Екатерина Великая. Сосуд для наследника
- -
- 100%
- +
Она говорила это вслух, потому что боялась, что, если не прозвучит это в голос, мысль исчезнет, рассыплется, как дым.
— Это не измена, — продолжала она шептать, натягивая чулки. — Это выживание. Петр сам отказался быть моим мужем. Императрица сама сказала: «Сосуд должен быть заполнен». Ну что ж. Я наполнюсь. Но на своих условиях.
Она подошла к рукомойнику, ополоснула лицо ледяной водой и принялась заплетать косу.
Ее руки дрожали. Но не от страха — от первого в этой жизни вздоха свободы.
«Я буду жить, — подумала она, вкалывая шпильки в волосы. — Я буду чувствовать. Я буду любить. Даже если это будет ложь. Даже если это будет игра. Я буду жить, черт возьми».
Она усмехнулась своим мыслям. Грубое, русское ругательство прозвучало в ее устах так естественно, словно она родилась с ним.
— Позвать фрейлин! — крикнула она в дверь.
Послышалась суета, топот ног. Дверь открылась, и вошли две молодые девушки с корсетами, кружевами и лентами.
Через час Екатерина была готова.
Она стояла посреди комнаты, расправив плечи, и смотрела в зеркало уже без прежней брезгливости. Темно-зеленое платье облегало тонкую талию, кружевной воротник прикрывал шею, глубокий вырез открывал грудь, которую она раньше считала слишком маленькой. Теперь ей казалось, что это — не недостаток, а оружие.
В ушах — маленькие жемчужины, подаренные матерью семь лет назад.
На губах — легкая улыбка.
— Ваше высочество, — сказала старшая фрейлина, Катя, робко, — вы сегодня… прекрасны.
— Я всегда была прекрасна, — ответила Екатерина. — Я просто этого не замечала.
Она взяла со стола веер, раскрыла его и, не оглядываясь, вышла в коридор.
***
Бал был в честь возвращения графа Разумовского из Москвы, поэтому народу собралось видимо-невидимо.
Большой тронный зал был украшен тысячами свечей, отражавшихся в зеркалах и хрустальных подвесках люстр. Воздух дрожал от жара, от запаха духов, пота и воска. Оркестр в углу играл менуэт, и пары кружились в медленном, торжественном танце, мерно вздыхая под звуки скрипок.
Екатерина вошла в зал как раз в тот момент, когда танец закончился. Её появление не прошло незамеченным: несколько голов повернулись, несколько глаз уставились на нее с любопытством и легким пренебрежением.
«Великая княгиня», — прошелестело по рядам.
«Вот она, та самая, что не может родить».
«Говорят, императрица уже подыскивает ей замену».
Екатерина шла через зал, высоко подняв голову, и улыбалась. Улыбалась так, словно не слышала этих шепотков. Улыбалась так, словно была не нищей немецкой принцессой, а царицей всех цариц.
Она заметила Петра в дальнем конце зала. Он стоял в кругу молодых офицеров и что-то им рассказывал, размахивая руками. По их смеху и снисходительным улыбкам было ясно: они не слушают его, но делают вид, что слушают, потому что он — наследник.
Рядом с Петром стояла его фаворитка — Елизавета Воронцова, толстая, румяная, с наглыми глазами и тяжелой челюстью. Она откровенно демонстрировала свое положение: стояла слишком близко к великому князю, касалась его руки, смеялась его шуткам громче всех.
Екатерина перевела взгляд. Она не ревновала. Она давно перестала ревновать. Теперь она смотрела на Воронцову с холодным любопытством зоолога, изучающего животное.
«Она — его любовница? — думала Екатерина. — Или просто дура, которая надеется стать императрицей, когда Петр сгонит меня? Пусть надеется. У нее нет ни ума, ни красоты. Только наглость».
Она уже хотела отвернуться, но в этот момент в зале произошло что-то, что заставило всех замереть.
Смех стих. Разговоры смолкли. Даже музыканты, кажется, сбавили тон.
В дверях стоял молодой человек.
Он был высок, строен, с широкими плечами и тонкой талией, которую подчеркивал темно-синий кафтан, расшитый серебром. Его лицо — правильное, с высокими скулами и чуть насмешливым ртом — было красиво той опасной, почти порочной красотой, от которой женщины теряют голову, а мужчины — покой. Темные волосы были напудрены, как требовала мода, но из-под пудры пробивалась природная чернота — знак южной, страстной крови.
Но самое главное — его глаза. Большие, темные, с длинными ресницами, они смотрели на мир с такой смесью лени, ума и скрытой силы, что казалось, этот человек знает о жизни всё и ничему уже не удивляется.
Он вошел в зал не спеша, с чувством собственного достоинства, которое не имело ничего общего с чванством. Он знал себе цену, но не нуждался в том, чтобы демонстрировать это.
— Сергей Салтыков, — прошептал кто-то рядом с Екатериной. — Камергер. Друг великого князя.
Екатерина услышала это имя и почему-то вздрогнула. Сердце пропустило удар.
Салтыков тем временем приблизился к Петру. Он поклонился — легко, изящно, с той непринужденностью, которая дается только урожденным аристократам — и сказал что-то, от чего Петр залился краской и расхохотался.
— Серж! — закричал Петр, хлопая его по плечу. — Серж, ты не поверишь, что я сегодня сделал! Я выиграл сражение при Гросс-Егерсдорфе!
— Ваше высочество всегда одерживает победы, даже когда их нет, — ответил Салтыков с улыбкой, в которой сквозила едва уловимая насмешка.
Петр не заметил насмешки — или не захотел замечать. Он увлек Салтыкова в сторону, начал что-то горячо рассказывать, жестикулируя.
Екатерина стояла в двадцати шагах и не могла оторвать взгляда.
«Кто он? — думала она. — Друг Петра? Значит, такой же пустой, как и он?»
Но что-то в глазах Салтыкова — в том, как они скользнули по залу и на мгновение остановились на ней — говорило обратное.
Он заметил ее. Это была не случайность. Среди сотни наряженных кукол он выбрал именно ее и смотрел так, словно видел перед собой не великую княгиню, а женщину.
Она опустила глаза. Щеки вспыхнули.
«Что со мной? — подумала она в панике. — Я веду себя как девчонка».
Она поднесла веер к лицу, чтобы скрыть румянец, и отошла к окну, делая вид, что рассматривает иллюминацию в саду.
Но она чувствовала его взгляд. Он жег спину, как солнечный луч сквозь увеличительное стекло.
— Ваше высочество, — раздался вдруг голос прямо над ухом.
Екатерина вздрогнула и обернулась.
Салтыков стоял в полушаге от нее. Он каким-то чудом преодолел расстояние за секунду — и теперь смотрел на нее сверху вниз, чуть склонив голову.
— Позвольте представиться, — сказал он с легким поклоном. — Сергей Васильевич Салтыков. К вашим услугам.
Екатерина смотрела в его темные глаза и не могла вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу. Мысли разбегались.
— Я… — начала она, запнулась и кашлянула. — Я знаю, кто вы. Вы — друг моего мужа.
Салтыков улыбнулся. Улыбка у него была особенная — не широкая, а скорее трогательная, в уголках губ, и от этой улыбки на щеках появлялись две маленькие ямочки.
— Друг, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это, ваше высочество, громко сказано. Скорее собутыльник.
— Разве это не одно и то же? — спросила Екатерина, удивляясь собственной смелости.
— О, нет, — Салтыков покачал головой. — Друг предаст. А собутыльник просто упадет под стол и заснет. Это гораздо безопаснее.
Она засмеялась. Сама не ожидала от себя такого — звонкого, чистого смеха, вырвавшегося из груди, словно птица из клетки.
— Вы забавный, — сказала она.
— Я стараюсь, — ответил он снова той же дьявольской улыбкой. — Жизнь слишком коротка, чтобы быть серьезным, не так ли?
В его голосе было что-то, что заставило ее внутренности сжаться. Низкий, чуть хрипловатый тембр, с легкой картавостью, которая делала каждое слово интимным.
Они стояли друг напротив друга, и зал вокруг них словно исчез. Не было ни музыки, ни шепота, ни взглядов — только он и она.
— Ваше высочество, — вдруг раздался резкий голос Чоглоковой, возникшей из ниоткуда. — Великий князь вас ищет.
Екатерина вздрогнула, как от пощечины. Салтыков отступил на шаг, поклонился и, не сказав больше ни слова, растворился в толпе.
Чоглокова проводила его взглядом и перевела глаза на Екатерину. В ее взгляде читалось что-то новое — не привычное презрение, а… интерес.
— Вы сегодня хорошо выглядите, ваше высочество, — сказала она тихо. — Очень хорошо.
И ушла, оставив Екатерину одну у окна.
Великая княгиня смотрела вслед Салтыкову, чувствуя, как гулко стучит сердце и как странно, непривычно ноет внизу живота.
Она не знала, что это было. Или не хотела себе признаваться.
Но она знала одно: лед тронулся.
Глава 2: Бес интриги
Май 1752
Май выдался на диво теплым. Петербург, наконец, стряхнул с себя зимнюю оцепенелость, и Нева засверкала на солнце такой ослепительной синью, что на нее больно было смотреть. В Летнем саду уже вовсю зеленели деревья, и воздух пах молодой листвой, сырой землей и чем-то еще — тем обещанием счастья, которое всегда приходит вместе с весной и так редко сбывается.
Екатерина сидела на скамье под старым дубом и смотрела, как фрейлины гоняются за мячом. Их звонкие крики, легкие платья, развевающиеся на ветру ленты — все это казалось ей чужой, неинтересной игрой. Она держала на коленях раскрытую книгу — очередной роман Вольтера, — но не читала. Взгляд скользил по строчкам, а мысли были далеко.
Прошло три недели с того бала. Три недели, как она впервые увидела Салтыкова. И все эти три недели она ловила себя на том, что думает о нем. Его лицо возникало перед глазами в самые неподходящие моменты — когда она пила утренний шоколад, когда слушала доклад Чоглоковой о хозяйственных делах, когда лежала в постели, глядя в темный потолок.
«Глупость, — сказала она себе в который раз. — Просто глупость. Он — друг мужа. И просто красив. Этим всё сказано».
Но она знала, что это не так. В том взгляде, которым он одарил ее на балу, было что-то большее, чем обычная куртуазность. Что-то, от чего у нее перехватывало дыхание.
— Ваше высочество, — раздался голос за спиной.
Екатерина вздрогнула и обернулась.
Перед ней стоял Салтыков.
Сегодня он был в светло-голубом кафтане, расшитом серебряными нитями, с тонким кружевным жабо у горла. Напудренные волосы убраны назад, открывая высокий, гладкий лоб и темные, глубоко посаженные глаза. В руках он держал шляпу с плюмажем и улыбался той самой улыбкой — трогательной, чуть насмешливой, с ямочками на щеках.
— Сергей Васильевич, — произнесла Екатерина, и голос ее прозвучал глуше, чем ей хотелось бы. — Какими судьбами?
— Великий князь прислал меня засвидетельствовать вам свое почтение, — ответил Салтыков, склоняясь в изящном поклоне. — Он занят с гвардейцами и просит вас не скучать без него.
В его голосе не было и тени насмешки над Петром. Только легкая, едва уловимая ирония, которую могла заметить только очень внимательная женщина.
— Передайте его высочеству, что я благодарна за заботу, — сказала Екатерина официально. — И что я всегда рада видеть его, когда у него находится для меня время.
Она сделала ударение на последних словах, и Салтыков, кажется, понял.
— Ваше высочество, — сказал он, делая шаг вперед, — позволите ли присесть рядом? Солнце сегодня немилосердно, а мне не хочется падать в обморок к ногам вашим. Это было бы недостойно камергера.
Екатерина невольно улыбнулась. Она кивнула, и Салтыков опустился на скамью рядом с ней — достаточно близко, чтобы она чувствовала запах его духов: терпкий, с нотками амбры и мускуса.
— Как вам нравится Петербург весной? — спросил он, глядя на фрейлин. — Многие говорят, что наше лето похоже на плохую шутку: неделя тепла — и месяц дождей.
— Я люблю весну, — ответила Екатерина. — Везде. В Штеттине весной пахло морем и рыбой. Здесь — свежей землей. Это другое, но тоже прекрасно.
— Вы скучаете по Штеттину? — спросил Салтыков, и в его голосе вдруг появилась серьезность.
Екатерина задумалась. Странный вопрос. Никто из придворных не спрашивал ее об этом. Им было все равно. Она была великой княгиней, и ее прошлое не имело значения.
— Я скучаю по детству, — сказала она наконец. — Но не по месту. Детство — оно везде одинаковое. Заботы, радости, обиды. А потом наступает взрослая жизнь, и выясняется, что ты совсем не готов к тому, что на тебя сваливается.
— О, — Салтыков приподнял бровь. — Это звучит как жалоба на судьбу.
— Это звучит как констатация факта, — возразила Екатерина, поворачиваясь к нему. — Я не жалуюсь. Жаловаться — удел слабых. А я, Сергей Васильевич, вынуждена быть сильной.
Они смотрели друг на друга несколько секунд — дольше, чем позволял этикет. Екатерина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она отвела глаза первой.
— Вы интересный собеседник, — сказала она примирительно. — Не ожидала от друга моего мужа.
— А что вы ожидали? — спросил Салтыков, и в его голосе послышалось искреннее любопытство.
— Не знаю, — честно ответила Екатерина. — Глупых шуток. Рассказов о пьянках. Пересказа военных маневров, на которых я ничего не понимаю.
— Я могу рассказывать и о другом, — сказал Салтыков тихо. — О Париже, где женщины носят платья, открывающие грудь, и никто не считает это неприличным. О Венеции, где гондольеры поют серенады под окнами своих возлюбленных. О Лондоне, где мужчины дерутся на дуэлях из-за одной улыбки.
Он говорил, и его голос звучал как музыка. Низкий, чуть хрипловатый, он обволакивал, заставлял забыть обо всем на свете.
— Вы много путешествовали? — спросила Екатерина, чувствуя, как ее щеки розовеют.
— Достаточно, чтобы понять, — Салтыков наклонился к ней, и его дыхание коснулось ее уха, — что самое прекрасное в жизни — это любовь. Не война, не политика, не богатство. А любовь.
Он произнес это слово так, что оно прозвучало как непристойность. Екатерина почувствовала, как внутри разливается тепло — чужое, враждебное, запретное.
— Вы слишком смелы, камергер, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал холодно. — Я замужняя женщина.
— Я знаю, ваше высочество, — ответил Салтыков, откидываясь на спинку скамьи. — И это делает вас еще более прекрасной.
Он взял ее руку — этот жест был вполне в рамках приличий — и поднес к губам.
— Я ваш вечный слуга, ваше высочество, — прошептал он, и его губы коснулись ее пальцев сквозь тонкую перчатку.
Екатерина почувствовала тепло. Даже сквозь шелк перчатки она чувствовала жар его губ. Это было невыносимо.
Она резко выдернула руку, встала и, не сказав ни слова, быстрым шагом направилась к дворцу.
Фрейлины удивленно переглянулись.
Салтыков остался сидеть на скамье. Он смотрел ей вслед и улыбался.
— Игра началась, — прошептал он одними губами.
***
Петр Федорович был в своем любимом расположении духа — после двух стаканов венгерского и хорошей новости.
Новость заключалась в том, что ему наконец доставили из Голштинии партию новых мундиров для его личной гвардии. Они лежали на столе в его кабинете — синие с красным, с медными пуговицами и серебряными аксельбантами. Петр ходил вокруг них, поглаживал рукава, придирчиво осматривал швы и довольно крякал.
— Идеально! — воскликнул он. — Просто идеально! Посмотри, Серж, какой крой! Какая ткань! В Голштинии знают толк в военной форме, а не как здесь… — Он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелся Петербург.
Салтыков стоял у двери и смотрел на великого князя с выражением, которое можно было бы назвать почти отцовским. Если бы Салтыков был всего на пять лет старше Петра, а не на два.
— Превосходно, ваше высочество, — сказал он. — Ваши солдаты будут выглядеть как на параде в Берлине.
— В Берлине! — Петр мечтательно закатил глаза. — Вот где настоящая армия! Не чета этим… — Он снова махнул рукой. — Не чета нашим.
Он подошел к столу, налил себе еще вина и выпил залпом.
— Кстати, о наших, — сказал он, вытирая губы рукавом. — Ты видел мою жену?
— Имел честь, ваше высочество, — ответил Салтыков, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Она гуляла в саду.
— Скучает, поди, — Петр усмехнулся. — Все книги читает. Я ей говорю: брось ты эти французские глупости, возьми ружье, постреляй. А она: «Ах, ваше высочество, мне нездоровится». — Он скривился, изображая женский голос. — Вечно ей нездоровится.
— Может быть, ей просто скучно, — осторожно заметил Салтыков.
— Скучно? — Петр пожал плечами. — А мне не скучно? Я что, должен развлекать ее? У нее есть фрейлины, есть книги, есть собаки. Чего еще надо?
Он замолчал, задумался, потом повернулся к Салтыкову.
— Слушай, Серж, — сказал он, и в его голосе появилась та интонация, которую Салтыков узнал: Петр собирался сделать ему «одолжение». — Погуляй с ней сегодня. Отведи ее куда-нибудь. В Ораниенбаум, например. Покажи ей парк. А то она совсем скисла. А я… я с солдатами. У меня учение.
Салтыкову потребовалось все его самообладание, чтобы не выдать своего торжества.
— Если вы приказываете, ваше высочество, — сказал он с поклоном.
— Приказываю, — Петр махнул рукой. — Давно пора. Пусть хоть кто-то позабавит ее. А то императрица опять будет ко мне приставать: «Что ж ты, Петр, жену забыл?» А я ничего не забыл. Просто мне некогда.
Он подошел к окну, посмотрел на плац, где уже строились солдаты, и его лицо просветлело.
— Иди, иди, — сказал он, не оборачиваясь. — Скажи ей, что это мое повеление. Пусть собирается.
Салтыков поклонился и вышел.
В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
«Он сам отдает ее мне, — подумал он с изумлением. — Сам. Как будто старую ненужную вещь».
Он вспомнил лицо Екатерины в саду — бледное, с горящими глазами, с легким румянцем, который так шел ей. Он вспомнил, как она выдернула руку, как быстро пошла прочь. Она боялась. Боялась не его — себя.
«Что ж, — подумал Салтыков, поправляя кружевное жабо. — Бояться — это хорошо. Значит, не безразлично».
Он зашагал к покоям великой княгини, чувствуя себя охотником, который наконец напал на след.
***
Ораниенбаум встретил их соленым ветром с залива и криками чаек.
Екатерина вышла из кареты, и юбки ее светло-серого платья тут же намокли от росы. Она подобрала их одной рукой, другой взялась за поданную Салтыковым руку и ступила на мокрый песок.
Они приехали втроем: она, Салтыков и Чоглокова, которая получила строжайшее указание от императрицы «не мешать, но и не выпускать из виду». Мария Симоновна держалась в двадцати шагах, делая вид, что рассматривает цветы, но на самом деле не сводя с них глаз.
Ораниенбаумский парк был еще молод — деревья только начинали разрастаться, и аллеи казались слишком прямыми, слишком правильными. Но в этом была своя прелесть: геометрия, порядок, гармония. Как будто кто-то расчертил землю по линейке и сказал: «Здесь будет красота».
— Вы знаете, что значит «Ораниенбаум»? — спросил Салтыков, ведя Екатерину по центральной аллее.
— Померанцевое дерево, — ответила Екатерина. — По-немецки.
— Вы знаете немецкий, — улыбнулся Салтыков. — И французский. И, я слышал, немного итальянский.
— Я много читаю, — сказала Екатерина. — У меня много свободного времени.
— И это время вы убиваете на книги, — покачал головой Салтыков. — Вместо того чтобы жить.
— А что вы называете жизнью, Сергей Васильевич? — спросила Екатерина, останавливаясь у фонтана. — Балы? Интриги? Карты?
— Всё это, — ответил Салтыков, глядя на струи воды, взлетавшие вверх и рассыпавшиеся тысячами брызг. — И еще кое-что.
— Что же?
— Ощущение, что ты живешь не зря. Что каждый день, каждый час приносит что-то новое. Что ты не просто существуешь, а… чувствуешь.
Он повернулся к ней. Солнце стояло у него за спиной, и лицо его было в тени, но глаза горели — два темных огня.
— Вы когда-нибудь чувствовали, что живете по-настоящему, ваше высочество? — спросил он тихо.
Екатерина задумалась. Вопрос был не праздным.
— Не помню, — сказала она честно. — Может быть, когда была маленькой. Когда мы с братьями бегали по штеттинским улицам, и мать ругала нас за порванные платья. Тогда… тогда да. Я чувствовала.
— А теперь?
— Теперь я — великая княгиня, — сказала Екатерина, и в ее голосе прозвучала такая горечь, что Салтыков невольно сделал шаг назад. — Теперь каждый мой шаг — это политика. Каждое слово — это дипломатия. Каждая улыбка — это расчет. Я не могу позволить себе чувствовать. Чувства — это роскошь, которую я не могу себе позволить.
— Это неправда, — сказал Салтыков.
Он взял ее за руку — не для поцелуя, а просто так, пальцы к пальцам.
— Каждый человек имеет право на чувства, — продолжал он. — Даже император. Даже папа римский. Даже вы.
Его ладонь была теплой и сухой. Екатерина почувствовала, как ее пальцы сами собой сжимаются в ответ.
— Вы слишком смелы, — повторила она, но теперь эти слова прозвучали не как упрек, а как признание.
— А вы слишком красивы, чтобы быть несчастной, — ответил Салтыков.
Он поднес ее руку к губам и на этот раз поцеловал не перчатку — он отодвинул кружево и коснулся губами обнаженного запястья.
Екатерина вздрогнула, словно от удара током.
— Сергей Васильевич, — прошептала она.
— Тише, — сказал он, не отпуская ее руки. — Мария Симоновна не смотрит. Она увлеклась кустами.
Действительно, Чоглокова отвернулась, делая вид, что разглядывает клумбу с тюльпанами.
— Вы хотите меня погубить? — спросила Екатерина, пытаясь выдернуть руку, но он держал крепко.
— Я хочу вас спасти, — ответил Салтыков. — От одиночества. От тоски. От жизни, в которой нет места любви.
— Любви? — Екатерина усмехнулась. — Вы говорите о любви, камергер? Вы, у которого есть жена? У которого есть карьера, которую надо делать? У которого есть приказы императрицы?
Она сказала это, и сама испугалась. Слишком много. Слишком откровенно.
Салтыков на мгновение замер, но его лицо не дрогнуло.
— Вы умны, ваше высочество, — сказал он спокойно. — Умны и проницательны. Да, у меня есть жена. Да, я должен делать карьеру. Да, императрица… — он запнулся, — императрица желает, чтобы я был к вам внимателен.
— Желает, чтобы вы сделали мне ребенка, — поправила Екатерина, и в ее голосе зазвучала сталь.
Салтыков отпустил ее руку.
— Да, — сказал он просто. — Императрица Елизавета Петровна приказала мне… помочь вам выполнить свой долг перед династией.
Наступила тишина. Слышно было только, как плещется вода в фонтане да кричат чайки над заливом.
Екатерина стояла, глядя на Салтыкова, и ее лицо было непроницаемо.
— И вы согласились, — сказала она.
— Я не мог отказать императрице, — ответил он.
— И вы не боитесь, что я расскажу всё мужу? Или самой императрице?
— Не расскажете, — уверенно сказал Салтыков. — Потому что вы умны. И потому что вы хотите жить.
Екатерина долго смотрела на него. Потом вдруг рассмеялась — тихо, горько, почти истерически.
— Замечательно, — сказала она. — Просто замечательно. Значит, я — инкубатор. А вы — осеменитель. И мы оба знаем об этом. И будем играть свои роли до тех пор, пока я не забеременею или пока императрица не пошлет нас обоих в Сибирь.
— Я надеюсь, что до Сибири не дойдет, — сказал Салтыков, и в его голосе впервые прозвучала искренность.
— Надейтесь, — сказала Екатерина.
Она развернулась и пошла к карете, не дожидаясь его.
Чоглокова, заметив движение, поспешила за ней.
Салтыков остался у фонтана.
Он смотрел вслед уходящей великой княгине и думал о том, что эта женщина опаснее, чем он предполагал. Умная. Холодная. Но в то же время — живая. Он видел огонь в ее глазах. Он чувствовал, как дрожала ее рука в его руке.
«С ней нельзя играть, — подумал он. — С ней нужно быть честным. Или хотя бы казаться честным».
Он вздохнул, поправил жабо и пошел к карете.
***
Ночь опустилась на Петербург тяжелым бархатным покрывалом.
В своих покоях Екатерина сидела у окна и смотрела на темную Неву. Вода казалась черной, непроглядной, и только редкие огоньки на противоположном берегу отражались в ней дрожащими золотыми полосками.
Она была одна. Фрейлин она отослала. Горничной велела не входить до утра. Ей хотелось побыть наедине с собой — с той, которую она увидела сегодня.
«Ты — инкубатор», — сказала она себе. — «Ты — сосуд. Ты — никто».
Она вспомнила лицо Салтыкова, когда он говорил о приказе императрицы. Ни тени смущения. Ни тени вины. Спокойствие человека, который знает, что делает, и не собирается оправдываться.
«Но он прав, — подумала она. — Я хочу жить. И если для этого нужно лечь с ним в постель, я лягу. Если для этого нужно родить ребенка, я рожу. Даже если ребенок будет не от мужа».
Она встала, подошла к стене, где висел портрет Петра — его парадное изображение в латах и с жезлом, — и долго смотрела на него.
— Ты проиграл, — прошептала она портрету. — Ты сам отдал меня ему. Сам.