Абиссинец 1890. Том 7

— У меня своих трое да мать старая. Куда я ее дену?

— До завтра, Настасья Павловна, — сказал Овсянников. — Харчи из станичного запаса выпишем.

Вдова тяжело вздохнула.

— Добре. Пошли давай. У печи постелю.

Женщина опять перекрестилась, поблагодарила Овсянникова, крестного и Звягину. Потом собрала вещи, взяла палку и, тяжело ступая, вышла вслед за вдовой.

На том проверка закончилась.

До темноты мы еще раз осмотрели места будущих секретов, чуть сместили подход у протоки и проверили резервных лошадей. Потом вернулись в правление. Овсянников выслушал доклады и наконец отпустил нас по домам.

Я уже натягивал рукавицы, когда дверь распахнулась и в кабинет вошел Юдинцев.

— Глеб Маркелович, обождите расходиться. Дело есть.

Овсянников снова опустился на стул.

— Что еще стряслось?

— Мужик очнулся, ну которого на реке подобрали.

Рыжий, застегивавший полушубок, замер.

— Рассказал, кто таков? — спросил крестный.

Юдинцев посмотрел сначала на него, потом на Овсянникова.

— Назвался Петром Дорохиным.

В кабинете стало тихо, крестный медленно опустил рукавицы на край стола.

— Каким Петром? Петром Дорохиным?

— Да, Нюркиным Петром, — ответил Юдинцев. — Мужем ее.

Овсянников привстал.

— Ты уверен, Роман Васильевич?

— Я его не по бороде признал. Голос услышал. Потом осмотрел как следует. У него под левой ключицей старый рубец. Я сам этот рубец зашивал когда-то. Да и назвал он всех: Серафиму, Анну, атамана Огородника. Это точно Петр.

— Его же лет пять как погибшим уже считали, — произнес крестный.

— Знаю. Потому и пришел, прежде чем по станице слух пойдет.

Я посмотрел на Семена. Он стоял возле двери, не двигаясь.

Овсянников провел ладонью по лицу.

— Откуда он взялся? Как на китайском берегу оказался?

— Не знаю. Два слова скажет и снова проваливается в беспамятство. Спрашивать сейчас нельзя. До утра окрепнет, тогда и поговорите.

— Жить он будет?

Юдинцев помедлил.

— Обморожение сильное, особенно ноги. Истощен. Но сердце крепкое. Если ночью хуже не станет, вытащим.

— Нюрке уже сообщили? — спросил крестный.

— Нет. Вот и пришел посоветоваться. Сказать надо сегодня. Утром вся станица знать будет.

— Я скажу, — произнес Рыжий.

Все повернулись к нему.

Семен встретил наши взгляды спокойно.

— Анне Григорьевне, — пояснил он. — Я сам скажу.

— Ты хорошо подумал? — спросил крестный.

— А чего тут думать, Степан Анисимович? Муж у нее вернулся. Не от чужих же баб ей такое узнавать.

Ни усмешки, ни привычного озорства в его голосе не было.

Овсянников долго смотрел на него, затем кивнул:

— Ступай, но постарайся её пока к Роману Васильевичу не вести, пока он сам не скажет, когда проведать можно.

— Понял, — кивнул Рыжий и вышел.

Потом Юдинцев направился к двери.

— Мне возвращаться надо. Ежели что изменится, то дам знать.

Мы с крестным вышли следом. Саша встретила меня в сенях.

— Наконец-то. Я уж думала, опять до ночи продержат. Что ты такой?

Я снял полушубок и повесил на крюк.

— Помнишь, Нюрка про своего Петра рассказывала?

Саша перестала поправлять фитиль в лампе.

— Про мужа?

— Про него.

— А что случилось?

— Вернулся он.

Она несколько мгновений смотрела на меня, словно не поняла сказанного.

— Как вернулся?

— Тот самый человек, которого мы на реке подобрали. Юдинцев его признал.

— Живой? — перекрестилась Саша.

— Пока живой. Сильно обморожен, еле говорит.

— А Нюра уже знает?

— Семен пошел ей сказать.

— Господи... — Саша опустилась на лавку.

— Вот такие дела. — сел я рядом.

— Она ведь Петра давно оплакала. Почитай новую жизнь начала.

Саша еще раз перекрестилась.

— Дай им всем Бог сил.

Некоторое время мы молчали. Потом она поднялась и поставила передо мной ужин. Когда я немного поснедал, спросила:

— Как справа себя показала, сшитая за ночь?

— Отлично, Саша! Все шесть комплектов пойдут в наряд.

— Стало быть, не зря торопились.

Я улыбнулся. Бессонная ночь у Пассы и два дня почти без передышки дали о себе знать. Я прилег и сразу отключился.

Проснулся от жажды. Нащупал на табурете кружку с водой и спросонья стукнул ею о край кровати.

— Что такое? — начала подниматься Саша. — Чего стучишь, не спится?

— Да нет, воды попить. Ложись, любимая.

Я поднес кружку к губам, но рука замерла. Вот точно такой же стук сегодня звучал в правлении.

Поставил кружку обратно, сон как рукой смело. Прикрыл глаза и вспомнил стол Овсянникова, раскрытый узел и жестяную кружку возле чернильницы.

Федосья Матвеевна тогда потянулась за гребнем, прижалась правым боком к краю, и под полушубком что-то ударило о доску. Тогда никто из нас не обратил особого внимания.

Я сел на кровати и тряхнул головой. Табакерка, нательный складень, какая-нибудь бабья мелочь. Что угодно. Сам по себе звук ничего не доказывал.

Бумаги ее проверил Овсянников, узел перебрал крестный. Женщина даже показала деньги, зашитые в полотенце.

Но ее саму никто обыскать не стал.

Может, я напраслину возвожу и привязался из-за этого стука. Скорее всего, так и есть. Коробов узнал ее, назвал по имени, подтвердил рассказ о Копыловской заимке, Бурове и запертых воротах.

И все же другая мысль не отпускала. На реке слепые места мы закрыли, а главная опасность могла уже находиться прямо здесь, в Лончаково.

До прохода губернаторского поезда оставалось меньше суток. Я спустил ноги с кровати и нашарил сапоги.

Саша заворочалась.

— Андрей?

— Отдыхай покуда. Рано еще, мне ненадолго надо.

— Куда?

— К атаману.

— Случилось чего?

— Случилось, Саша. Похоже, троянского коня мы в станицу впустили.

— Какого еще коня? Беркута? — округлила глаза она, а я понял, что опять память Добрецова выдает неизвестные мне ранее слова.

— Нет, кабы его… Спи давай, Сашенька. Я скоро.