Идущие алой тропой

Глава 1

Проклятая самой судьбой, обделенная милостью богов,земля Санберра продолжала корчиться в агонии бесконечных сражений на своих приграничных рубежах. Империя, задыхалась, агонировала истекала кровью но продолжала давать отпор. Кишащие пиратами западные берега. Выжженные солнцем восточные степи и Бескрайний океан южных песков таили в себе алчущих и ненасытных врагов. Забытый осколок некогда великой страны, окруженный кольцом ненависти, Санберра оставалась одним из немногих оплотов людей Старого Света — последним бастионом, где еще теплилась вера, не сломленная ужасом надвигающейся Тьмы.

Великая скорбь омрачила сердца подданных. Пол года назад Император пал на поле брани и тысячи верных сыновей Империи разделили его участь, оставив страну обескровленным трупом, брошенным на растерзание Отчаянию.

Мятежные бароны польстившись на коварные речи тёмных эмиссаров, чуть было не распахнули врата Бездны но в самый решающий момент были остановлены.

Там, где прокатилась черная волна вражьих полчищ, не осталось ничего, кроме выжженной, пропахшей гарью пустоши, оскверненной кровью еретиков и предателей. На этой мертвой земле отныне правили только Голод и Страх. Мародеры, отребье и сектанты, словно личинки червей, вгрызались в гниющую плоть Империи, раздирая ее изнутри в клочья. Настал Час Испытаний — время, когда ненависть стала единственным топливом, а злоба — последним прибежищем.

Боги действительно покинули этот мир, оставив его гнить во мраке обреченности и боли. А Санберра... Санберра все еще дышала. Хрипло, раздирая горло, выпуская в небо последний, ледяной пар. И в этом дыхании слышался не стон, а предсмертный хрип зверя, который перед тем, как испустить дух, еще способен перекусить глотку своему палачу.

Глава первая. Сытый кабан

Постоялый двор «Сытый кабан» стоял на перекрестке старой имперской дороги, между провинциями Тирнвола и Гертрама. В пору распутицы постояльцев было мало — дороги размыло дождями. Хозяина гостиницы это не слишком удручало: худо-бедно выручка имелась. Благодаря крестьянам из соседних деревень, что любили пропустить кружечку-другую пива в «Сытом кабане» за веселыми разговорами.

Сегодня в обеденном зале народу было негусто. Трое игроков в кости, увлеченные азартом, расположились за дальним столом. Слева от них, в темном углу, сидел одинокий путник, по всей видимости, дремавший — явно вымотанный долгой дорогой. Трактирщик экономил на свечах, и половина зала погрузилась во мрак. Порой у местных выпивох в пьяном угаре начинали пошаливать нервы: им чудилось, будто тени шевелятся сами по себе, рисуя жуткие образы в воспаленном сознании. Сквозь закопченные от табачного дыма окна едва проникал солнечный свет. Несмотря на полдень, на улице было хмуро и серо. Нещадно молотил дождь, небо затянуло низкими черными тучами.

— Ну и дрянь, а не погода! — угрюмо буркнул себе под нос дровосек Петер, мечтая в эту минуту оказаться у костра. Его одежда насквозь промокла.

— А я тебе скажу: все беды у нас от этих пришлых! Не страна, а проходной двор. Торгаши и бродяги — никакого порядка, — распалялся толстый краснощекий хозяин постоялого двора, опираясь на барную стойку и протирая пивную кружку.

— Ну, понеслась, — устало вздохнул дровосек. — Ты опять за старое?

— Опять? Да, опять! Всё это от треклятых эльфов! — Хозяин скорчил недовольную гримасу и плюнул себе под ноги. — Тьфу, мать их за ногу! Слышать о них не хочу! — Плевок шлепнулся на пол и смешался с грязью, которую нанесли сапоги. — Я тебе так скажу, Петер, хоть ты мне и свояк, а дурень дурнем, потому как в сказки всякие веришь, которыми бабы детей перед сном потчуют. Про благородство, честь и бесстрашие этого «великого» народа… — Он чуть подался вперед и с пренебрежением посмотрел на грязные сапоги рыжебородого дровосека. От Петера несло мокрой шерстью, болотной тиной и еще чем-то кислым. — С мятежниками без них управились. Тяжко, конечно, но своими силами. А они?! Знай себе сидели в своих башнях, носа не кажучи. Э-эх, да что говорить… — он махнул рукой, и жест вышел обреченным. — Дни их былого величия канули в прошлое. Возьми предатели верх — остроухие всем гуртом за океан бы двинули, к своим землякам на Манис'Урт, спасая собственный зад. А нам бы тут гореть.

— Трепло ты, Марус, — улыбнулся рыжебородый, но улыбка вышла кривой, нервной. — Обида говорит твоими устами, после того как Сэмил нагрел тебя с рыбой на ярмарке в том году. А то, что ты веришь, будто он из кровосмесителей-полукровок, так и вовсе бред чистой воды. Ну повезло родиться парню красивым — так это не повод клеветать на его мать. Вини лучше свою жадность!

Петер скептически глянул на опустевшую кружку в руке, перевел взгляд на Маруса и многозначительно хмыкнул.

— Холодно у тебя тут, камин бы растопить не помешало. А чем ворчать, налил бы лучше, — сказал он, помахав кружкой перед носом трактирщика.

Марус недобро посмотрел на родственника со смесью обиды и упрека, тяжело вздохнул и наполнил его кружку темным пивом.

— Ой, не вздыхай так, — скривился Петер, выудив из кармана несколько медяков, бросил их на стойку. Монеты звякнули глухо, покатились к краю, но толстый хозяин с завидной расторопностью подхватил их у самого края. — Задарма пить не буду.

Приняв кружку из рук явно повеселевшего от вида денег трактирщика, Петер поднял ее:

— Вторую за Вульферта, как полагается! Почет ему и добрая память!

— За Императора, — кивнул Марус, поддерживая родственника. — Пусть Искатель доведет его до небесного чертога, а Всеотец не оставит в своей милости. — Закончил он, прижав сжатый кулак к груди. Тот же жест повторил Петер, опустошив кружку в один глоток. Пиво стекло по горлу, но легче не стало — только внутри плеснуло кислятиной. Погано стало на душе: Император Вульферт, носитель крови Санберов, погиб полгода назад в битве с мятежниками, оставив разоренную страну на беременную королеву-регента.

— А насчет эльфов ты, Марус, не прав, — отвлекая родственника от невеселых дум, продолжил Петер. — Не будь их магии, сдерживаемое в Бездне зло неудержимо сожгло бы этот мир от гор до океана. И мы бы сейчас тут не сидели. Или сидели, но уже без шкур.

— Холера! Да вы, парни, жульничаете! — возглас одного из посетителей заставил родственников отвлечься от беседы. — Они у вас свинцом залиты? Потому так скверно ложатся? — Возмущался веснушчатый юноша с коротко стрижеными волосами соломенного цвета. На вид ему было не больше четырнадцати. Несмотря на отсутствие явного физического превосходства, это не мешало ему с вызовом наседать на партнеров по игре. В его юношеских глазах горел тот опасный огонек дерзости и безрассудства, который обычно затухает после первой же драки, где противник бьет не в морду, а в живот — и бьет ножом. — Уже четвертый раз подряд выбрасываю тройки! Немыслимо! — Он ударил кулаком по столу. Кости подпрыгнули и покатились по грязным доскам.

— Может, на тройки тогда стоило ставить? — проскрежетал сквозь зубы лысый мужчина, медленно вставая со стула. Костяшки его грубых пальцев побелели, сжимая край стола, а на лбу вздулась вена — толстая, сизая, точно дождевой червь.

Трактирщик не видел его лица, но широкие плечи и сжатые кулаки явно говорили не в пользу веснушчатого парня. От лысого разило потом, застарелой злобой и железом — тем запахом, что въедается в руки, когда часто сжимаешь рукоять клинка.

— Осторожнее со словами, щенок, иначе мне придется вбивать их в тебя обратно, — угрожающе прошипел лысый. Гнилые редкие зубы блеснули в полумраке, как могильные камни. Его рука опустилась на пояс, поглаживая рукоять булавы.

Юноша лишь дерзко ухмыльнулся, напружинившись, как волк для броска. Но волк-то знает, когда прыгать, а этот щенок явно еще не нюхал настоящей крови, играя на публику пустым бахвальством.

— Только не в моем зале! — крикнул на них трактирщик. Голос его сорвался на фальцет, выдавая страх. — Местный констебль — мой хороший приятель, так что если не хотите оказаться за решеткой, умерьте свой пыл. Или решайте проблемы снаружи. Под дождем. В грязи.

— С каких пор Толстый Вилис записался тебе в друзья? — прошептал Петер, пристально оценивая спорщиков. Глаза его бегали — от лысого к третьему игроку, который молча наблюдал за спором, нервно поглядывая на входную дверь.

— Молчи, дурень! — зло шикнул на него Марус. — Не хочу убирать с пола выбитые зубы и чинить сломанную мебель. Про кровь вообще молчу: отмывать тяжело, в дерево въедается.

— Давайте не будем горячиться, — заискивающе заговорил третий игрок. Он нервно поглядывал по сторонам, кусая нижнюю губу до крови. — Остынь, Хнык, — прошипел он, крепко сжав плечо лысого. — Мы здесь не за этим. Ты, парень, тоже зубы нам не показывай, — обратился он к юноше более непринужденно, но в голосе сквозила сталь. — В игре и в постели лишнее волнение не к месту, — сказал он и нервно рассмеялся.

— Хнык?! — насмешливо повторил юноша. — Он что, любит плакать?

— Даже не начинай! — сухо отрезал мужчина, видя, как глаза лысого наливаются яростью. — Как там тебя? Джефри? Будь умницей и пожми старине Хныку руку, оставив колкости при себе, — продолжил он более дружелюбно.

— Я Джори, — сказал юноша, расслабившись. Но поведение это было обманчивым — он вскользь посмотрел на свободную руку мужчины, сжимающую рукоять кинжала. — Порой меня заносит, прошу простить за грубость. Мне совсем нельзя пить. Всему виной темперамент: кружка пива — и я теряю над собой контроль, — улыбаясь, продолжил он.

— Прекрасно. Трактирщик, еще кувшин пива в знак примирения, — сказал мужчина, незаметно убирая руку от ножа. — Только прошу, не убей нас после второй кружки.

Мальчишка громко и звонко рассмеялся:

— Не могу этого обещать.

— Я тоже, — добавил Хнык, поправляя на поясе булаву. Железо тускло блеснуло — на нем виднелись несколько бурых пятен, которые хозяин не потрудился стереть. — А ты, Ланс, еще раз так меня схватишь при всех, будто я твоя шавка, — сказал он, улыбаясь гнилыми зубами приятелю, — будешь разговаривать с железом.

Ланс в ответ лишь дружелюбно улыбнулся, бросил нервный взгляд на входную дверь, сгреб со стола кости и продолжил игру. Кости вновь гулко застучали по столу.

Трактирщик, отнес кувшин с вином за игральный стол, вернулся взволнованным и, выждав немного, вполголоса обратился к Петеру:

— Не нравятся мне они. Глаза блестят недобро, а на парня взгляды кидают, как волки на овцу. Он явно с огнем играет, если думает, что отделается лишь извинениями. Такие извинения принимают только ножом под ребро или булавой по макушке.

Петер бросил косой взгляд на игроков и согласно кивнул:

— Много лихого люда шастает нынче по лесам и дорогам, грабя и убивая беззащитных. Ох, неспокойное, мрачное время.

Трактирщик придвинулся ближе к свояку, с опаской оглянулся по сторонам. Голос его упал до шепота, в котором слышался холодок:

— Давеча я слышал: нашли семью мельника, что в Кедрах жил. Все мертвые.

— Как?! — с неподдельной тревогой в голосе произнес Петер. Его глаза расширились, выдавая смесь удивления и скорби. — Он же на предстоящую ярмарку должен муку поставить… — Дровосек осекся. — Как же это?! Ведь хороший был мужик, честный, работящий.

— Был, — отрезал Марус. Голос его стал глухим, как удар лопатой по сырой земле. — Пришла беда откуда не ждали. Без малого восемь трупов, никого не пощадили. Дети, старики — всех порубили, как на скотобойне. Даже собак. — Он сглотнул, и кадык дернулся на тощей шее. — Говорят, констеблю, что обнаружил их, дурно стало, — с возбуждением продолжал рассказывать Марус, и его щеки от волнения покрылись румянцем. — В обморок грохнулся. Мужик-то серьезный, не чета нашему Вилису, в армии служил, в боях кровь проливал, но таких зверств не видывал. Со всех содрали кожу и повесили, будто свиней, вверх ногами. — Марус заговорщически огляделся по сторонам. — Говорят, что на холм, где дом их стоял, без особого разрешения подниматься теперь нельзя, дежурит стража. — Он выдержал паузу, давая словам осесть в воздухе, тяжелым и липким. — Ждут охотников на ведьм!

Петер, конечно, знал, что его родственник любитель приврать, но, судя по испуганному выражению на лице, в сказанном не посмел усомниться. Осенив себя защитным знаком, он прижал кулак к груди так сильно, что костяшки побелели. Его родственник повторил движение и сплюнул в сторону — густая слюна шлепнулась в солому на полу, будто само упоминание охотников на ведьм было под запретом.

Внезапно дверь трактира отворилась, и внутрь ворвался ветер, полный дождя и холода. Он принес с собой запах мокрой земли, гниющих листьев и еще чего-то — то ли болотной гнили, то ли разлагающейся плоти. Укрываясь от ливня, внутрь вошли четверо в черных плащах. Вода стекала с капюшонов, образуя на полу лужи, которые тут же смешались с грязью и гнилой соломой.

Первым шел мужчина крепкого телосложения, чья черная борода была заплетена в косу. Следом, возвышаясь на целую голову, шагал щуплый парень; одежда на нем была явно с чужого плеча и смотрелась комично, обнажая руки до локтей и болтаясь, как на огородном пугале. Третий на фоне всей компании казался сущим ребенком, его неприязненное хмурое лицо было изрыто оспинами. Замыкал компанию коренастый увалень с широким лбом и густыми черными бровями, держа на плече двуручный топор. Беглого взгляда Петера на топор хватило, чтоб понять: им явно не дрова рубят. Во рту неприятно пересохло.

— День добрый, — стараясь казаться дружелюбным, проговорил Марус. Голос его дрогнул.

— Добрый? — ухмыльнулся чернобородый, одернув свой мокрый плащ и обведя зал хищным взглядом. Глаза его были пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. — Это вряд ли. Добрых дней больше не бывает. Забудь.

Его спутники рассмеялись — видимо, в этих словах было нечто забавное, понятное лишь им, тем, кто уже давно перестал видеть разницу между смехом и предсмертными хрипами. По спине Маруса побежали мурашки — холодные, липкие, точно по коже проползли мокрицы; назревало что-то недоброе. Стараясь придать себе уверенности, он было засмеялся, но умолк, встретившись с холодным взглядом чернобородого. В этих глазах не было ни злости, ни ярости — только пустота. Такая пустота бывает у людей, которые уже давно похоронили себя сами и теперь просто ждут, когда тело догонит душу.

— Еда и ночлег недорого, к вашим услугам, — произнес корчмарь, взяв себя в руки.

В повисшей тишине звук отодвигаемых стульев был отчетливо громким и жутким. Ланс и Хнык встали из-за стола; лысый мужчина бросил на юношу торжествующий взгляд и, схватив его за ворот рубахи, рывком поднял со стула. Ткань жалобно затрещала.

— Что, крысеныш, похоже, пришло время завершить наш спор? — прошипел он злобно, положив свободную руку на рукоять булавы. — Ну кто теперь будет хныкать?! — От него разило перегаром, потом и той особой вонью, что исходит от людей, которые слишком долго не мылись и слишком часто убивали. — Я не привык терпеть оскорбления от мелких ублюдков. Пришло время с тебя спросить за дерзость.

Ланс, стоявший рядом, вытащил из-за пояса нож и, посмотрев на Хныка, тяжело вздохнул, закатил глаза, но вмешиваться не стал. Только переступил с ноги на ногу, явно выбирая, куда успеть отойти, чтоб не заляпаться в крови.

Путники расстегнули плащи, обнажая свои черные помыслы вместе с оружием. Чернобородый направил на Маруса кремневый пистолет — черное дуло смотрело точно в переносицу. Долговязый за его спиной извлек меч из ножен. Лезвие блеснуло тускло, маслянисто; в руках рябого оказалось два кремневых пистолета; и только стоявший позади остался неподвижен, держа на плече топор.

— Не надо геройствовать. Мы возьмем что нужно, и никто не пострадает, — скомандовал главарь, взводя курок. Щелчок прозвучал как приговор.

— Ага, почти никто, — ухмыльнулся гнилыми зубами Хнык. — Только должок с сопляка возьму. Что молчишь? Может, мне начать с коленей? Они громко трещат от ударов, словно хворост, — сквозь зубы прошипел он, медленно доставая булаву. Парнишка смотрел на лысого не мигая, своими голубыми глазами. Только желваки заходили на скулах — то ли от страха, то ли от злости.

— Заткнись, Хнык, — спокойно произнес атаман. Голос его был ровным и насмешливым. — Пока еще я здесь решаю, с кого брать долги. Или ты против?!

Хнык опустил булаву, признавая лидерство чернобородого, но хватку на вороте парня не ослабил. Только сжал еще сильнее — юноша едва мог дышать, его бледное лицо начало покрываться красными пятнами.

Из темного угла раздался хриплый смех, заставив всех обратить на себя внимание.

— А я уж начал бояться, что вы оставили свои яйца на болотах, парни. Капрал Дархейм, рад встрече! — сказал с иронией незнакомец. Голос его скрежетал, как несмазанная телега. — Посмотрим, кто у нас тут? Жердь? Пит?! Бруно? Ага, вроде все. Гордость легиона Волчьей головы, дезертиры, мародеры и, конечно же, убийцы.

Чернобородый и рябой направили пистолеты в темный угол, где вырисовывался силуэт незнакомца. Сбитые с толку, они в недоумении переглянулись.

— Мы знакомы? Выйди на свет и покажи лицо, — медленно проговорил атаман, вглядываясь в темноту. — Только без глупостей: дернешься — и сразу станешь тяжелее от свинца, — заверил он, ухмыляясь. Но в ухмылке этой не было уверенности — только звериная настороженность.

На свет медленно вышел мужчина. На его заросшем седой щетиной лице играла хищная ухмылка. Большие карие глаза незнакомца с вызовом изучали атамана. В них не было страха — только холодная, безжалостная злоба, что приходит, когда уже нечего терять.

— Ну как?! Узнал? — продолжая широко улыбаться, спросил незнакомец.

— Не может быть! — шепотом сказал рябой. Пистолеты в его руках дрогнули.

— Старый лис! — сплюнув сквозь зубы, прорычал бандит с двуручным топором.

— Да. Это ублюдок Коул, чертов охотник за головами, — стараясь сохранить самообладание, произнес главарь. Рука его, сжимающая пистолет, чуть заметно дрогнула — всего на миг, но этого было достаточно.

— Собственной персоной, — мужчина слегка поклонился, не переставая улыбаться. Улыбка эта не сулила ничего хорошего — так скалится могильщик в предвкушении свежей работенки. — Розыскные грамоты с вашими рожами висят от Хенинга и до самого Гертрама. Ларс! Дархейм! Жердь! Никто их случайно не видел? Говорят, те еще мерзавцы и подонки! — с издевкой осведомился он, обводя взглядом каждого из названных.

— Ты кого мерзавцами назвал, седая сволочь? — угрожающе произнес долговязый бандит, делая шаг к охотнику за головами.

— Стой, Жердь! — властно приказал атаман. — Сначала я хочу услышать, что он предложит.

— Вы добровольно сдадите оружие, наденете кандалы, и вас доставят в ближайший город, где я обещаю вам честный суд с последующей казнью через повешение. Без пыток и рукоприкладства, — серьезно сказал Коул.

Все бандиты, кроме чернобородого, рассмеялись.

— Хреновый ты переговорщик, Коул. Скупой. Если не заметил, нас здесь больше! — осклабился атаман. — Какие бы слухи о тебе ни ходили, ты всего лишь человек. Еще пока живой, но мы это быстро исправим, — пообещал он, сплюнув на пол вязкий комок мокроты.

— Что ж, на это я и рассчитывал, — с облегчением выдохнул Коул, одним движением расстегивая плащ демонстрируя нагрудник с эмблемой черепа в короне. — С мертвыми проблем меньше.

В тот же миг повисшую тишину разорвал тугой треск спускаемой тетивы. Вылетевший из темноты арбалетный болт пробил голову бандиту с топором насквозь. Оружие с грохотом рухнуло на доски пола; здоровяк, заливаясь кровью, с застывшим на лице изумлением коснулся дрожащими пальцами оперения стрелы и медленно осел на пол.

— Стрелок наверху! — крикнул атаман, паля наугад в темноту. Его рябой подельник разрядил оба пистолета туда же. Коул, уклоняясь, нырнул под стол, но стреляли не в него. Комнату заволокло густыми клубами порохового дыма, а едкий запах серы резко ударил в ноздри, мешаясь с запахом пота и липкого страха.

Тем временем юноша, державший левую руку под столом, привел в действие спрятанный в наруче самострел. Четыре пятидюймовых дротика впились в стопу Хныка, удерживающего его за ворот. Дротики пригвоздили ногу разбойника к полу; тот взвыл нечеловеческим голосом, выронив булаву. Из правого рукава просторной рубахи в ладонь юноши скользнул стилет, и он ударил молниеносно, без замаха, по-змеиному точно. Тонкое лезвие вошло по самую рукоять лысому бандиту в висок. Глаза Хныка закатились, не успев осознать, что он уже мертв; тело грузно рухнуло на игральный стол, опрокинув на пол глиняную посуду.

Ларс оказался расторопней. Не тратя время на замах, он ударил ногой, отшвырнув юношу к стене, и следом метнул нож. Глаза бандита расширились от удивления: парень в последний миг ушел в перекат, уворачиваясь от лезвия. Выругавшись, Ларс в один прыжок, дикой кошкой перемахнул через стол и оказался рядом с Джори. Несколько раз полоснул клинком наотмашь, но лишь рассек воздух — юноша уклонялся. Ловко перехватив руку с ножом, Джори рванул Ларса на себя и с хрустом сломал ему нос ударом локтя. Это не остановило головореза. Истекая кровью из разбитого носа, Ларс сделал новый выпад, заставив юношу попятиться. Зацепившись ногой за лавку, Джори опрокинулся навзничь. Предвкушая скорую победу, Ларс с ревом прыгнул на парня, занося нож для последнего удара.

С потолочной балки, цепляясь за опорный столб, бесшумно соскользнула тень, приземлившись на один из столов. Это оказалась стройная девушка в высоких сапогах на тонкой подошве, в облегающих бедра бриджах и кожаном корсете, подчеркивающем каждый изгиб тела. Нижняя часть её лица была скрыта темной повязкой, каштановые волосы заплетены в длинную косу. В одной руке она сжимала клинок, другой прижимала левый бок — под пальцами темнело мокрое пятно.

Коул уже стоял на ногах посреди зала, сжимая в одной руке рапиру, а в другой — кинжал, и вызывающе ухмылялся.

— Похоже, шансов у меня прибавилось, Дархейм! — крикнул он атаману, принимая защитную стойку.

Дархейм молча атаковал, и в таверне заговорило железо — визгливо, злобно, требуя крови.

— Нужно им помочь, — сказал Петер, глядя, как охотник за головами, кружась в смертельном вихре, парирует удары наседающих на него главаря и долговязого подручного.

— С ума ты сошел! — воскликнул Марус, вцепившись в рукав свояка мертвой хваткой. — Одни убийцы режут других, а ты им под нож шею подставляешь! Беги за констеблем, подымай мужиков!

— Нет! — выдохнул Петер, вырываясь из хватки родственника, и, наклонившись, поднял топор убитого бандита.

Коул, уходя в сторону от рубящих ударов меча Жерди, по самую гарду вонзил кинжал ему в бедро, разрывая мышцы и сухожилия. Жилистый бандит, уже несколько раз раненный в живот и плечо, продолжал яростно атаковать — в пылу схватки он не чувствовал боли. В отличие от прямолинейного сообщника, Дархейм пытался зайти противнику за спину, но Коул, двигаясь стремительно, не упускал атамана из виду.

— Я достану тебя, ублюдок! — прошипел, задыхаясь, Жердь и замахнулся клинком. Но Коул был быстрее: его кинжал, сверкнув молнией, рассек бандиту предплечье до кости. Клинок выпал из онемевших пальцев. Охотник за головами не успел добить раненого, вынужденный парировать новую атаку Дархейма. Жердь, шатаясь, отступил к столбу, зажимая глубокую рану — кровь хлестала между пальцев, оставляя под ногами быстро растущую темную лужу.

Тем временем девушка, скривившись от боли в боку, после очередного выпада ушла в глухую защиту, с трудом отражая клинком удары рябого. Несколько предыдущих атак стоили ей последних сил. Наконец, сойдясь в очередном обмене, рябой отвел ее клинок в сторону и, рванув вперед, сшиб девушку плечом, опрокинув на стол. Оказавшись сверху, он с наслаждением всадил кулак в раненый бок. Девушка громко вскрикнула и выронила оружие. Из последних сил она впилась бандиту ногтями в лицо, раздирая кожу до крови; рябой взревел, ухватил жертву за косу и, рывком притянув к себе, ударил лбом в переносицу, заставив ее тело обмякнуть. Не встречая сопротивления, бандит неторопливо, смакуя мгновение, вынул из-за пояса нож, замахиваясь для удара.

Коул, обмениваясь ударами с Дархеймом, краем глаза видел, что девушка не в силах защититься, но помочь ничем не мог. В его взгляде мелькнуло отчаяние — липкое и холодное, как прикосновение смерти.

С хлюпающим звуком лезвие топора обрушилось на голову рябого, разрубив ее до самой переносицы. Кровь и осколки костей брызнули во все стороны, заливая лицо обессиленной девушки. Тяжело дыша, она с облегчением выдохнула, когда мертвое тело соскользнуло под ноги бледного и трясущегося Петера. Дровосек стоял, не в силах разжать пальцы; его рыжая борода покраснела от крови, а глаза с ужасом смотрели на бездыханное тело.