- -
- 100%
- +
Он отогнал мысли. Работа есть работа.
Засада на Литейном
Гельфман взяли на пятый день, 14 апреля. Нечаев не участвовал в операции — Судзейкин настоял, чтобы поручик сидел в казарме. Но Нечаев всё равно приехал, когда услышал стрельбу.
Явочная квартира на Литейном проспекте, дом 24, была окружена к вечеру. Гельфман заперлась в комнате и отстреливалась из револьвера — ранила одного городового. Судзейкин приказал ломать дверь.
Нечаев поднялся по лестнице, переступая через щепки. Внутри — комнатушка, заваленная листовками, типографской краской, чертежами взрывных устройств. Гельфман стояла у окна с дымящимся револьвером. На ней было мужское пальто и шляпа.
— Бросайте оружие! — крикнул Судзейкин.
Гельфман посмотрела на Нечаева. Узнала. Улыбнулась — кривой, злой улыбкой.
— А, герой-поручик. Пришли полюбоваться на свою смерть?
— Я пришёл сказать вам, — Нечаев шагнул вперёд, — что вы проиграли. Конституция подписана. Царь жив. Ваши бомбы никому не нужны. Сдавайтесь.
— Конституция? — Гельфман засмеялась. — Это игрушка. Народ не получит земли, пока царь сидит на троне. Мы всё равно его убьём. И вас. И всех, кто с ним.
Она подняла револьвер к виску.
— Не стреляйте! — заорал Судзейкин, но было поздно.
Выстрел. Гельфман пошатнулась и упала лицом на разбросанные листовки. Кровь потекла по бумаге, смывая типографскую краску.
Нечаев закрыл глаза.
— Передавайте в газетах, — сказал он глухо, — что террористка покончила с собой. Не надо лишнего шума. И найдите её сообщников по адресной книге.
Он вышел на улицу. Ночной Петербург дышал сыростью. Где-то играла шарманка, пахло мокрыми камнями и смертью.
«Одной меньше, — подумал Нечаев. — Но сколько их ещё? И сколько ещё умрёт, прежде чем они поймут — бомбами империю не сломать?»
Царь и конституция
А тем временем мартовская Дума начала свою работу. Нечаеву пришлось погрузиться в политику глубже, чем он хотел. Его влияние на царя росло, и это не нравилось многим.
15 апреля Александр II подписал закон о выборах в Государственную Думу — всесословных, двухстепенных, с высоким имущественным цензом. Крестьяне получали 45% мест, дворяне — 30%, горожане — 25%. Это была не демократия в британском стиле, но шаг вперёд.
Либералы ликовали. Консерваторы шипели. А Нечаев сидел в кабинете Лорис-Меликова и правил законопроект о свободе печати, который ему дали на отзыв.
— Вы, поручик, военный человек, — заметил Лорис-Меликов, глядя, как Нечаев черкает карандашом. — А пишете так, будто всю жизнь законы составляли.
— В моём мире, граф, законов больше, чем в вашем. И все они написаны кровью. — Нечаев отодвинул бумагу. — Газеты можно закрывать только по суду. Запретить цензуру предварительную, но ввести послепубликационную ответственность. Кто призывает к насилию — в тюрьму. Кто критикует власть — пусть критикует.
— А если будут критиковать меня?
— Тем лучше, ваше сиятельство. Значит, вы им мешаете. Значит, вы делаете свою работу.
Лорис-Меликов взял бумагу, прочитал, хмыкнул:
— Хорошо. Пусть так. Но если газеты начнут травить государя — я их закрою, невзирая на суды.
— Ваше право, граф. Главное — чтобы было понятно: закрываете вы по закону, а не по капризу.
Они выпили чаю — с лимоном, по-дворянски. Нечаев вспомнил пластиковые стаканчики с кофе в московском метро и улыбнулся.
— Знаете, поручик, — сказал вдруг Лорис-Меликов, — я ведь поначалу хотел отправить вас в отставку. Не доверял вам. А теперь… теперь я рад, что вы здесь.
— Спасибо, граф. Я тоже рад, что я здесь. Хотя иногда бывает страшно.
— Чего боитесь?
— Что не успею. Что что-то пойдёт не так. Что проснусь в своей кровати в 2024 году и пойму, что это был сон.
Граф положил ему руку на плечо:
— Не будет сна, поручик. Уж слишком много крови пролито.
Семейные тайны
Двадцать третьего апреля Нечаева пригласили на семейный ужин в Юрьевский дворец. Формально — как адъютанта. Неформально — Долгорукая настояла.
В гостиной собрались: император с женой, четверо их детей (самому младшему — Георгию — было девять лет), цесаревич с супругой и трое придворных, включая Лорис-Меликова. Нечаев держался скромно, сидел в конце стола, но хозяйка то и дело обращалась к нему.
— Поручик, как вам вчерашний бал у графа Шереметева? Говорят, вы отказались танцевать со фрейлинами.
— Ваше величество, я солдат. Танцы не моё.
— А что ваше? Револьверы?
— И они тоже.
Цесаревич хмыкнул:
— Отец, вы только посмотрите. Он даже шутить не умеет.
— Зато он умеет стрелять, — сказал царь. — Это важнее. Александр, ты простил уже поручику его пророчества?
Наследник поморщился:
— Я не простил. Но… принял к сведению.
— Вот и хорошо. — Царь поднял бокал. — За поручика Нечаева! За человека, который подарил мне второй шанс. И России — тоже.
Все чокнулись. Долгорукая посмотрела на Нечаева глазами, в которых читалось что-то большее, чем благодарность.
«Только бы не влюбилась, — растерянно подумал Нечаев. — Только бы не это. У меня и так проблем выше крыши».
Но он ошибался. Долгорукая его не любила — она уважала. И в этом уважении была сила, которая потом спасет ему жизнь.
1917 не наступит
Поздним вечером того же дня Нечаев остался с царём наедине. Александр II курил — трубку, что делал редко.
— Поручик, — сказал он, — я хочу спросить вас как человек человека. Если бы не вы, я бы погиб. И Россия покатилась бы под откос. Что стало бы с моими детьми? С Катей?
— В моей истории, ваше величество, ваши дети от княгини Юрьевской уехали за границу. Старший, Георгий, умер молодым. Дочь Ольга вышла замуж за князя Долгорукова и жила в Англии. Их потомки живы до сих пор. Но они были никому не нужны — просто забытые отпрыски морганатического брака.
— А наследник? Александр?
— Ваш сын стал императором. Правил тринадцать лет. Свёртывал реформы. Его сын, Николай II, был последним русским царём. Его расстреляли с семьёй в 1918 году, в Екатеринбурге. В подвале. Вместе с женой и пятью детьми.
Александр II закашлялся — то ли от дыма, то ли от шока.
— Боже… Дети? Их расстреляли?
— Всех. Даже слуг. Дочь Ольга выжила — её вывезли. Остальные… — Нечаев замолчал. — Ваше величество, вы сейчас имеете шанс изменить всё. Конституция, Дума, свобода печати — это не просто реформы. Это — вакцина от революции. Если вы дадите людям право голоса, если ваш сын продолжит ваше дело, в 1917 году никто не пойдёт на баррикады.
Царь выбил трубку. Смотрел на пепел.
— А вы, поручик… вы верите, что мы успеем?
— У нас есть время. Тридцать шесть лет до роковой даты. Этого достаточно, чтобы построить новую Россию.
— Тридцать шесть лет… — повторил император. — Я не доживу. Но сын — доживёт. И внук.
— Ваш внук — ещё ребенок. Его можно правильно воспитать. Объяснить ему, что царь — не бог, а слуга государства. Что власть не даётся для удовольствия, а для заботы о миллионах.
Александр II усмехнулся:
— Вы атеист, поручик?
— Агностик, ваше величество. Но в истории я верю твёрдо. Если вы сделаете то, что задумали, — вас назовут Великим. Сильнее, чем Петра. Петр прорубил окно в Европу, а вы откроете дверь в свободу для страны.
— Лестно. — Царь помолчал. — А теперь ступайте. Мне нужно подумать. И помолиться.
Нечаев встал, щёлкнул каблуками. На пороге обернулся:
— Ваше величество, одна просьба.
— Слушаю.
— Не верьте тем, кто будет говорить, что народ не готов к свободе. Народ никогда не готов. Но если не дать ему свободу сегодня, завтра он возьмёт её сам. И тогда будет поздно.
Царь кивнул:
— Я запомню.
Эпилог пятой главы
Ночью Нечаеву приснился странный сон.
Он стоял на Красной площади в Москве. Но не в своей Москве 2024 года, а в какой-то другой — чистой, без ларьков и рекламы. По брусчатке шли люди в старомодной одежде, но с айфонами в руках. Играла музыка — смесь маршей и рока.
К нему подошёл старик с бородой и в сюртуке.
— Спасибо, поручик, — сказал старик. — Мы вас не забудем.
Нечаев хотел спросить, кто он, но проснулся. За окном кричали петухи, пахло щами, и на стене висела карта России 1881 года.
«Сон в руку, — подумал Нечаев. — Или не в руку. Время покажет».
Он встал, умылся ледяной водой, надел форму. Впереди был новый день — с новыми угрозами, новыми интригами и новой надеждой, которой не было в старой истории.
Глава 5
Думский переполох
Первое заседание Государственной Думы открылось 1 сентября 1881 года — ровно через полгода после мартовского покушения. Таврический дворец, который помнил ещё Екатерину, был отмыт, отремонтирован и украшен двуглавыми орлами. Депутаты — четыреста двадцать три человека от губерний и городов — сидели на деревянных скамьях, мяли в руках повестки и шептались.
Нечаев сидел на хорах, в ложе для приглашённых, рядом с Лорис-Меликовым. Граф был бледен, но спокоен.
— Нервничаете, ваше сиятельство? — спросил Нечаев.
— Трясусь, как заяц, — признался Лорис-Меликов. — Эти господа никогда не собирались вместе. Земцы враждуют с дворянами, крестьяне не доверяют городским, а поляки - вон, сидят отдельной группой и зыркают как волки.
— Нормальный парламент. В моём мире ещё истеричнее.
Внизу загремел колокольчик — президиум призвал к порядку. Председателем был избран граф Михаил Лорис-Меликов — сам министр внутренних дел, что было спорным решением, но царь настоял. Он поднялся на трибуну, надел очки, развернул бумагу.
— Господа депутаты! Российская империя вступает на путь народного представительства. Это не уступка революции — это воля государя императора, который даровал вам право голоса. Не употребите его во зло.
Зал загудел. Депутат от Тверской губернии, либерал Иван Петрункевич, поднял руку:
— Когда мы сможем вносить законопроекты? У нас есть вопросы о крестьянской земле, о суде, о цензуре!
— У нас, — резко ответил Лорис-Меликов, — есть регламент. Законопроекты проходят через думские комитеты и поступают на утверждение государя. Имейте терпение.
— Терпение? — крикнул кто-то из левых рядов. — Мы ждали этого девяносто лет! С декабристов!
— И подождёте ещё два месяца, — отрезал Лорис-Меликов.
Нечаев слушал и думал: «Этот парламент не ФСДР — слава богу. Здесь нет Ленина. Нет большевиков. Но есть радикалы, которые завтра же потребуют отмены самодержавия. Царь не пойдёт на это. Значит, конфликт неизбежен. Вопрос — смогут ли они договориться».
После заседания он спустился в кулуары — огромный зал с колоннами, где пахло табаком и потом. Депутаты толпились в буфете, обсуждали, спорили. Нечаева узнали — газеты напечатали его портрет («герой-поручик Нечаев, спасший государя»). Кто-то пожимал руку, кто-то косился с недоверием.
— Поручик, — окликнул его пожилой земец с длинной бородой. — Скажите правду. Государь действительно подписал конституцию добровольно? Или его заставили?
— Добровольно, — ответил Нечаев. — Я был рядом. Он сам взял перо в свою руку.
— Но поговаривают, что вы… — земец понизил голос, — …что вы из тайного общества. Что вы шпион.
— Сплетни, батенька. Шпионы в России всегда были, а выжил — один я.
Земец хмыкнул, отошёл. Нечаев почувствовал спиной взгляд — холодный, тяжёлый. Обернулся. В углу кулуара стоял молодой человек с бледным лицом и длинными волосами — очень похожий на одного из народовольцев по фотороботу. И неподалёку - еще один, уже посматривавший за этим.
«Слежку включил, — понял Нечаев. — Докладываю Судзейкину».
Он вышел из Таврического, сел в сани и приказал кучеру ехать не в казармы, а в Третье отделение. По дороге дважды менял маршрут — старый приём. Хвоста не было, но осадок остался.
Консервативный заговор
В Третьем отделении Судзейкин показал Нечаеву перехваченное письмо. Бумага была тонкая, с водяными знаками, почерк каллиграфический.
«Графу Палену. В Зимний дворец. Лично.
Государь сошёл с ума под влиянием этой особы (Долгорукой) и проходимца (Нечаева). Дума — это начало конца. Мы должны действовать, пока не поздно. В ноябре я буду в Петербурге. Встречаемся в Юсуповском саду. Подробности — при личной беседе. Уничтожьте по прочтении.
К. — конфиденциально.»
— Кто такой «К»? — спросил Нечаев.
— Понятия не имею, — Судзейкин развёл руками. — Но «граф Пален» — это генерал-адъютант Пален, начальник императорской канцелярии. Человек, близкий к государю. И, как выясняется, нелояльный.
— У нас есть время до ноября. Надо подставить Палена — но так, чтобы царь сам его уволил.
— Как? Пален — старый лис. Он ничего не подпишет, ничего не скажет прямо.
Нечаев задумался. Потом усмехнулся:
— А мы заставим его говорить. Есть один способ, старый как мир. Пусть царь невзначай скажет Палену, что собирается на неделю уехать в Ливадию без охраны — якобы по личным делам. И посмотрим, как Пален отреагирует.
— Это провокация.
— Это контрразведка, полковник.
Судзейкин вздохнул:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.