Командир бомбардировщика - 2

Глава 3

— И правильно говорит! — Федя сидит верхом на фюзеляже, одной ногой обхватив основание турели. Он пропускает верёвку вокруг своего бедра, чтобы освободить руки, и показывает Тимке, куда перенести свёрток. — Подними за две ручки, не за одну. Резина внутри сложена вчетверо; проткнёшь сейчас — будем надувать море.

— У меня щека течёт, бок болит, а ты меня ещё и грузчиком сделал.

— Пока жалуешься полными предложениями, работать можешь. Ставь правую руку под дно чехла. Вот так. Теперь вместе, на малую волну.

Они дожидаются, пока фюзеляж поднимет. Тимка переносит мешок на левое крыло, Федя скользит рядом с ним, держась не за обшивку, а за натянутый линь. Его ноги дважды уходят в воду. Он не машет руками, а ложится грудью на металл и ждёт, пока Журавлёв выберет слабину. Человек, не умеющий плавать, уже руководит собственным перемещением лучше, чем я мог бы руководить им с другого конца самолёта.

— Крыло цело до середины, — докладывает Тимка, пробуя поверхность сапогом. — Дальше осколочная дырка, вокруг рваный край. Лодку разложим у фюзеляжа, там металл гладкий.

— Сначала отмой масло с площадки водой, — говорит Федя. — Резина на масляном не ляжет, будет ездить под коленями. И нож убери в чехол, клинком наружу не клади.

— Нож у меня, — Журавлёв прячет его за голенище и ладонями смывает с крыла тёмную плёнку. — Ещё прикажи мне крыло насухо вытереть.

— Насухо ветер сделает. Ты только не мешай.

Когда мы с Литвиновым добираемся до центроплана, вода уже переливается через верх фюзеляжа. Я больше не ползу по самолёту — двигаюсь рядом, по грудь в море, держась левой рукой за край. Правую ногу приходится тащить; она болтается и норовит попасть под лист. Литвинов идёт по узкой полосе металла сверху и придерживает меня за ворот.

— Павел, впереди щель под водой, — предупреждает он. — Не ставьте туда ногу. Перехватитесь за моё предплечье, я переведу вас через.

— Одной рукой не удержишь.

— Удержу коротко. На гребне вы почти ничего не весите. Ждём… сейчас руку.

Волна поднимает меня. Я цепляюсь за его правое предплечье, отталкиваюсь левой ногой и проплываю над разрывом. Правое колено задевает кромку, боль вырывает из горла звук. Литвинов падает на живот, удерживая меня, и промокает грудью до самого кармана.

— Тетрадь! — Я хватаю его за гимнастёрку и поднимаю выше.

— Пуговица закрыта. — Он сразу проверяет карман порезанной рукой, морщится и передаёт её мне. — Посмотрите ладонь. После этого рывка пальцы хуже слушаются.

В отблеске умирающего огня рана видна ясно: поперёк основания большого пальца идёт неровный разрез. Кровь смывается морем и тут же выступает снова. Сухого материала рядом нет. Я прижимаю к ладони внутренний край его рукава и оборачиваю ткань ремешком от планшета.

— Сожми пальцы вокруг этого узла. Так края сойдутся. Большим шевельни.

— Шевелится. — Литвинов медленно сводит большой и указательный. — Держать карандаш смогу. Вес на ладонь больше не дам.

— И не дадим. Тетрадь промокла?

— Снаружи карман сырой. — Он расстёгивает верхнюю пуговицу на миг, просовывает два пальца и снова закрывает. — Обложка сухая в середине, верхний угол влажный. Листы не разворачиваю: склею сильнее. Пусть остаётся как лежит.

— Остаётся. Дальше к крылу.

Федя уже распустил наружные ремни чехла. Он не раскрывает лодку одним эффектным движением, а разворачивает тяжёлую мокрую ткань слой за слоем, проверяя ладонью каждый сгиб. Тимка удерживает дальний край коленом, потому что ветер норовит стащить свёрток в море.

— Здесь залом, — Костенко тычет пальцем в подвернувшийся борт. — Если начнём качать так, внутренняя складка останется и перетрёт ткань. Тимка, приподними. Другой рукой, окровавленной не хватай: кровь не страшна, песок с рукава страшен.

— На крыле моря больше, чем песка.

— У тебя на локте краска и стружка. Подложи чехол. Вот. Теперь расправляй к носу, пока клапан не выйдет наружу.

— Вы оба целы? — спрашиваю я, выбираясь на корень крыла. Литвинов подталкивает меня снизу, затем сам переходит на колени.

— Я уже доложил про щёку, — Тимка не отрывает взгляда от складки. — Глаз видит, зубы на месте. Федя ударил меня сапогом в бок, когда вылезал, но за это я с него потом взыщу. Сейчас у лодки один угол не хочет разворачиваться.

— Плечо у меня цело настолько, чтобы его ругать, — добавляет Федя. Он пробует поднять правую руку и останавливается на уровне груди. — Выше не идёт. Левой качать буду, правой держать горловину. Командир, вы на лодку не наступайте. Садитесь у фюзеляжа и держите наружный ремень. Нога у вас стала толще сапога.

— Откуда видишь?

— По тому, как штаниная натянулась. И вы её тащите, а не переставляете. Значит, с лодкой вы сегодня не спорите. Держите ремень и не отдавайте его волне.

Я сажусь на корень крыла, вытягиваю больную ногу по металлу. Самолёт качается, и колено перекатывает тупую боль вверх по бедру. Спорить с Федей оснований меньше, чем с водой.

— Ремень у меня. Кто накачивает?

— Я поставлю клапан и удержу лодку, — Тимка вынимает из чехла сложенный плоский мех с короткой трубкой. Две жёсткие дощечки сжимают резиновую складку; каждый ход забирает порцию воздуха и проталкивает её в клапан. — Федя будет давить мех левой. Аркадий расправляет дальний борт здоровой рукой. Вы следите за привязью к самолёту и считаете, насколько тот садится.

— Почему клапан ставишь ты?

— Потому что перед вылетом я проверял имущество и отвинчивал эту заглушку, — Журавлёв проводит пальцем по резьбе, счищая воду и мелкую грязь. — Федя знает лодки и узлы, а я знаю этот мешок. Если пустить резьбу косо, будем качать воздух наружу. Сейчас у меня обе руки ещё чувствуют витки.

— Твоя работа. Ставь.

Тимка промывает металлическую горловину морской водой, вытирает её внутренней стороной воротника и медленно вворачивает штуцер. На первом обороте останавливается, возвращает назад.

— Не пошло, — говорит он так, словно отвечает рации. — Слышу перекос. Ещё раз. Федя, держи борт неподвижно, он мне резьбу качает.

— Я держу, это самолёт качает.

— Тогда ругай самолёт, а не меня. — Тимка прижимает горловину коленом, ловит начало витка. — Теперь пошло ровно. Один оборот, второй… до упора не тяну, прокладку срежу. Подай мех.

Федя подсовывает ладонь под нижнюю дощечку. Правая рука у него почти не поднимается, поэтому Тимка привязывает верхнюю часть насоса короткой лентой к его предплечью.

— Давишь вниз левой, поднимаешь предплечьем обе створки, — объясняет Журавлёв, показывая один ход. Воздух с шорохом уходит в серую складку. — На обратном движении слышишь клапан? Вот этот щелчок означает, что взял новую порцию. Если щелчка нет, остановись, иначе мнёшь мех впустую.

— Слышу, — отвечает Федя и начинает качать. Первый ход выходит коротким, второй полным. — Ты считай щелчки, радист. Я руками считать буду.

— Я в эфире голоса считал, а теперь считаю твоё пыхтение. Повышение по службе.

— Досчитаешь до лодки — получишь право сидеть в ней одним боком.

Воздух медленно меняет бесформенную ткань. Сначала поднимается ближайший баллон, толстый, мягкий. Литвинов проводит по нему здоровой ладонью, выталкивает складку к носу лодки. Ветер хлопает дном. Я держу привязной ремень, обведённый вокруг основания антенны, и слежу за самолётом.

Нос уже полностью ушёл. Вода покрывает место моей кабины. Левое крыло, на котором мы сидим, опускается с каждым ходом меха; между гребнями поверхность металла появляется, на гребне исчезает до середины. Я приказываю закончить баллон здесь: на воде насос захлестнёт, а горловину забьёт грязью. Тимка ставит Феде предел в двенадцать движений и забирает мех, сохраняя его левую руку для леера. Литвинов принимает смену ногой: пяткой давит верхнюю дощечку, здоровой рукой поднимает ремешок. Порезанная кисть остаётся прижатой к груди.

На третьем ходе дальний угол лодки заворачивается внутрь. Федя ложится на крыло, дожидается, пока гребень сойдёт с плеч, и вытягивает складку. Только после этого разрешает продолжать. Носовой баллон поднимается ровнее. Костенко уже распределяет людей: Литвинов с раненой ладонью и Тимка с насосом войдут внутрь, Павел останется снаружи у кормы, сам Федя — у носа, заранее обвязанный поперёк груди.

— Ты не умеешь плавать и всё равно назначаешь себя в воду, — говорю я, удерживая ремень лодки.

— Именно поэтому назначаю способ раньше, чем крыло уйдёт, — Федя проверяет свободный конец на ощупь. — Снаружи я вижу, как нос входит в гребень, и остаюсь полезным. Внутри первым буду только занимать место и ждать чужих рук. Свяжите меня с лодкой — тогда вода не заберёт, а работу я сделаю сам.

Я принимаю его порядок до спуска, оставляя за собой право изменить его по остойчивости. Тимка освобождает пережатый сапогом шланг; ход меха сразу становится полным. Литвинов молча считает качки, Федя разглаживает растущий борт и готовит линь.

Каждый щелчок клапана отнимает у машины несколько секунд и отдаёт их лодке. Мне достаётся самая простая работа — удерживать ремень и считать, сколько самолёта осталось. Эта простота болезненнее командования. Я сижу на машине, которую поднял в воздух после честного предупреждения Трофимова, и вижу, как трое людей превращают минуты её плавучести в собственный выход.

Стружка на ногте ничего не доказывала о точной причине отказа. Правый мотор мог погибнуть от перегрева, повреждения после огня, потери масла, от нескольких причин разом. Диагноз ушёл под воду вместе с капотом. Моё знание уже не стало точнее. Зато решение было точным: я разрешил вылет, зная, что техник за машину не ручается. Сейчас море не требует объяснения. Оно берёт металл.

— Командир, вы ремень пережали, — Федя касается моей руки. Пальцы побелели вокруг мокрой ленты. — Ослабьте на ладонь. Лодка привязана двумя концами, не улетит. Нам ваши кисти понадобятся.

Я разжимаю хват. Кровь возвращается в пальцы колючей болью.

— Ослабил. Следи за носом лодки.

— Слежу. И за вами тоже. Вы в воду пойдёте не прыжком: спустим поперечный конец под мышки, Аркаша и Тимка примут с лодки. Правую ногу я поддержу снизу, чтоб она не ударилась о крыло.

— Сначала спускаем тебя.

— Сначала спускаем лодку, — Федя подтягивает наружный леер, проверяя каждый узел. — Потом спорим о людях. Пока спорить не о чем.

— Последний ход, — объявляет Тимка. Литвинов давит пяткой. Борт выпрямляется, швы натягиваются. Журавлёв отсоединяет трубку, быстро закрывает горловину заглушкой и проводит по ней пальцем. — Держит. Слышите? Шипения нет. Теперь мех остаётся внутри, клапан сверху. Если лодка смягчится, докачаем.

— Проверим не ушами, а весом, — Федя ставит обе ладони на ближний баллон и медленно наваливается. Правая рука подламывается, он переносит нажим на левую. — Борт держит. Дно расправилось. Носовой леер цел. Кормовой короткий, там один узел придётся перевязать до спуска.

— Почему короткий?

— Его не оборвало. Его утром так оставили. — Федя щупает конец и криво улыбается. — Оставил я. Рассчитал, что хватит обнести вокруг крепления. Для четырёх людей мало. Значит, мой нож сейчас исправляет мою утреннюю экономию: сниму длинный ремень с чехла и наращу.

— Шов держишь ты, — говорю я. — Какой узел?

— Встречный, два хвоста оставлю наружу, чтобы глазами видеть, не ползёт ли. Тимка, подсвети огнём с крыла, пока он ещё есть.

Журавлёв прикрывает ладонью глаза и поворачивает ремни к редким отблескам на правом моторе. Федя соединяет мокрую ленту с линём, затягивает узел не рывком, а последовательными короткими движениями. Затем отдаёт конец Литвинову.

— Проверь, штурман. Только раненую ладонь не суй.

— Проверю ногой. — Аркадий наступает на соединение, Тимка тянет свободный конец. Узел не сдвигается. — Держит. Хвосты видны. Если поползёт, метка уйдёт под петлю.

— Теперь у нас три привязи, — Федя раскладывает их на крыле, чтобы ни одна не пересекала другую. — Первая лодка — самолёт, отрежем перед спуском последнего человека. Вторая для меня у носа. Третья для командира у кормы. Аркаша и Тимка внутри держатся за леер, себя к лодке пока не вяжут: если перевернёт, им надо уйти в сторону, а не остаться под дном.

— Я в лодку первым не полезу, — Литвинов поднимает забинтованную тканью руку. — У меня ноги целы. Командир с коленом должен быть внутри.

— Внутри понадобится человек, который распределит вес и будет считать подход волны, — возражает Федя. — Командир сядет не туда, куда лодке нужно, а куда нога пустит. Тогда перекосим борт. Вы сядете у кормы, Тимка у носа, поставите её прямо. Павел и я держимся снаружи, пока вы примете нас по одному.

— Павел замёрзнет быстрее, — Литвинов смотрит на мои губы, словно замечает дрожь, которую я сам стараюсь не чувствовать. — Он уже был по грудь в воде, пока мы шли сюда.

— Мы все мокрые. Разница в минуте, — Федя кладёт ладонь на баллон, и впервые в его голосе появляется не злость, а просьба услышать человека, который знает эту воду телом. — Если сейчас посадить внутрь самого тяжёлого и самого неподвижного, лодка ляжет кормой к волне. Следующая захлестнёт её. Дайте мне поставить её носом и провести первые два гребня. Потом втащим командира с подветренного борта, где вода сама поднимет.

Я смотрю на лодку. Она мала для четверых, но достаточно широка, чтобы двое сидели, пригнувшись, и принимали остальных. Волна идёт наискось к левому крылу. Пока самолёт удерживает нас, спуск кажется простым; стоит отрезать первую привязь, лёгкий резиновый корпус развернёт ветром.

— Делаем по Фединому порядку, — решаю я. — Литвинов и Тимка внутрь. Федя держит нос снаружи, я корму. Первые две волны выравниваем. Затем на малой волне меня втягиваете через подветренный борт, но только если Федя скажет, что остойчивость позволяет. Его принимаем следом или оставляем рядом на отдельной петле, пока лодка не выровняется.

— А если я скажу, что обоих внутрь брать нельзя? — спрашивает Федя.

— Тогда оба остаёмся снаружи, связанные с леером. Внутри двое работают мехом и вычерпывают. Никто не доказывает морю, сколько людей должно помещаться по желанию.

— Вот теперь можно спускать, — Костенко протягивает мне кормовой конец. — Обвяжите поперёк груди под руками. Узел сбоку, чтобы не лежать на нём. Я проверю.

Мокрый линь не слушается онемевших пальцев. Я провожу его под левой рукой, через спину, вывожу под правой. Узел получается слишком высоко и при первом рывке полезет к горлу. Федя наклоняется, переделывает его одной левой.

— Не тяните животом, — говорит он, продевая конец обратно. — Здесь дыхание важнее красоты узла. Петля держит грудную клетку, а свободный хвост идёт к кормовому лееру. Если лодка перевернётся, вы сможете просунуть подбородок под линь и уйти в сторону.

— Ты себе так же сделал?

— Себе ниже, у меня плечи уже. — Он поворачивается, показывая петлю на спине. — Тимка проверил. Правой рукой я сейчас ничего выше пояса не держу, зато левая и зубы при мне.

— Зубами верёвку не держишь ни при каких условиях. Если рука сдаст, ложишь линь на сгиб локтя.

— Согласен. А вы правую ногу не прячьте под лодку. В воде она станет якорем, и при первом рывке вам развернёт колено.

Литвинов садится у края крыла и свешивает обе ноги в море. Планшет он переносит на спину, ремень затягивает под правой подмышкой. Порезанную ладонь держит у груди. Тимка ставит лодку рядом, носом к набегающим гребням, и удерживает её за два леера.

— Аркаша, входишь не сверху, а вдоль борта, — объясняет Журавлёв. Кровь на щеке уже перестала течь сплошной дорожкой, но на каждом движении кожи выступает заново. — Левую ногу через середину, таз сразу на дно. За ближний баллон не тяни, навались грудью и перекатись. Я держу дальний борт.

— У меня левая ладонь порезана, а не голова, — Литвинов примеряется к лодке. — Если я навалюсь грудью, карман с тетрадью окажется в воде.

Глава 4

— Тогда заходи спиной. Я приму за ремень планшета, только скажи, когда переносишь вес.

— На малой волне после этой. Федя, нос удержишь? — Литвинов переносит планшет выше на спину и разворачивается к лодке неповреждённым плечом.

— Держу линь от крыла, а не лодку руками. Она сама встанет. Сейчас большая… прошла. Заходи.

Литвинов поворачивается к лодке спиной, кладёт правый локоть на баллон и переносит одну ногу. Резиновый борт сминается под ним. Тимка сразу подаёт дальнюю сторону вверх, Федя выбирает носовой конец. Штурман опускает таз на дно, успевает поставить вторую ногу внутрь до следующего гребня. Лодка качается, зачерпывает немного воды, но выравнивается.

— Внутри, — докладывает Литвинов, устраиваясь ближе к корме. — Борт подо мной мягче, чем был на крыле.

— Потому что вы на нём сидите, — Тимка нажимает ладонью у клапана. — Давление держит. Сдвиньтесь к середине на ширину сапога, не больше. Дальний край приподнимется.

— Сдвинулся. Тетрадь выше воды. Правой рукой держу леер. К приёму следующего готов.

Тимка собирается войти следом, но останавливается и ощупывает свою щеку. На пальцах остаётся кровь.

— Глаз начал слезиться, — говорит он, моргая в ветер. — Вижу лодку чётко, а огонь справа раздваивается. Может, от дыма.

— Повернись левым глазом к Феде, — прошу я. — Костенко, сколько пальцев?

Федя поднимает руку в тусклый отблеск от крыла, сперва растопыривает три пальца, затем складывает два и кулак.

— Три, — отвечает Тимка. — Теперь два. Теперь кулак. Не делайте из моей рожи отдельное дело, я в лодку сяду и перестану смотреть на огонь.