по всей видимости, только из печи достали. Его заботливо укрыли рушником, чтобы не остывал раньше времени.
Пелагея Александровна, раскрасневшаяся у печи, поставила на стол большой закопченный чугун. По запаху я признал борщ. Помню у нас на Кубани он всегда был густой, наваристый, с хрустящей капустой, фасолью и растёртым середённым салом.
Степан Анисимович оправил рубаху и обвел всех взглядом:
— Ну, Андрей Васильевич, как говорится, прошу к столу.
Он взял меня за плечо и усадил прямо под образа.
— Садись, Андрюша, в красный угол. Гость в дом — Бог в дом, а ты нам больше, чем гость, теперь считай, член семьи.
Я опустился на широкую лавку, справа сел сам Степан Анисимович, напротив, поправив платки, разместились Акулина Никитична и тетка Полина. Последними присели Олег и Татьянка.
Едва мы уселись, как крестный встал, поправил фитилек в лампадке и начал читать «Отче наш». После молитвы он перекрестил каравай, отломил от него хрустящую горбушку и протянул мне:
— Ешь с Богом, сынок, дома хлеб всегда слаще, а теперь это и твой дом тоже.
Напряжение стало спадать. Тетка Поля поставила на стол запотевшую четверть немного мутноватой водки. Степан Анисимович откупорил и налил себе в чарку. Пелагея Александровна налила Акулине Никитичне и себе рубиновой наливки на таежных ягодах. А Олегу, мне и Татьянке достался узвар.
Крестный поднял чарку и обвел всех взглядом:
— Ну, семья, день у нас сегодня особенный. Пополнение, можно сказать. Вы про моего побратима Василия Громова из Червленой не раз слыхали. Матушка вон и лично его знала. Крепкая дружба у нас с Васькой была, царствие ему небесное.
Он перекрестился, вздохнул и продолжил:
— Мы с ним перед расставанием дали слово, что станем крестными отцами для своих первенцев. Вот, Олег, — глянул он на сына, — не довелось тебе, да уже и не доведется со своим крестным отцом повидаться. Но слава Богу, Андрей решился на такой путь и до нашего медвежьего угла добрался. Так что ты, крестник, считай сегодня приехал домой. И по-другому думать не смей. За твой приезд!
Мы потянулись над столом и чокнулись. На лицах домашних появились улыбки. Бабушка Акулина тут же что-то по-стариковски пробурчала. Я сперва не понял, а потом дошло: беспокоилась, чтобы у меня тарелка не пустовала.
— Кушай, Андрюшенька, кушай, соколик, — приговаривала она, всплескивая сухими руками. — Щеки-то вон впали, одни глаза остались. Но ты погоди, я тебя откормлю. И как ты такой оголодавший добрался только?
— Не переживайте, бабушка Акулина. Добрался нормально. Добрых людей хватает. Но то, что без приключений не обошлось, верно. Главное, добрался, спасибо за заботу. А борщ словно у моей матушки, ум отъешь, какой вкусный.
— Сначала с обозом от Владивостока шел? — спросил Степан Анисимович.
— Да. Дядя Аркадий договорился, меня прикрепили к обозу из двух телег. Кстати, вел тот обоз Поправко Виталий Андреевич. Он говорил, что вы знакомы.
— Поправко Виталий? — Крестный посмотрел на меня и, дождавшись кивка, продолжил: — Как же, знаю. Он в Платоно-Александровской на Ханке живет. Было дело, доводилось познакомиться.
Когда первый голод уже отступил, Степан Анисимович придвинул ко мне небольшую глиняную плошку.
— А ну, попробуй вот это, — лукаво усмехнулся он в усы. — На Кубани такого отродясь не едали. Ты не гляди, что по виду неприглядное. Испробуешь, потом за уши тебя будет не оттащишь.
Я с любопытством заглянул в миску. Там лежали скрученные зеленые стебли, обильно политые пахучим маслом и пересыпанные красным перцем.
— Отчего же, Степан Анисимович. Шакшуку я в Адене едал, кокосы пробовать доводилось. Теперь можно и травы пожевать.
Я взял пару стеблей и сунул в рот. Стебельки хрустнули, и дали приятную кислинку, а потом по языку ударила острота.