Дж. Кеннеди - жив!

Глава 1

Выключение

Майор ФСБ Алексей Владимирович Павлов умер тихо, в собственном кабинете на Старой площади, за неделю до пенсии. Не от пули, не от яда шпиона времен новой холодной войны, а от банального, внезапного разрыва сердца. Одна секунда — он склонялся над папкой с грифом «Хранить вечно», разбирая перед сдачей архивы легендарного управления «С» (нелегалы). Взгляд зацепился за пожелтевшую фотографию: худой молодой человек с пустым взглядом на фоне индустриального пейзажа Минска. Подпись: «ОСВАЛЬД, Ли Харви. Объект наблюдения, 1960». Следующая секунда — острая, жгучая боль в груди, мир поплыл, потемнел и схлопнулся в точку.

А потом — хаос. Не тишина и не свет, а какофония чужих ощущений. Холод линолеума под щекой. Едкий запах дешевого советского дезинфектанта, смешанный с ароматом борща из столовой. Гулкий звук женских голосов на непонятном, но смутно узнаваемом языке. И всепроникающая, унизительная слабость. Словно его, опытного оперативника, вывернули наизнанку, обнажив все нервные окончания.

Инстинкт профессионала сработал раньше сознания. Не двигаться. Не открывать глаза. Слушать. Оценить.

«…откачали, слава богу. Дурачок американский. Целую пачку «Этаминала-натрия» глотнул. Спасибо, горничная вовремя ключ выпросила…»

Русский язык. Советский, с легким акцентом. Медсестры. «Американский»… Таблетки…

Обрывки памяти, не его, начали вонзаться в мозг, как осколки стекла. Позорное увольнение из морской пехоты… Долгое, утомительное плавание на грузовом судне… Вручение паспорта в советском посольстве… И наконец — холодный кабинет в ОВИРе, безразличное лицо чиновника: «В гражданстве СССР вам отказано, товарищ Освальд. Выезжайте обратно в срок».

Освальд. Ли Харви Освальд.

Имя ударило, как разряд тока. Павлов знал это имя. Он изучал его дело не как оперативник, а как историк-любитель, пытаясь разгадать старую загадку, которая не давала ему покоя. И теперь он был внутри него. Внутри этого нервного, неуравновешенного юноши, лежащего на больничной койке где-то в Москве, в октябре 1959 года.

С трудом, преодолевая тошноту и головокружение, Павлов заставил веки приподняться. Потолок был выкрашен дешевой голубой краской. В углу паутина. Он повернул голову — тело отозвалось вяло, мышцы не слушались. В дверном проеме, куря и о чем-то перешептываясь, стояли две санитарки в белых халатах. За окном — серое московское небо и типичный сталинский ампир.

Операция провалена. Внедрение… самое глубокое из возможных. Без легенды, без подготовки. Тело — слабое, травмированное, с химической интоксикацией. Идентичность — самоубийца-неудачник, под колпаком КГБ с первого дня. Цель… Какая, к черту, цель?

Но старый мозг майора уже анализировал, отбрасывая панику. КГБ. Они его уже взяли в работу. После такой истории — обязательно. Значит, скоро будет контакт. Следователь или вербовщик. Надо готовиться. Он больше не майор Павлов. Он Ли Харви Освальд. Неудачник. Маргинал. Но выживший. И этот выживший должен вести себя… правильно.

Павлов сглотнул. Горло болело от желудочного сока и таблеток. Он поднял руку — тонкую, жилистую, не его руку — и слабо постучал костяшками пальцев по железному бортику койки.

Санитарки обернулись.

— О, очнулся наш американец! — крикнула одна из них, беззлобно. — Натерпелся, дурачок?

Павлов открыл рот. Голос, который прозвучал, был чужим, сиплым, с сильным американским акцентом, но говорил на чистом, пусть и простом, русском:

— Вода… Пожалуйста.

На лицах медсестер отразилось изумление. Они знали из бумаг, что он учил русский в армии, но такого не ожидали. В их взглядах Павлов-Освальд увидел первую крошечную победу. Несоответствие. Первый штрих к новой легенде, которую ему предстояло выстроить поверх старой.

Пока одна из санитарок пошла за водой, он закрыл глаза, отгораживаясь от мира.

Итак, Освальд. Ты хотел остаться в СССР и стать гражданином. Теперь ты — его гражданин поневоле. В самом центре твоего личного ада. И моей тюрьмы.

Но у меня есть то, чего не было у тебя. Я знаю твое будущее. Я знаю, что 22 ноября 1963 года в Далласе ты должен убить президента. И я знаю, что сделаешь это не ты. Потому что теперь здесь я. И я буду стрелять совсем в другую цель.

Он сделал первый глубокий вдох в своем новом, хрупком теле. Началась самая важная операция его жизни. Операция по спасению Джона Кеннеди и изменению хода истории. И первым шагом было… выжить в советской больнице и дождаться своих новых «кураторов».

Вода оказалась теплой и невероятно вкусной. Он пил маленькими глотками, чувствуя, как сила, капля за каплей, возвращается к нему. Не физическая — моральная. Он был майором Павловым. Он был агентом в самом сердце мировой загадки. И игра уже началась.

Ну и как положено - в палату к «Освальду» приходят двое в штатском — капитан КГБ и психолог. Они начинают допрос, маскирующийся под беседу. Павлов должен решить: играть ли сломленного дурачка или показать неожиданную собранность, чтобы заинтересовать их иначе? Он, оставшись один, пытается восстановить в памяти все, что знал об Освальде: даты, имена, места. Павлов решает вести мысленный «досье» на самого себя, фиксируя нестыковки между своими знаниями и реальностью 1959 года.

Первая развилка: Ему объявляют решение: его отправят в Минск, на завод «Горизонт», под надзор. Павлов понимает — это его шанс. В провинциальном Минске за ним будет меньше внимания, чем в Москве. Он может начать готовиться. Но как? Попытаться установить контакт с резидентурой КГБ как коллега? Или залечь на дно и копить силы?

Часть 1. Глубокое погружениеГоды 1960-1961, Минск, стали для сознания майора Павлова, запертого в теле Ли Харви Освальда, временем мучительной адаптации и титанической внутренней работы. Система, в которую он попал, оказалась и знакомой, и чудовищно искаженной. Он был не оперативником на задании, а объектом наблюдения, подопытным кроликом в аквариуме, где каждое движение фиксировалось.Его определили на завод радиоизмерительных приборов «Горизонт» токарем-револьверщиком 2-го разряда. Квартиру — однокомнатную, но отдельную, что было роскошью для одинокого молодого рабочего, — дали в новом доме на ул. Коммунистической. Павлов мгновенно оценил ситуацию: жилье, без сомнения, было «под колпаком». Прослушка, а возможно, и скрытые камеры. Соседи — осведомители. Его новый мир был аккуратно выстроенной клеткой.Первая встреча с куратором из Комитета произошла на второй день после заселения. К нему подошел невысокий, безукоризненно вежливый мужчина лет сорока, представившийся Анатолием Степановичем, сотрудником общества «Дружба». Он говорил мягко, интересовался бытом, здоровьем, предложил помощь с оформлением документов. Но глаза у него были стальные, всевидящие. Павлов, действуя как профессионал, сразу распознал в нем офицера 4-го Управления (внешняя контрразведка), отвечающего за наблюдение за иностранцами.

— Ли, вы нас очень удивили, — сказал как-то Анатолий Степанович во время одной из их «дружеских» чаепитий. — И русский ваш стал куда лучше, и с коллегами по цеху вы как-то сразу... нашли общий язык. Для человека, пережившего такой стресс, это необычно.

Павлов-Освальд сделал наивное лицо, тщательно копируя манеру речи оригинала из обрывочных воспоминаний.— В Америке я всегда чувствовал себя одиноко. Здесь... здесь я почувствовал, что людям есть до меня дело. Я хочу стать полезным. Работа на заводе — это честь.Это была тонкая игра. Он не мог имитировать полную психологическую разбитость Освальда — это сделало бы его бесполезным овощем, за которым просто наблюдают. Но и проявлять несвойственную маргиналу собранность и проницательность было смертельно опасно. Он избрал роль «перерождающегося»: травма попытки самоубийства, мол, перевернула его, заставила ценить жизнь и новую родину. Он демонстрировал умеренный энтузиазм, усердие на работе, изучал не только русский, но и белорусский язык, читал газету «Звязда». Это вызывало подозрения, но и порождало любопытство. «Что, если этот неуравновешенный американец и вправду может стать советским человеком?»Внутренне же Павлов вел двойную жизнь. Ночью, приглушив радио, он тренировал тело. Оно было хилым, координация — ужасной. Он начинал с отжиманий и приседаний, доводя мышцы до дрожи. Купил в магазине «Спорттовары» гирю и эспандер. Физическая слабость была его главным врагом. Параллельно он «прокачивал» память Освальда. Сидел над блокнотом (зная, что его периодически читают) и записывал обрывки стихов, чертил схемы радиоприборов с завода. А в уме, поверх этих записей, выстраивал хронологическую сетку будущего.1961, апрель. Знакомство с Мариной Прусаковой. Женитьба.1962, июнь. Возвращение в США. Форт-Уэрт, потом Даллас.1963, весна. Заказ винтовки Carcano под псевдонимом.1963, октябрь. Поездка в Мексику, советское и кубинское посольства.1963, 22 ноября. Даллас. Школьное книгохранилище.

Он знал даты, но не знал механизмов. Кто стоял за всем? В его прошлой жизни версий было десятки. Теперь ему нужно было вычислить истинных кукловодов, имея в распоряжении только себя, ограниченные ресурсы и тотальную слежку.

Развилка: Контакт. Павлов понимал, что без связей, без информации он слеп. Но выйти на настоящую резидентуру КГБ в Минске, раскрыв свою суть? Это означало попасть в жернова машины, которая либо объявит его сумасшедшим, либо начнет бесконечные проверки, либо — что хуже всего — решит использовать в какой-то своей игре, полностью подчинив его волю. Он не мог довериться системе, частью которой когда-то был.Решение пришло неожиданно. На заводе был кружок фотолюбителей. Павлов записался туда. Старостой кружка оказался немолодой, мастеровитый слесарь по имени Игнат. Говорил он мало, с легким акцентом (Павлов уловил прибалтийские нотки), но в фотоделе был виртуозом, особенно в проявке и печати. Как-то раз, задерживаясь в затемненной лаборатории, Павлов заметил, как Игнат ловко, почти не глядя, заряжает пленку в кассету в полной темноте. Движения были слишком быстрыми, слишком автоматическими для любителя. Это был навык, отточенный годами практики, возможно, в полевых условиях.

Павлов решился на осторожный зондаж. Он начал задавать вопросы не о технике, а о композиции, о том, как передать «настоящую правду» кадра, как скрыть одно и подчеркнуть другое. Их беседы стали напоминать обмен профессиональным жаргоном. Однажды, глядя на отпечатанную Павловым мрачноватую фотографию заводской трубы, Игнат сказал, не глядя на него:

— Тень-то ты положил правильно, Ли. Но забыл, что самое главное часто не в кадре, а в том, кто стоит за фотографом. И для чего он щелкает затвором.

Это был сигнал. Павлов молча кивнул. Он не стал лезть дальше. Но канал, пусть потенциальный, был обозначен. Игнат, скорее всего, был «невыездным» нелегалом, «законсервированным» агентом или просто старым чекистом на пенсии, присматривающим за объектом. Но он был профессионалом старой школы. С ним можно было говорить на одном языке. Пока Павлов решил ограничиться этим молчаливым пониманием. Придет время — он сможет передать сообщение.Главное, что заметил наш "Освальд" при попытке задуматься в разговоре с "нужным" человеком о мотивах его сказанных слов, у него в мозгу начинали звучать какие то обрывки чужих мыслей ...

Часть 2. Личная жизнь как оперативная легенда

В апреле 1961 года, в доме отдыха для профсоюзного актива в Минском море, Павлов-Освальд встретил Марину Прусакову. Он был к этой встрече готов интеллектуально, но не эмоционально. Он видел ее фотографии в деле, изучал биографию. Но живая девушка с острым, немного насмешливым взглядом и поразительной внутренней силой оказалась совсем другой.Оригинальный Освальд видел в ней красивую экзотику, объект для обладания. Павлов же, с первого взгляда, увидел сложного человека. Сироту, выросшую в строгости у дяди-полковника, мечтавшую о яркой жизни и боявшуюся этой мечты. Он понимал, что брак с ней — ключевая часть его легенды. Это сделает его менее подозрительным в глазах КГБ, «привяжет» к СССР. Но он также понимал, что не может использовать ее просто как ширму. Его профессиональная холодность столкнулась с щемящим чувством вины и неожиданной, глубокой симпатией.Их свидания были странным дуэтом. Павлов, играя роль застенчивого, немного неуклюжего иностранца, слушал, как Марина говорит о медицине (она работала фармацевтом), о поэзии, о своем страхе перед обыденностью. Он улавливал в ее словах тоску по чему-то большему. И в эти моменты его осторожность давала трещину. Он начинал говорить не как Освальд, а как начитанный, умный человек, способный понять ее тоску. Он цитировал не Маркса, а Бродского (еще молодого, неизвестного) или рассказывал о нью-йоркском Музее современного искусства. Ее глаза в такие мгновения загорались любопытством.

— Откуда ты все это знаешь, Ли? Ты же говорил, что у тебя образование всего девять классов.

— Я... много читал, — тупил Павлов, ловя себя на ошибке. — В морской пехоте была библиотека.

Он женился на ней, потому что так было надо. Но к своему ужасу обнаружил, что женился и потому, что хотел. Она стала его якорем в этой безумной реальности, единственным живым, подлинным существом, не связанным с заговорами и слежкой. И это было опасно. Любовь ослепляет, делает уязвимым. Однажды ночью, когда Марина спала, положив голову ему на плечо, он лежал и смотрел в потолок, ощущая тяжесть грядущих лет.Я должен вернуться в Америку. Я должен пойти на встречу с убийцами. И мне придется вести туда ее, зная, что там ее ждут допросы, позор, жизнь вдовы президентского убийцы. Если я проиграю.Он начал готовить ее. Осторожно, исподволь.

— Марина, Америка — сложная страна, — говорил он, гуляя с ней по парку Горького. — Там много разных людей. И много... злобы. Если мы когда-нибудь поедем, тебе нужно быть готовой ко всему.

— Ты что, собираешься обратно? — насторожилась она.

— Нет, нет, — быстро отвечал он. — Но мир меняется. Никто не знает, что будет завтра. Просто помни: что бы ни случилось, что бы ни говорили обо мне... ты должна верить своим глазам. А не газетам.

Он завел себе фотоаппарат «Зоркий» и настойчиво учил Марину фотографировать. «Это твои глаза на мир, — говорил он. — Умение запечатлеть момент может быть важнее слов». Он учил ее обращать внимание на детали: номера машин, лица в толпе, время на часах на случайных снимках. Он готовил ее не к жизни с иностранным мужем, а к роли невольного свидетеля и хранителя доказательств.

Часть 3. Раскол и отъезд. 1962 год.

Павлов почувствовал, что почва под ногами начинает меняться. Наблюдение за ним стало менее пристальным. Анатолий Степанович все чаще говорил о «трудовых успехах» и все реже — об идеологии. В воздухе витало решение. Система, пронаблюдав его два с половиной года, сделала вывод: американец усреднился. Он не стал примерным коммунистом, но и угрозы не представляет. Скорее, обуза.В это же время в мозгу Павлова начали всплывать настоящие, неконтролируемые воспоминания Освальда. Вспышки ярости от бессилия. Тоска по Америке, по ее банальной, но такой недоступной нормальности — гамбургерам, джазу, широким улицам. Эти чувства накатывали волнами, смешиваясь с его собственным холодным расчетом, создавая мучительный внутренний конфликт. Он ловил себя на том, что кричит на Марину из-за разбросанных вещей, а через минуту, в ужасе от своей несдержанности, молча мыл пол. Это была не игра. Это была гражданская война внутри одной души.Он понял, что это — его шанс. Он сознательно дал волю этим демонам. Начал жаловаться на быт, на «заскорузлость» советской жизни, на ограничения. Он устроил на работе несколько мелких скандалов. Он написал в посольство США отчаянное письмо с просьбой о возвращении. Он играл в разочарование, и игра была тем убедительнее, что наполовину состояла из правды.

В мае 1962 года его вызвал Анатолий Степанович. В его кабинете висел портрет уже не Сталина, а Хрущева.

— Ну что, Ли, — сказал куратор без предисловий. — Надоело мы с тобой друг другу? Хочешь обратно, к капитализму?

Павлов-Освальд опустил голову, изображая стыд и упрямство.— Я... я ошибся. Здесь не та жизнь. Я хочу домой.

— Домой? — Анатолий Степанович усмехнулся. — Ты уверен, что они тебя там с распростертыми объятиями ждут? Морской пехотинец-перебежчик? Ты для них — предатель.

— Я готов ко всему, — мрачно проговорил Павлов, и это была чистая правда.Решение было принято быстро. СССР был не прочь избавиться от потенциально проблемного иностранца. Через месяц визы были готовы. В последний вечер перед отъездом Павлов пришел в фотокружок попрощаться с Игнатом. Тот молча пожал ему руку. В рукопожатии был жесткий, быстрый толчок — пальцы Игната на долю секунды сложились в определенную, узнаваемую Павлову конфигурацию. Старый шифр, означавший: «Понимаю. Удачи». В ладони Павлова осталась крошечная, холодная металлическая капсула-контейнер. Без слов, не глядя, он переложил ее в карман. А в мозгу возникли слова: "Давай, дорогой товарищ, удачи тебе там!"

Дома, запершись в ванной, он вскрыл капсулу. Внутри лежала свернутая в трубочку микропленка и клочок бумаги с одним словом, написанным химическим карандашом: «ДОВЕРЯЙ». На пленке, как позже выяснил Павлов, проявив ее в самодельном растворе, были два адреса в Нью-Йорке и телефонный номер в Новом Орлеане с пометкой «в случае крайней необходимости». Это была не сеть КГБ. Это была сеть старых, «заснувших» нелегалов, возможно, лично знавших Игната. Людей вне официальных структур, живущих своей жизнью. Последний подарок от профессионала профессионалу. Павлов сжег бумажку, а пленку спрятал в двойном дне своей бритвенной ручки.

22 июня 1962 года

Ли Харви Освальд с женой Мариной и годовалой дочерью Юной вылетели из Минска в Москву, а оттуда — в Амстердам, на борту теплохода «Маастрихт», направлявшегося в Нью-Йорк. Стоя на палубе и глядя на исчезающий в тумане берег, Павлов чувствовал не облегчение, а леденящий холод. Клетка сменилась минным полем. В США его ждали не дом и семья, а поле битвы, где противник был невидим, а союзников не существовало. Его единственным оружием было знание будущего, которое с каждым днем становилось все менее надежным. И тихая, непоколебимая решимость в сердце Марины, которая, сама того не ведая, уже стала его первой и единственной сообщницей.Его миссия вступала в свою главную фазу. Театр действий менялся. Но цель оставалась прежней: найти тени, сговаривающиеся об убийстве президента, и сделать так, чтобы 22 ноября 1963 года в Далласе прогремел не триумфальный для них залп, а первый выстрел в грядущей войне, которую они проиграют, даже не начав.

Глава 2

Фантомные частоты

Способность открылась не сразу и не полностью. Сначала это были смутные ощущения, которые Павлов-Освальд списывал на интуицию профессионала или на хаос чужой памяти в своей голове. В переполненном цеху он вдруг чувствовал укол раздражения в спину, оборачивался и встречал взгляд мастера Андрея Петровича, думавшего в этот момент: «Опять этот американец тупит у станка, как будто не работу делает, а о вечном размышляет». Но мысль звучала не внутри его сознания, а как будто накладывалась поверх реальности, тихим, чужим голосом, идеально синхронно с движением губ мастера.

Потом стало случаться чаще. В очереди за хлебом он поймал волну презрительной мысли продавщицы: «И этих тоже к нам понаехало, шпионов под видом рабочих». В парке, проходя мимо молодой пары, уловил обрывок: «...сказать ему про ребенка сейчас или после отпуска?..»

Это было не чтение мыслей в чистом виде. Это было подслушивание на частоте, которую он не мог выключить. Мысли приходили неупорядоченно, чаще всего — сильные, эмоционально заряженные: страх, злость, похоть, беспокойство. Спокойные, логичные размышления пробивались реже, словно шепотом. И, что было хуже всего, способность работала непредсказуемо. Иногда он мог ясно «слышать» человека за пять метров, иногда не улавливал ничего от того, кто сидел рядом. Контроля не было. Только хаос чужих душ, врывающийся в его и без того переполненный череп.

Первой настоящей пыткой стал визит Анатолия Степановича. Куратор пришел с проверкой жилищных условий, но его истинная цель, как громко и ясно услышал Освальд, звучала так: «Проверить, не начал ли наш перебежчик готовить себе черный ход. Искать в квартире следы шифров, тайники, второе дно. И понять, его депрессия — игра или нет».

Павлов заставил себя улыбаться, суетиться с чаем, мысленно выстраивая барьер. Он думал о токарном станке, повторял про себя таблицу умножения, пытаясь заглушить внешний поток.

— Чай, Анатолий Степанович, пожалуйста. Простите за беспорядок, с малышкой...

— Не беспокойтесь, Ли, — вслух говорил куратор, улыбаясь. А в голове его стучал четкий, холодный монолог: «Беспорядок контролируемый. Книги на видном месте — Маркс, Энгельс, но корешки не потертые, новые. Для галочки. На столе чертеж детали... Но карандаш лежит слишком параллельно краю листа. Аккуратист. Слишком аккуратен для «разочарованного романтика». Интересно.»

— Как настроение? Не тянет обратно, в капиталистический рай? — спросил Анатолий вслух.

— Нет, что вы! — поспешно ответил Освальд, ловя обрывок мысли куратора: «Врет. Врет красиво, но глаза бегают. Чего боится?»

— Просто иногда сны снятся... об Америке, — добавил Освальд, решив сыграть на полуправде.

«Сны. Это уже интереснее. Можно работать с ночными кошмарами, с чувством ностальгии. Раскрутить на откровенность», — пронеслось в голове Анатолия.

— Сны — это важно, Ли. Это наше подсознание говорит с нами. Может, стоит сходить к нашему заводскому психологу? Поговорить.

«Посадить его на кушетку к Смирновой. Та вытянет из него все, что нужно, под видом помощи».

Освальд почувствовал, как холодный пот выступил у него по спине. Психолог был бы катастрофой. Любой профессиональный анализ его inconsistent поведения, его «раздвоения», мог вскрыть все.

— Спасибо, но я не верю в этих... психологов, — сказал он, нарочито грубо. — В Америке это модно, а здесь, я слышал, здоровые люди сами с собой разбираются.

Анатолий Степанович усмехнулся — и вслух, и мысленно: «Испугался. Боится, что вытащат наружу то, что сам скрывает. Отлично. Значит, есть что скрывать. Но не шпионаж... что-то другое. Личное, возможно. Или психическое. Это тоже можно использовать».

Визит, длившийся час, вымотал Освальда как многочасовой допрос под светом лампы. Когда дверь закрылась, он прислонился к косяку, сжав виски. В ушах стоял гул — эхо чужих оценок, подозрений, холодного анализа.

Развилка: Марина.

С Мариной все было и проще, и невыносимо сложнее. Ее мысли не были такими структурированными, как у куратора. Это был яркий, стремительный поток: образы, запахи, обрывки песен, вспышки эмоций. Когда она злилась, в воздухе витал едкий туман раздражения. Когда радовалась — казалось, комната наполнялась солнечным светом, который чувствовал не только он.

Однажды вечером она шила платье для Юны, а он якобы читал газету, наблюдая за ней краем глаза. Ее мысли текли спокойно: «...хватит ли ткани на оборку... завтра на почту за посылкой от дяди... Ли сегодня опять задумчивый, молчит... как его глаза иногда становятся чужими, старшими... страшно... а вдруг он разочаровался во мне? Вдруг я ему не нужна?..»

Последняя мысль пронзила его острой болью — не своей, а ее. Он не выдержал, отложил газету.

— Марина.

— Что? — она вздрогнула, уколола палец и сунула его в рот.

— Я... я никогда в тебе не разочаруюсь. Ты мне очень нужна. Ты и Юна — все, что у меня есть по-настоящему.

Она широко раскрыла глаза, и в них плеснулись слезы. Но не от боли. В ее мысли ворвалась паника: «Откуда он знает? Я же ничего не сказала! Он читает мои мысли? Это... это ненормально!»

— Я... я просто вижу по твоему лицу, — поспешил он сказать, понимая, что совершил ошибку. — Ты сегодня все вздыхаешь. Думал, может, я в чем-то виноват.

Паника в ее мыслях немного улеглась, сменившись стыдливым облегчением: «Дура я, дура. Конечно, он просто внимательный. Какой там чтение мыслей... сказки».

— Не виноват, — прошептала она. — Просто иногда кажется, что ты где-то далеко. Даже когда тут.

Он подошел, обнял ее. Прикосновение усилило связь. Ее мысли смешались с его собственными: поток нежности, страха, усталости, надежды. Он чувствовал вес ее одиночества, ее детские мечты о принце, которые теперь были связаны с ним, этим странным, закрытым американцем. И в этом потоке он с ужасом осознал, что любит ее. Не как оперативник любит свое прикрытие. А как человек — другого человека. Это открытие было страшнее любого заговора.