- -
- 100%
- +
Дорога заняла четверо суток. Целая вечность, заключенная в ритмичный стук колёс и бесконечно меняющийся за окном пейзаж. Первый отрезок – до Москвы – прошёл в суматошной, нервной суете. Плацкартный вагон, битком набитый людьми, запахами варёных яиц, колбасы, пота и сигарет. Сергею, в его детском теле, это было диковинкой и приключением. Он с интересом разглядывал попутчиков: усталых, но веселых солдат, едущих в отпуск; шумную семью с грудным ребёнком; двух интеллигентного вида мужчин, что весь путь играли в шахматы на складной доске. Но за этой внешней любознательностью мальчика скрывалось напряжённое, аналитическое внимание взрослого сознания.
Мать всю дорогу не находила себе места. Она то и дело поправляла чемоданы на третьей полке, где в потайном дне лежала их судьба. Её взгляд бегал по вагону, выискивая потенциальную опасность в лице любого человека, который посмотрел на их полку чуть дольше обычного. Её тревога была многослойной, как пирог. Самый нижний, фундаментальный слой – страх за Таньку, младшую дочь, оставленную с бабушкой и дедом. Хотя она доверяла своим родителям абсолютно, материнское сердце не знало покоя. «Как она там? Не плачет ли? Не заболела ли?» – эти вопросы она задавала сама себе по сто раз на дню, тихо, почти беззвучно шевеля губами.
Слой второй – дом.
Их собственный, только-только обустроенный дом, оставленный «без присмотра». Несмотря на обещание соседки, бабушки Маленчихи, присматривать, мать рисовала в воображении мрачные картины: прорвало трубу, забрались воры, случился пожар… Каждый стук колёс, не совпадавший с общим ритмом, заставлял её вздрагивать, как от сигнала бедствия.
И третий, самый острый, пронизывающий все остальные страх – золото. «Не дай Бог!!!» – эта мысль, не озвученная, но читаемая в её широких, испуганных глазах, висела в воздухе плотнее табачного дыма. Каждая проверка билетов проводницей, каждый поход отчима в туалет (оставлявший её одну охранять чемодан), каждый громкий смех или спор в вагоне – всё это казалось ей угрозой, попыткой выведать их страшную тайну. Она почти не ела, спала урывками, просыпаясь от каждого шороха.
Отчим, напротив, внешне был спокоен, даже мрачно сосредоточен. Он вёл себя как человек, взявший на себя ответственность и не позволяющий себе паниковать. Он спал много, ел с аппетитом, изредка перебрасывался с попутчиками парой слов о погоде или урожае. Но Сергей-наблюдатель замечал детали: как крепко, до побеления костяшек, отчим сжимал поручень, когда мимо проходил милиционер; как его взгляд, казалось бы, рассеянно блуждающий по вагону, на самом деле методично сканировал лица, фиксируя, кто и куда смотрит; как он никогда не отходил от полки с чемоданом дальше, чем на два-три шага. Его спокойствие было ледяной коркой над бурлящей бездной стресса. Он был тем самым камнем, на котором держалась вся эта авантюра, и он не мог позволить себе дать трещину.
А Сергей… Сергей за всё это особо не переживал. Вернее, его детское «я» периодически заражалось материнской нервозностью, но взрослое сознание, занимавшее большую часть его внутреннего пространства, оставалось отстранённым, аналитическим. Он смотрел на мелькающие за окном леса, поля, станции с их суетой, и думал. Думал о том, что же всё-таки «переигралось там, наверху».
Эта внезапная новая линия – была ли она задумана заранее? Было ли его возвращение в детство и это путешествие за кладом частью изначального плана Садовника? Или это была его, Сергея, личная инициатива, которая, как камень, брошенный в пруд, создала новые круги на воде судьбы? Он был пассивным наблюдателем, но его знание и его решение рассказать о кладе стали тем самым активным действием, которое изменило течение событий. Получалось, он уже нарушил принцип невмешательства. Он уже был не просто тенью в своём прошлом, а действующей силой.
Но что если так и было задумано? Что если Вышние, или сам Садовник, через сон направили его именно к этому решению? Может, эта «новая линия» и была той самой, единственно верной тропой, которую он должен был протоптать? Аркаим маячил на горизонте его мыслей как конечная, самая важная точка. Клад был лишь разменной монетой, чтобы до неё добраться. Значит, всё это – лишь сложный, многоходовый механизм, созданный для того, чтобы привести Смотрителя в нужное место в нужное время. Эта мысль одновременно успокаивала и пугала. Успокаивала – потому что снимала с него груз ответственности за возможные парадоксы. Пугала – потому что делала его пешкой в игре, масштабы которой он даже не мог охватить.
Ночью, под мерный гул колёс, когда мать на соседней полке наконец впадала в беспокойный полусон, а отчим сидел у окна, куря в темноте, Сергей ловил себя на том, что мысленно обращается к тусклой, едва ощутимой здесь карте мультивселенной в своём сознании. Его собственный мир-сад по-прежнему светился стабильно. Красные маркеры угроз где-то далеко, на «окраинах» карты, не проявляли активности. Но он чувствовал… не изменение, а некую напряжённость. Как будто его нынешние действия, это путешествие во времени и пространстве, создавали едва уловимую рябь на поверхности реальности. Не разрыв, а колебание. Безопасное ли?
В Москве была короткая, но изматывающая пересадка. Час в душном, грохочущем метро с его толчеей – ад для матери, которая вцепилась в отчима одной рукой, а другой – в Сергея, не выпуская из виду чемодан, который нёс отчим. Казанский вокзал поразил Сергея-ребёнка своим шумом, масштабом, императорской архитектурой. Он впитывал впечатления, а взрослый внутри холодно отмечал: «Вот она, нервная система империи. Люди-клетки, несущиеся по предписанным маршрутам». Они влились в этот поток, сели в другой поезд, уже прямой до Чимкента.
Последние трое суток пути были самыми трудными. Первоначальная нервная энергия стала иссякать, сменившись глухой, накапливающейся усталостью. Пейзаж за окном постепенно менялся. Исчезли густые леса и зелёные поля средней полосы. Появились степи – сперва холмистые, с перелесками, потом всё более плоские, безбрежные, выжженные солнцем. Это уже была земля, отдалённо напоминающая ту, из которой они когда-то уехали. Мать, глядя на бескрайние просторы, тихо плакала – то ли от ностальгии, то ли от страха перед будущим.
В эти долгие часы Сергей много говорил с отчимом. Вернее, слушал его. Оказавшись в относительной безопасности (чемодан был под боком, посторонних ушей рядом меньше), отчим стал немного разговорчивее. Он рассказывал о Казахстане своей молодости, о том самом куме Андрее, о его деловой хватке и связях. Рассказы были скупые, без прикрас, но в них проступал контур иной жизни – жизни, где выживал умнейший, где границы закона были размыты, а главной ценностью было слово, данное своему человеку. Отчим, суровый и молчаливый дома, здесь, в поезде, на пути к рискованной сделке, казалось, возвращался к чему-то более древнему, племенному – к законам мужской круговой поруки и взаимовыручки.
– Андрей не подведёт, – говорил он, глядя в степь. – С ним можно дело иметь. Он хоть и хитрый, как лис, но если дал слово – сдержит. А уж продать… продаст. У него там, в Чимкенте, и в Ташкенте люди есть. Богатые люди. Им это золото – как нам пачка папирос. Для коллекции, для подарка… Им не страшно.
Сергей слушал и понимал, что для отчима эта поездка – не просто способ рассчитаться с долгом. Это шанс восстановить свою мужскую состоятельность, доказать самому себе, что он может обеспечить семью, вытащить её из ямы. Золото было для него не просто деньгами. Оно было символом спасения.
А мать всё чаще заговаривала о возвращении.
– Как рассчитаемся с Колей, может, сразу домой? – спрашивала она робко. – И так уж много денег потратили на билеты, на еду в дороге…
– Посмотрим, – уклончиво отвечал отчим, но тут же ловил на себе взгляд Сергея. И во взгляде этом была не детская просьба, а что-то неуловимо взрослое, требовательное. – Посмотрим, – повторял он уже тише.
Сергей-наблюдатель чувствовал, как хрупок их союз, этот треугольник «родители-сын», скреплённый тайной и надеждой. Мать тяготела к безопасности, к привычному, даже если оно было бедным. Отчим мечтал о финансовом освобождении, но дальние поездки были для него непозволительной роскошью. И только он, Сергей, гнал их вперёд, к загадочному Аркаиму, движимый голосом из сна и смутным, но неумолимым чувством долга, идущим из будущего.
На четвёртые сутки, ранним утром, когда за окном поплыли первые, сонные домики окраин, проводница объявила: «Станция Чимкент!» В вагоне поднялась суета. Мать, бледная как полотно, стала судорожно собирать вещи, её руки дрожали. Отчим молча и быстро стащил с полки чемодан, взвесил его в руке – тяжёлый, необычно тяжёлый для своих скромных размеров. Его лицо было каменным.
Сергей же смотрел в окно. Чимкент. Пыльный, солнечный, с плоской, азиатской архитектурой. Запах через открытую форточку был другим – пыль, жар, пряные нотки чужой кухни. Его детское сердце забилось от предвкушения нового города. Взрослый ум констатировал: «Первый этап пройден. Сейчас начнётся самое сложное».
Поезд, содрогнувшись, замер у перрона. Двери открылись, хлынул поток людей. Они вышли, прижавшись друг к другу, на платформу, залитую уже палящим южным солнцем. Отчим огляделся, отыскивая в толпе обещанную фигуру. И увидел. К ним, широко улыбаясь, шёл невысокий, коренастый мужчина в белой рубахе навыпуск и с умными, быстрыми глазами. Кум Андрей.
– Миша, Люда! Здравствуйте, привет, здорово! – его голос был громким, раскатистым, полным искренней, казалось, радости. Он обнял отчима, кивнул матери, потрепал Сергея по голове. – Ну что, дорожные? Устали? Пойдёмте, машина ждёт, правильно сделал что телеграмму отправил.
Их встреча была тёплой, шумной, по-южному гостеприимной. Но Сергей-наблюдатель, глядя в хитрые, всё замечающие глаза Андрея, понял: игра началась. Игра, в которой на кону было их будущее и его, Сергея, миссия. Теперь всё зависело от этого ушлого мужика и от того, удастся ли им, простой рабочей семье, сыграть в чужих, опасных правилах.
Они шли за Андреем по оживлённой улице, и Сергей в последний раз оглянулся на уходящий поезд. Стальные пути, привезшие их сюда, теперь казались нитью, связывающей его с прошлым, с тем летним днём на траве. Впереди же лежала неопределённость: продажа золота, расчёт с долгом и… дорога на север. К Аркаиму. К разгадке.
Глава 4
Глава 4: Бидон для золота и слово кума
Их ждал грузовик ГАЗ-51 с фанерной будкой на полкузова, припаркованный на соседней, пыльной улице. Машина была казённая, с потёртыми номерами автобазы какого-то местного управления. Но дядька Андрей, следуя неписаным, но железным традициям тех мест, сунул «бакшиш» начальству и теперь спокойно использовал её для своих нужд, подрабатывая извозом и перевозкой «особых» грузов. Таковы были реалии жизни в Средней Азии времён «развитого социализма».
P.S. И это не выдумка автора. Сергей, вспоминая уже из своего взрослого будущего, знал, что при Горбачёве знаменитые следователи Гдлян и Иванов, расследовавшие громкое «хлопковое дело», находили и конфисковывали миллионы рублей и долларов, а также бидоны из-под молока, до верха набитые золотыми царскими червонцами и ювелиркой. Автор этих строк был сам знаком с одним из работников той самой прокурорской бригады. Тот, тогда ещё молодой парень, не смог удержаться от искушения, и один трёхлитровый бидончик с золотишком «прилип» к его рукам. От тюрьмы его спас только отец – зажиточный председатель исполкома городка.
Так что Сергей, зная эту историю из первых уст, теперь нисколько не сомневался в возможности нормального, пусть и теневого, сбыта золота. Как любили с иронией говорить местные узбеки, подмигивая: «Мэн хозяин страна». То есть – «я хозяин страны», своеобразный юмор с коммунистическим оттенком, который на деле означал: здесь свои порядки, свои понятия, и советская власть здесь часто оставалась лишь красивой вывеской.
Андрей ловко швырнул их нехитрый багаж в открытый борт, усадил семью в будку на деревянных лавках, сам прыгнул за руль, и грузовик, с грохотом и лязгом, тронулся в путь, поднимая за собой хвост рыжей пыли. Ехали недолго, минут двадцать, через шумные, полные невообразимой для украинского городка жизни базарные улицы, мимо глинобитных дувалов и новеньких пятиэтажек, пока не свернули в тихий переулок, где стояли аккуратные домики с плоскими крышами и густыми виноградниками во дворах.
Дом Андрея был именно таким: неброский снаружи, но внутри – просторный, прохладный, с дорогими по местным меркам коврами на стенах и полу, с массивной резной мебелью. Жена Андрея, полная, добродушная женщина по имени Надя, тут же засуетилась, усаживая гостей за низкий стол – дастархан, уставленный тарелками с лепёшками, сухофруктами, орехами и сладостями. Пахло пряностями, бараниной и свежей выпечкой.
Но всем, включая гостеприимных хозяев, было не до еды. В воздухе висело главное. После обменов первыми людьми, расспросов о дороге, отчим многозначительно переглянулся с Андреем. Тот кивнул, поднялся.
– Пойдём, Миша, посмотрим на твой… груз.
Они вышли в небольшой, глухой сарайчик во дворе, куда Андрей предварительно отнёс их чемодан. Сергей, как бы невзначай, потянулся за ними – его детское любопытство было прекрасной ширмой для взрослого интереса наблюдателя. Мать осталась в доме с Надей, но по её лицу было видно, что вся её душа там, в сарае.
В сарае пахло землёй, старым деревом и бензином. Андрей закрыл за собой дверь, защёлкнул крюк. Без лишних слов отчим открыл чемодан, извлёк из потайного дна холщовые мешочки и высыпал содержимое одного из них на чистый, заранее постеленный на верстак кусок брезента.
Золото, вывалившись, издало тот самый, властный, бархатисто-звенящий звук, который навсегда врезается в память. Червонцы лежали грудой, тускло поблёскивая в луче единственной лампочки под потолком. Андрей не стал восторгаться. Он стал работать. Он взял одну монету, осмотрел её под лупой, проверил гурт, потер о тёмный камень, что лежал тут же, на верстаке (видимо, пробирный), взвесил на маленьких, точных весах. Его движения были быстрыми, профессиональными. Он был не просто «кумом», он был экспертом. Отчим молча стоял рядом, затаив дыхание, его руки слегка дрожали. Сергей наблюдал, и его взрослый ум отмечал каждую деталь: уверенность Андрея, его спокойную деловитость. Этот человек знал толк не только в продаже, но и в товаре.
– Настоящие, – наконец произнёс Андрей, откладывая лупу. – Хорошо сохранились. Редкость, конечно, но не уника. У коллекционеров идут на ура. Особенно у наших… – он многозначительно хмыкнул, – …у наших богатых дядек. Любят они такое. Имперское, солидное.
– Сколько? – одним словом выдохнул отчим.
Андрей снова взвесил всю стопку, прикинул в уме, потом взял блокнот и карандаш, что-то быстро подсчитал.
– Вес хороший. Монет тут… много. Если продавать поштучно, коллекционерам, можно выручить… – он назвал цифру, от которой у отчима перехватило дыхание, а Сергей-наблюдатель внутри ахнул. Даже с учётом инфляции из будущего, сумма была огромной. – Но это если долго искать покупателей, торговаться. Я предлагаю быстрее и надёжнее. У меня есть человек. Он скупает оптом, для переплавки или для вывоза. Цена будет ниже, но зато сразу, наличными, и никаких вопросов. Он даст… – Андрей назвал новую цифру. Она была почти в два раза меньше первой, но всё равно астрономической для семьи рабочего. Отчим, услышав её, просто сел на чурбак, словно у него подкосились ноги.
– Это… это… – он не мог вымолвить слово.
– Это примерно тридцать тысяч советскими, – спокойно закончил Андрей. – Может, чуть больше, может, чуть меньше, посмотрю, как поторгуюсь. Из них три тысячи – мои, за работу, за риск, за связь. Остальное – ваши. Чистыми.
«Тридцать тысяч…» – эта цифра гудела в воздухе, как набат. Родители, если бы услышали её вместе, обалдели бы. Даже с учётом трёх тысяч комиссионных остаток впечатлял и здорово! Это было не просто избавление от долга. Это был капитал. Возможность новой жизни.
– Двадцать семь тысяч… – прошептал отчим, как бы пробуя сумму на вкус. Его лицо озарилось не жадностью, а чем-то иным – невероятным, сокрушительным облегчением. Словно гиря в сорок пудов, которую он нёс на шее годами, вдруг рассыпалась в прах.
– Примерно так, – кивнул Андрей. – Работать будем так. Ты мне оставляешь всё золото. Я в течение трёх-пяти дней нахожу покупателя, получаю деньги. Ты приезжаешь ко мне, забираешь свою долю. Всё честно. Моё слово тебе известно.
И тут произошло то, чего Сергей-взрослый не ожидал, но что полностью укладывалось в законы этого мира и этого времени. Отчим, не колеблясь ни секунды, протянул руку.
– Договорились, Андрей. На твоей совести.
– На моей, – тот пожал её крепко.
Не было расписок, неторопливого подсчёта монет при свидетелях. Было слово. Мужское слово кума, подкреплённое годами знакомства и, видимо, не одной совместной авантюрой. В этом была и дикость, и своя, архаичная, но прочная надёжность.
Они вернулись в дом. Мать, увидев выражение лица мужа, поняла всё без слов. Её собственное лицо дрогнуло, на глаза навернулись слёзы, но теперь уже – слёзы освобождения. Надежда, будто ничего не замечая, стала наливать всем чай, подкладывать еду. Атмосфера в доме сразу потеплела, напряжение сменилось сдержанной, но радостной эйфорией.
За ужином, за щедрым пловом, который Надя сама приготовила и сама гордо подала, разговор пошёл уже о другом. О жизни, о родне, о планах. Выпили – отчим и Андрей – по паре стопок крепкой, домашней тутовой водки. И вот тогда, под хмелем, с размягченным, счастливым лицом, отчим обнял Сергея за плечи и громко, так, чтобы слышали все, сказал:
– А потом, сынок, как получим свои… мы махнём! Куда тебе там снилось! В этот твой… Аркаим! Обязательно будет! Слово даю!
Это было сказано с таким искренним, пьяным восторгом, с такой готовностью осуществить любую, самую безумную мечту сына, что Сергея-ребёнка охватила буря восторга. Он засмеялся, обнял отчима в ответ. Мать улыбалась сквозь слёзы, качая головой: «Куда вас только несёт…»
Но Сергей-наблюдатель внутри не смеялся. Он слышал в этом обещании не просто родительскую щедрость. Он слышал отзвук той самой воли, что вела его сюда. Первый, самый трудный барьер был взят. Золото нашло своего покупателя (вернее, скоро найдёт). Доверие между отчимом и кумом было абсолютным. Деньги вот-вот будут. И теперь слово, данное сыну, для такого человека, как отчим, было почти так же свято, как слово, данное куму. Особенно данное публично, после стопки. Особенно когда на душе – такая невероятная лёгкость.
Вечером, укладываясь спать на разостланных прямо на полу в гостиной кошмах, Сергей прислушивался к тихому разговору родителей за тонкой перегородкой.
– Ты правда решил… на Урал? – слышался шёпот матери.
– А что? – голос отчима был твёрд, трезв, несмотря на выпитое. – Деньги будут. Долг отдадим – ещё сколько останется! Мы всю жизнь пахали, никуда не выбирались. Сейчас шанс. И Серёге… я обещал. Ему, видишь ли, там надо. Кто его знает, почему… Но раз уж с кладом не обманул, значит, и с этим… может, правда что-то есть. Поедем. Посмотрим страну.
В его голосе звучала не только благодарность сыну за «наводку», но и какая-то новая, невиданная прежде уверенность и широта мысли. Деньги, вернее, их призрак, уже меняли его, раскрепощали.
Сергей лежал в темноте, глядя в потолок, по которому ползали отблески уличного фонаря. Он думал о грузовике ГАЗ-51, о бидонах с золотом, о следователях из будущего, о слове «мэн хозяин страна». Его путь, путь Смотрителя, причудливо сплетался с самой густой, самой тёмной и самой живучей материей обычной человеческой жизни – с бытом, с коррупцией, с доверием, с мужскими обещаниями, выпитыми под водку. Это был не мир высоких технологий Конклава и не пространство битв между гигантскими сущностями. Это была почва. Грубая, пыльная, пахнущая бензином, лепёшками и потом. И именно из этой почвы, как ни парадоксально, вырастала та сила, что вела его к Аркаиму.
Он не знал, что ждёт их там, на Урале. Не знал, как отреагирует его «якорь» на встречу с местом, чей возраст исчислялся тысячелетиями. Но он чувствовал правильность пути. Чувствовал, как с каждым шагом – от детской площадки до развалин, от развалин до этого сарая в Чимкенте – та нить, что была брошена ему Вышними, натягивается, ведя его к некоей цели. К цели, которая, возможно, была важнее даже войны с Клинками. Ибо что такое защита миров, если не защита вот этой самой жизни – со всей её грязью, с её «бакшишами», её доверием «на слово», её пьяными обещаниями отцов и надеждами матерей?
Он заснул под непривычные звуки южной ночи – лай далёких собак, стрекотание цикад и размеренное храпение отчима за перегородкой. Следующие несколько дней должны были стать днями ожидания. Но Сергей был спокоен. Куму Андрею можно было верить. Как верили здесь, в этой стране, где «хозяевами» были те, кто умел договариваться. И следующей остановкой на этой странной, извилистой дороге домой – к самому себе – будет не дом на Украине, а древнее городище в степи. Аркаим.
Глава 5
Глава 5: Дни ожидания и тени прошлого
Они остановились у дяди Андрея на эти дни ожидания. Срок в три-пять дней, озвученный хозяином, повис в воздухе обещанием и испытанием. Чтобы не сходить с ума от нервного ожидания, не выдавать себя случайным словом или взглядом, семья взяла за правило каждый день куда-нибудь выбираться. Это была не только разрядка, но и паломничество в прошлое матери.
Первым делом они нанесли визиты родственникам – двоюродным и троюродным, разбросанным по разным концам Чимкента и его окрестных посёлков. Эти визиты были похожи один на другой: радостные, немного суетливые встречи на порогах небогатых домов, щедро накрытые столы, несмотря на протесты гостей («Да мы только чайку!»), поток воспоминаний, в котором Сергей-ребёнок был лишь слушателем. Он видел, как мама оживала среди этих людей, как с её лица сходила привычная озабоченность, как она смеялась тем беззаботным, молодым смехом, который Сергей не слышал, кажется, никогда. Она расспрашивала о здоровье, о детях, о стариках, ловко вплетая в разговор казахские и узбекские слова, которые почти забыла за годы жизни на Украине. Сергей-наблюдатель видел в этих встречах прощание. Мать знала, что видит этих людей, эту свою прежнюю жизнь, в последний раз. И это знание делало каждую улыбку чуть грустнее, каждое объятие – чуть крепче.
Одним из главных, самым важным для матери пунктом стало посещение кладбища. Не того центрального, ухоженного, а старого русского кладбища на окраине, где земля была сухой и растрескавшейся, а памятники – скромными, часто самодельными. Сюда они пришли втроём – мать, отчим и Сергей. Несли с собой краску в банке, кисти, грабли и серп.
Могила родного отца Сергея была скромной, с потёртой фотографией на металлической табличке. Человек, чью кровь он носил в себе, погиб в автокатастрофе, когда Сергею было всего семь месяцев. От него не осталось ни памяти, ни образов, лишь смутное, генетическое чувство и эта железная оградка под палящим солнцем. Мать, не говоря ни слова, принялась выпалывать бурьян. Отчим молча помогал. Сергей красил оградку, и яркая зелёная краска ложилась на ржавое железо, будто возвращая к жизни то, что уже давно ушло в прошлое. Мать работала молча, сосредоточенно, но Сергей видел, как по её щеке, смахнутой тыльной стороной ладони, катится слеза, смешиваясь с пылью и потом.
Рядом были и другие могилы – целый семейный уголок. Здесь покоилась прабабушка, мать его бабушки, которую он видел последний раз в шесть лет. Рядом – два её брата, дядьки, помершие после войны. И ещё несколько холмиков с полустёршимися надписями – родня, о которой Сергей даже не слышал. Мать, закончив с могилой отца, обошла их все. Где-то поправила покосившийся цветник, где-то протёрла фотографию влажной тряпицей, привезённой с собой. Она не плакала громко, она просто «проведала» их всех, как живых, шепча короткие фразы: «Вот, пришла я… Здравствуйте… Сына привела…». Это был древний, языческий ритуал памяти, сильнее любой церковной службы. Сергей-наблюдатель, стоя в стороне, чувствовал тяжесть этого места. Он ЗНАЛ что похороненные здесь его сейчас видят и слышат маму. Это была не точка на карте, а сгусток личной истории, боли и любви, вплетённый в ткань его семьи. И он, будущий страж миров, был кровью и плотью отсюда, из этой пыльной земли под южным солнцем. Этот якорь был ещё крепче, чем запах полыни на украинской окраине.
После кладбища они ходили по подружкам молодости матери. Эти встречи были другими – более шумными, эмоциональными, с взрывами смеха, внезапными слёзами и потоком воспоминаний, от которых Сергею-ребёнку становилось скучно, но взрослый наблюдатель ловил каждую деталь. Он видел, как эти женщины, многие из которых были совсем не похожи на его мать – загорелые, с яркими платками, с быстрыми, как у птиц, движениями, – смотрели на неё с теплотой и лёгкой завистью. Она уехала, она жила «у славян», она говорила без акцента. Но в эти часы все различия стирались. Они были девчонками, которые вместе росли, вместе мечтали, вместе переживали первые радости и горести. Угощения здесь были особыми, щедрыми, как и положено у нормальных, гостеприимных людей. Столы ломились от самсы, баурсаков, всевозможных лепёшек, вяленого мяса и, конечно, чая с невероятным количеством сахара. Мать, обычно сдержанная в еде, здесь ела с аппетитом, хвалила, вспоминала, как та или иная вещь готовилась в её детстве.