- -
- 100%
- +
— Повзрослел, наверное.
— А мне можно повзрослеть с тобой?
Я рассмеялся.
— Ты и так взрослеешь. Каждый день. Не торопись только.
— Почему?
— Потому что детство — это счастье. Потом такого не будет.
Он задумался над моими словами, потом тряхнул головой.
— А я всё равно хочу скорее вырасти. Чтобы с тобой везде быть. Чтобы помогать тебе.
— Будешь, Саша. Обязательно будешь. Мы вместе всё сделаем.
Мы ехали по аллее, ветер шумел в кронах, где-то вдалеке лаяли собаки. Идиллия, покой, мир.
Я знал, что это ненадолго. Через год грянут скачки. А через два года начнутся студенческие волнения. Потом — Польское восстание. Потом — покушения на отца. Потом — война с Турцией. Потом...
Стоп. Не думать об этом сейчас. Сейчас — осень, парк, брат рядом. Жизнь прекрасна.
— Саша, — сказал я. — А ты веришь, что можно изменить судьбу?
— Судьбу? — переспросил он. — Не знаю. Маменька говорит, что судьба от Бога. Значит, нельзя.
— А если попробовать?
— Зачем?
— Чтобы спасти кого-то. Чтобы сделать мир лучше.
Саша посмотрел на меня серьёзно.
— Ты хочешь кого-то спасти, Никса?
— Может быть. Себя. Тебя. Всех.
— Тогда давай попробуем, — просто сказал он. — Вместе.
Я кивнул. Вместе — это хорошо. Вместе легче.
---
Русская словесность с Гротом оказалась неожиданно увлекательной. Яков Карлович Грот — филолог, профессор, человек, который знал о русском языке всё. Он пришёл ко мне в комнату после обеда, и мы устроились в креслах с книгами.
— Сегодня, ваше высочество, мы поговорим о Пушкине, — начал Грот. — Что вы думаете о нём?
Я чуть не рассмеялся. Что я думаю о Пушкине? Да я наизусть знаю половину его стихов, цитирую в разговорах, использую в диссертации. Но здесь, в 1859 году, Пушкин — это не школьная программа, а живая память. Он умер всего двадцать два года назад.
— Я думаю, Яков Карлович, что Пушкин — это наше всё, — ответил я. — Он создал русский литературный язык, он показал, что на русском можно писать так же красиво, как на французском или немецком. Он — гений.
Грот улыбнулся.
— Рад слышать это от вас, ваше высочество. Многие молодые люди сейчас увлекаются французскими романами и забывают родную словесность.
— Я не забываю, — сказал я. — Я вообще считаю, что каждый образованный человек должен знать свою культуру. Иначе какой он образованный?
— Совершенно верно. Тогда давайте читать.
Мы читали «Евгения Онегина». Я читал вслух, стараясь не слишком хорошо показывать знание текста — Никса, конечно, должен был учить это, но не настолько же. Грот комментировал, объяснял, вставлял исторические справки.
— Обратите внимание, ваше высочество, на образ Татьяны. Это идеал русской женщины для Пушкина. Верная, честная, глубоко чувствующая, но при этом с твёрдыми моральными принципами.
— Она отказывает Онегину, хотя любит его, — сказал я. — Потому что замужем. Потому что дала клятву.
— Именно. Для Пушкина это важно — честь, долг, верность слову.
— А для вас, Яков Карлович? Это важно?
Грот задумался.
— Для меня — да. Я старой закалки человек. Слово надо держать. Обещания выполнять. Иначе какой ты человек?
— Согласен, — кивнул я. — Только в жизни сложно. Иногда обещаешь одно, а приходится делать другое. Обстоятельства меняются.
— Обстоятельства — да. Но принципы — нет. Если принципы меняются от обстоятельств, значит, это не принципы, а приспособленчество.
Я посмотрел на него с уважением. Человек старой закалки, да. Но с чёткими моральными ориентирами. Таких сейчас мало. И в моём времени было мало. И здесь — тоже.
— Яков Карлович, — спросил я. — А вы учите меня не только языку, но и жизни?
Он улыбнулся.
— Я учу вас думать, ваше высочество. Всё остальное — приложение.
---
Вечером, когда дворец затих, мы с Ольгой устроились в моей комнате. Я достал бумагу, перья, чернила — писчие принадлежности здесь были чудовищно неудобными, но я привыкал. Хотя, кстати, надо "изобрести" стальное перо!
— Начнём с азбуки, — сказал я. — Это буква «А». Видишь?
Ольга склонилась над листом, высунув язык от усердия. Выводить буквы пером оказалось трудно — пальцы не слушались, чернила расплывались.
— Не торопись, — говорил я. — Плавно веди. Вот так.
Она старалась. У неё получалось плохо, но она старалась.
— Ваше высочество, — спросила она вдруг. — А зачем вам это? Я же просто служанка.
— Ты человек, — повторил я. — Имеешь право на грамоту.
— Но другие господа так не думают.
— Другие господа много чего не думают. Это не значит, что они правы.
Она замолчала, обдумывая мои слова.
— Вы странный, ваше высочество, — сказала она наконец. — Добрый странный. Не как все.
— Это плохо?
— Не знаю. Наверное, хорошо.
— Вот и хорошо. Давай дальше. Теперь буква «Б»...
---
Следующие недели пролетели в учёбе. Чичерин гонял меня по истории, заставляя пересказывать целые главы из Карамзина. Победоносцев мучил законоведением, требуя точных формулировок. Грот открывал красоту русского языка. Кавелин — философию, от которой у меня иногда голова шла кругом.
Но самое интересное началось, когда к моему образованию подключился генерал-адъютант граф Строганов. Он отвечал за «практическую часть» — знакомство с реальной жизнью империи.
— Ваше высочество, — сказал он однажды утром. — Сегодня мы едем в город. Без охраны, без помпы. Обычными людьми. Хочу показать вам Петербург, который не видно из окон дворца.
Я обрадовался. Возможность выбраться из золотой клетки — что может быть лучше?
Мы оделись скромно — я в пальто без регалий, Строганов в штатском сюртуке. Вышли через чёрный ход, сели в простую пролётку.
— Куда едем, граф?
— Для начала — на Сенную.
Сенная площадь в те годы была страшным местом. Рынок, толкучка, нищие, воры, пьяные. Мы шли сквозь толпу, и я смотрел во все глаза. Это была не та Россия, которую показывали иностранным гостям. Это была настоящая Россия — грязная, шумная, живая.
— Видите этих людей, ваше высочество? — Строганов кивнул на крестьян в рваных армяках. — Это ваши подданные. Они платят налоги, они кормят страну, они умирают за неё на войне. А живут — вот так.
Я смотрел и запоминал. Грязные дети, играющие в пыли. Женщины с измождёнными лицами. Мужики, торгующиеся за каждую копейку.
— Сколько они зарабатывают? — спросил я.
— По-разному. Рубль в день — если повезёт. А в год выходит рублей двести-триста. Квартира в подвале стоит рублей пять в месяц. Еда — ещё столько же. Посчитайте сами.
Я посчитал. Выходило впритык, без запаса. Одна болезнь — и вся семья нищает.
— А если заболеют?
— Тогда либо богадельня, либо улица. Лекари дороги.
Я молчал, переваривая увиденное. В книгах я читал о бедности крестьян. Но читать и видеть — разные вещи.
— Граф, — сказал я. — Почему мы ничего не делаем? Почему терпим такое?
— Делаем, ваше высочество. Реформы готовятся. Крепостное право отменят. Но быстро не получится. Россия большая, инерция огромная.
— А если быстрее? Если надавить?
— Надавить можно, — согласился Строганов. — Только последствия будут. Крестьяне не готовы к свободе. Они не умеют жить без помещика. Дадут волю — сопьются, разорятся, пойдут по миру.
— Значит, надо учить. Школы строить. Врачей готовить.
— Надо, — вздохнул он. — Но денег нет. Казна пуста. Крымская война всё съела.
Я замолчал. Крымская война — это 1853-1856 годы. Россия проиграла, потеряла флот, потеряла престиж. И теперь расплачивается за это.
— Граф, — спросил я. — А что бы вы сделали, если бы были императором?
Строганов усмехнулся.
— Крамольный вопрос, ваше высочество. Но отвечу. Я бы начал с образования. Потому что тёмный человек — он как зверь. Им легко управлять, но с ним невозможно построить сильную страну. Нам нужны грамотные крестьяне, грамотные рабочие, грамотные солдаты. Тогда и промышленность пойдёт, и армия станет сильнее, и жизнь наладится.
— А земля? Крестьянам землю давать?
— Обязательно. Но не сразу. Сначала — выкупить у помещиков, потом — наделить. Чтобы не было бунтов.
— А помещики не взбунтуются?
— Взбунтуются, — спокойно сказал Строганов. — Но с ними можно договориться. Деньгами, чинами, привилегиями. Они — не враги, они — часть системы.
Мы шли по Сенной, и я смотрел, и запоминал, и думал. В моей голове смешивались знания из будущего и реальность настоящего. Я знал, что крестьянская реформа будет проведена в 1861 году и окажется половинчатой. Я знал, что помещики получат выкуп, а крестьяне — долги на полвека. Я знал, что это приведёт к расслоению, к росту революционных настроений, к бомбам народовольцев.
Но как сделать лучше? Как дать крестьянам свободу, не разрушив страну?
— Ваше высочество, — Строганов тронул меня за плечо. — Пойдёмте дальше. Я покажу вам ещё кое-что.
---
Мы поехали на Выборгскую сторону. Здесь были заводы — Путиловский, Балтийский, другие. Чёрные корпуса, трубы, дым, грохот машин. Рабочие выходили сменой — чумазые, усталые, молчаливые.
— Посмотрите на них, — сказал Строганов. — Это новая Россия. Не крестьяне, а пролетарии. Они не имеют земли, не имеют скота, не имеют дома. У них только руки. И если они останутся без работы — пойдут на улицу. А если их будет много — пойдут на баррикады.
Я смотрел на рабочих. Они проходили мимо, не обращая на нас внимания — два господина в штатском никого не интересовали.
— Сколько они получают? — спросил я.
— Рублей двадцать в месяц. Квартира — три-четыре. Еда — ещё десять. Остаётся на водку и на семью.
— А условия? Безопасность?
Строганов поморщился.
— Плохие условия. Травмы частые. Компенсаций почти нет. Заменили — и работай дальше.
— Это же безобразие, граф!
— Это жизнь, ваше высочество. Так везде. В Англии ещё хуже, там детей на фабриках морят. Мы хотя бы по воскресеньям не работаем.
— А надо менять. Законы писать об охране труда, о страховании, о пенсиях.
Строганов посмотрел на меня с удивлением.
— Откуда у вас такие мысли, ваше высочество?
— Из книг, граф. Из книг западных философов. И из здравого смысла. Если не заботиться о рабочих, они взбунтуются. А бунтовать им нечего терять — только цепи.
— Вы цитируете Маркса? — нахмурился он.
— Я цитирую здравый смысл, — твёрдо сказал я. — Маркс тут ни при чём. Просто если человеку нечего есть, он пойдёт грабить. Это биология, а не политика.
Строганов долго молчал, обдумывая мои слова.
— Вы необычный молодой человек, Николай Александрович, — сказал он наконец. — Ваши мысли опережают время.
— Может быть, — согласился я. — Но время не ждёт. Если мы не сделаем реформы сейчас, их сделают потом, но кровью.
— Вы так думаете?
— Я знаю, граф. Я это знаю.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал.
Мы вернулись во дворец под вечер. Я был вымотан, но доволен. Увиденное дало мне больше, чем месяцы учёбы. Я понял, с чем мне придётся иметь дело. И понял, что работа предстоит огромная.
---
Ольга ждала меня в комнате с ужином. Я сел за стол, но есть не хотелось — перед глазами всё ещё стояли лица рабочих и крестьян.
— Ваше высочество, вы нездоровы? — обеспокоенно спросила она.
— Здоров, Оленька. Просто задумался.
— О чём?
— О людях. О том, как они живут.
Она вздохнула.
— Тяжело живут, ваше высочество. Я знаю. Мои родители так живут. В деревне — ещё хуже, чем в городе. Но там хоть земля своя, а здесь — только работа.
— А ты хотела бы вернуться в деревню?
Она покачала головой.
— Нет. Там голодно. Здесь хотя бы кормят и одевают. И вы... вы добрый. С вами хорошо.
Я улыбнулся.
— Спасибо, Оленька. Давай заниматься?
— Давайте, ваше высочество.
Мы сели за буквы. Ольга старалась, выводила кривые линии, пачкала пальцы чернилами. Я смотрел на неё и думал о том, сколько таких Ольг по всей России — безграмотных, тёмных, но хороших людей. Им бы дать образование — они бы горы свернули.
— Ольга, — сказал я. — А хочешь, я тебя не только читать научу, но и считать? И историю расскажу?
— Историю? — удивилась она. — Зачем мне история?
— Чтобы знать, откуда мы пришли. Чтобы понимать, куда идём.
— А вы знаете, куда мы идём?
— Знаю, — честно ответил я. — И хочу, чтобы ты тоже знала. Чтобы вместе идти было легче.
Она посмотрела на меня с благоговением.
— Вы правда думаете, что мы вместе?
— Правда, Оленька. Все мы вместе. Россия — она одна. Или выживем все, или погибнем поодиночке.
Она не поняла, но кивнула. Приняла на веру.
---
Ноябрь принёс новые встречи. В Петербург приехал дядя Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал, глава Морского министерства. Он был либералом, реформатором, человеком, который мечтал превратить Россию в современную европейскую державу.
— Никса! — закричал он, входя в мою комнату. — Вырос-то как! Совсем взрослый!
Я поднялся ему навстречу. Дядя был высок, широкоплеч, с густой бородой и живыми, умными глазами.
— Здравствуйте, дядя.
— Здравствуй, здравствуй. Садись, рассказывай. Чем занимаешься? Что читаешь?
— Учусь в основном. Чичерин, Победоносцев, Грот...
— Победоносцев, — поморщился Константин. — Этот засушит кого угодно. Не слушай его слишком много. Он из хорошего человека сделает церковного сторожа.
Я улыбнулся.
— Я стараюсь слушать всех, дядя. И делать свои выводы.
— Правильно. Умный человек — тот, кто умеет думать сам. Остальные — попугаи.
Он сел в кресло, вытянул длинные ноги.
— Я к тебе с предложением, Никса. Хочу, чтобы ты поучаствовал в работе Морского учёного комитета. Послушал, о чём говорят, вник в проблемы флота. Тебе же скоро принимать решения — надо знать, что к чему.
— С удовольствием, дядя. Когда начинать?
— Завтра в десять. Я пришлю экипаж.
— Буду готов.
Он посмотрел на меня с одобрением.
— Молодец. Не ленишься. Это хорошо. А то много сейчас молодых людей, которые только и знают, что балы да гулянки.
— Мне не до гулянок, дядя. Времени мало.
— Времени всегда мало, — вздохнул он. — Особенно когда дел много. Но ты не торопись. Жизнь длинная, всё успеешь.
Я промолчал. Если бы он знал, как коротка жизнь Никсы в оригинальной истории, он бы так не говорил.
---
Морской учёный комитет заседал в Адмиралтействе. Огромное здание, шпиль, кораблики на фасаде. Внутри — запах чернил, табака и моря.
Я сидел в углу зала и слушал. Говорили о кораблях, о пушках, о броне, о тактике. Обсуждали опыт Крымской войны, где русский парусный флот ничего не мог противопоставить паровым судам союзников.
— Нам нужны новые корабли, — говорил какой-то адмирал. — Броненосцы, мониторы, паровые фрегаты. Пока мы не построим современный флот, мы будем уязвимы.
— Денег нет, — возражал другой. — Казна пуста. А броненосцы — это миллионы рублей.
— А если война? — вскинулся первый. — Если завтра англичане придут к Кронштадту? Чем отбиваться будем?
Я слушал и записывал в блокнот. Всё это мне пригодится. В будущем Россия построит флот, и он будет сильным. Но потом проиграет Цусиму. Потом будет Первая мировая. Потом — революция.
— А что думает молодой человек? — вдруг обратились ко мне.
Я поднял голову. Все смотрели на меня.
— Я думаю, — начал я осторожно, — что флот нужен не только для войны. Флот — это торговля, это влияние, это престиж. Без флота мы не сможем защищать свои интересы ни в Чёрном море, ни на Дальнем Востоке.
— Но денег нет, — повторил кто-то.
— Деньги можно найти, — сказал я. — Например, сократить расходы на сухопутную армию. У нас самая большая армия в Европе, а воевать мы не умеем. Может, лучше иметь меньшую, но профессиональную, а сэкономленное пустить на флот?
В зале повисла тишина. Я понял, что ляпнул что-то не то.
— Ваше высочество, — медленно произнёс один из генералов. — Вы предлагаете сократить армию?
— Я предлагаю подумать о приоритетах, — поправил я. — Флот — это будущее. Армия в её нынешнем виде — прошлое. Но я могу ошибаться, я только учусь.
Константин Николаевич улыбнулся в бороду.
— Смелые мысли, Никса. Продолжай в том же духе. А мы подумаем над твоими словами.
Заседание продолжилось, но я чувствовал на себе косые взгляды. Армейские генералы меня невзлюбили. Флотские — зауважали. Так я начал приобретать первых союзников и первых врагов.
---
После заседания дядя Константин отвёл меня в сторону.
— Ты молодец, — сказал он. — Говорил прямо, без оглядки. Так и надо.
— Я не хотел никого обидеть, дядя.
— Не обидел, а задел. Это разные вещи. Армия привыкла считать себя главной. А флот всегда был на вторых ролях. Но времена меняются. И ты прав — будущее за морем.
— А как же сухопутные границы? — спросил я. — Они же огромные.
— Границы надо укреплять, — согласился он. — Но не миллионом мужиков с ружьями, а крепостями и железными дорогами. Чтобы войска можно было быстро перебросить. А флот — это щит. Без щита нас будут бить, как в Крымскую.
Я кивнул. Логика была понятной.
— Дядя, а вы верите, что Россия может стать морской державой?
— Верю, — твёрдо сказал он. — Если мы построим флот и захватим проливы — Чёрное море станет нашим. Если построим порты на Тихом океане — выйдем в Тихий океан, вообще всё изменится.
Проливы. Константинополь. Мечта России на протяжении веков.
— А если Англия не даст? — спросил я.
— Англия будет мешать, — усмехнулся он. — Всегда мешает. Но мы не одни. У нас есть союзники в Европе. Надо уметь договариваться.
Я слушал и запоминал. Геополитика XIX века была сложной, запутанной, но увлекательной. И я начинал в ней разбираться.
---
Вечера я проводил с Ольгой. Она делала успехи — уже читала по слогам, выводила буквы почти без ошибок. Мы читали вместе — сначала детские книжки, потом стихи, потом даже газеты.
— Ваше высочество, — спросила она однажды. — А почему вы меня учите? Другие господа своих слуг не учат.
— Потому что другие господа — дураки, — честно ответил я. — Они не понимают, что грамотный слуга — лучший слуга. Он понимает, что от него хотят, он может прочитать записку, он может записать распоряжение.
— И поэтому?
— И поэтому, — подтвердил я. — А ещё потому, что ты хороший человек. И заслуживаешь лучшей жизни.
Она покраснела и уткнулась в книгу.
— Вы слишком добрый, ваше высочество.
— Я справедливый, Оленька. Это разные вещи.
Мы читали дальше. За окном шумел ветер, в камине потрескивали дрова. Уютно, тепло, спокойно.
Я думал о том, что такие вечера — это и есть счастье. Маленькое, тихое, но настоящее.
---
Декабрь принёс морозы. Петербург застыл, Неву сковало льдом, по ней уже прокладывали санные пути. Мы с Сашей катались на коньках — он учился, я вспоминал навыки из прошлой жизни.
— Никса, смотри! — заорал он, проезжая мимо на полной скорости. — Я могу!
— Молодец! — крикнул я в ответ.
На льду было много народу — горожане, студенты, даже дамы в шубках. Все веселились, смеялись, наслаждались зимой.
Ко мне подошёл молодой человек в студенческой шинели.
— Ваше высочество, — поклонился он. — Позвольте представиться — Дмитрий Каракозов, студент Казанского университета.
Я замер. Каракозов. Тот самый, который через семь лет выстрелит в моего отца. Почти попадёт. Станет первым из длинной череды террористов.
— Здравствуйте, — сказал я спокойно. — Чем обязан?
— Я хотел выразить вам своё восхищение, — Каракозов смотрел на меня с каким-то странным блеском в глазах. — Говорят, вы интересуетесь положением простого народа. Что выезжаете в город, смотрите, как живут рабочие и крестьяне.
— Интересуюсь, — подтвердил я. — А что в этом удивительного?
— Это удивительно для наследника престола, — сказал он. — Обычно будущие императоры смотрят на народ только с балкона.
— Может быть, поэтому у нас всё так плохо? — спросил я. — Потому что императоры не знают, как живёт народ?
Каракозов удивлённо поднял брови.
— Вы так думаете?
— Я так знаю, — твёрдо сказал я. — Чтобы управлять страной, надо её понимать. А чтобы понимать — надо видеть своими глазами.
Он долго смотрел на меня, потом улыбнулся.
— Вы не такой, как все, ваше высочество. Это хорошо. Может быть, с вами у России есть будущее.
— Спасибо, — сказал я. — А вы чем занимаетесь, Дмитрий?
— Учусь, — ответил он. — И думаю. Много думаю о том, как сделать Россию лучше.
— Думать — полезно, — сказал я. — Только помните: Россия большая, сложная. Простых решений не бывает. То, что кажется правильным в теории, на практике может обернуться катастрофой.
Он нахмурился.
— Вы против перемен?
— Я за перемены, — ответил я. — Но за умные перемены. За постепенные. Чтобы не сломать то, что работает, пока чиним то, что сломалось.