Журналистские ракушки

Незабываемые встречи

Слова С. Волкова, Л. Сайготина

Музыка Л. Сайготина

Автор еще и книгу издал. Правда, небольшим тиражом, но за свой счет много не напечатаешь, и книгу вы вряд ли найдете – раритет. Но рецензия на книгу сохранилась.

Как Палыч Палычу сюжеты подарил

Критика на мои «43 сюжета»

«Здравствуй, новая книга! Не электронная и не аудио, а самая что ни на есть печатная продукция. Остались еще в техногенном веке у тебя поклонники.

Московское издательство «У Никитинских ворот» выпустило книгу известного ямальского журналиста, заслуженного работника культуры ЯНАО Сергея Павловича Волкова «43 сюжета для Антона Павловича».

Как гласит аннотация, во все времена и в любые эпохи проживают маленькие незаметные личности со своими скромными притязаниями. Имя им – легион. Вот таких маленьких героев и объединил автор книги с необычным названием.

Сюжеты незамысловаты, бесхитростны и почти документальны. Жанр книги определен как эпистолярный материал – маленькие рассказики-корреспонденции. Здесь, как говорится, пусть спорят ученые-литературоведы. Нам же важно, что в книгу вошли письма с воли тех, кто «проходит исправительную трудовую терапию в пенитенциарной системе».

Эти маленькие трагедии сопровождаются комментариями и размышлениями Сергея Волкова. Они, как водится у этого автора, изобилуют отсылками к известным именам, событиям и датам.

Широкий кругозор и эрудиция, оригинальный угол зрения и, конечно, знаменитый фирменный юмор Волкова позволяют после прочтения книги не впасть в меланхолию, как от банальной чернухи, а взглянуть на рутину в новом ракурсе.

Ощущаешь, будто открылся потертый винтажный саквояж, и, словно рой бабочек, закружил тебя поток писем, обрывков, дневников, газетных вырезок, школьных шпаргалок, этикеток, билетов и прочих ежедневных бумажных спутников человека. Не утонуть в нем поможет читателю автор. Сергей Волков всегда уважительно относится ко всему перечисленному – как к документам. Но не в строгом архивном смысле, а прозревая в капле отражение океана и в каждом незначительном свидетельстве частной жизни – фрагмент мозаики той современности, которая назавтра – уже история.

Без ложки дегтя рецензии не обходятся. Порой при прочтении сюжетов придется споткнуться о явное отсутствие литературной редактуры. То некий абзац повторится в двух местах, то отдельные письма останутся без комментария в нарушение заявленной формы и к досаде читателя. Иной раз режет глаз оформление: какое-то письмо набрано курсивом, другое – нет.

А те, кто хорошо знаком с автором, могут и посетовать, что в устных байках о лично пережитом вместе со страной и всем человечеством Сергей Павлович зачастую куда более колоритен и захватывающ, чем в опубликованном опусе.

Но в целом первый блин данного дебютанта в качестве писателя книг не скомкан и не спрятан стыдливо под сукно, а смело выставлен на суд читателя. Сейчас ведутся переговоры о презентации книги, где автор ответит на все вопросы.

А уж кому достанется фолиант, тому повезет. Ведь тираж – всего 50 экземпляров!

На самом деле эта книга просилась родиться еще в середине 80-х годов прошлого века, но тогда, сколь ни обивались автором различные литературные пороги, в «родовспоможении» было отказано категорически. Что неудивительно, свобода мысли и слова видна была у этого зародыша еще на ранних снимках УЗИ. А до перестройки социализму было еще жить и жить. Сейчас, наскребя на родительский капитал, автор взял да и издал книгу самостоятельно, «разрешившись» от многолетнего бремени.

Посему «новорожденная» выглядит несколько переношенной. Нет в ней интернета, мобильников, киллеров, президентских выборов, офшоров и терактов. А весь криминал и неблагополучие ее страниц смотрится чуть ли не патриархальной пасторалью в сравнении с сюжетами нового тысячелетия. Но в этом есть потенциал.

Читатель может сам, используя данную форму, составить подобную книгу современного нашего бытия. Благо (или ужас?), что сценарии жизни все одни и те же, меняются лишь декорации.

Модный ныне Мураками тоже сильно уважает Чехова (Антон Павлович из названия – это именно он), цитирует по полстраницы в своих бестселлерах. Остров-то Сахалин российский классик исследовал, за что японцам, видимо, и близок. А вот до наших краёв не добрался. Возмещая этот пробел, дарит ему и всем читателям Сергей Павлович Волков 43 сюжета. Он, кстати, в своей книге тоже активнейшим образом не чурается цитат. Но претендовать на популярность, как у вышеназванных деятелей пера, можно лишь при той же плодовитости.

Тут уж, говоря штилем Волкова, «между первой и второй – перерывчик небольшой». Ждём новых книг. Может, сему поспособствует номинирование «Сюжетов» на литературную премию губернатора ЯНАО в 2017 году.

Посмотрим, как будет оценена эта книга, буквально пронизанная житейской философией, в которой у нас многие мастера – в кулуарах, курилках, на кухнях. Но сделать свои наблюдения произведениями искусствам – тут, кроме интеллекта, владения словами, наблюдательности, требуется ещё некий импульс и потребность пойти на поводу у накатившей интенции: взять да и донести свое послание неким тиражом до некой аудитории.

А рецензируемый автор так поступать привык. Захотел – и выпустил цикл радиотелепрограмм. Захотел – и записал несколько музыкальных альбомов. Захотел – дерево посадил, захотел – сына и дочь вырастил. Вот дом, правда, не построил. Но тут уж кто во что вложился. И пусть оно все будет впереди: и тома, и дома!

Екатерина Степонайтис

Почти фантастика: приходят к автору и классики. Ну это то ли сон, то ли вымысел. Как знать, как знать, кто нам посылает сны? Если бога нет, то его надо придумать.

Разговор с классиком А.С

Тут намедни ко мне заходил Александр Сергеевич Пушкин. То ли сон, но явно чувствую и вижу – заходит эдакий, как будто тушью нарисованный. В глаза не смотрит. Вижу только его профиль.

– А почитать ничего не найдется? – спрашивает и хитро улыбается.

Вижу, шельмец знает, что я стихотвореньице написал. У, хитрюга! А стихотворение-то это простенькое.

– Да, конечно, найдётся, – говорю, но своё стихотворение предлагать не стал. А чтобы беседу предложить, решил культурный разговор завести. – Вот уж не знаю, что вам предложить. Тут у нас намедни величайший поэт почил.

– Любопытно, – по-культурному и интеллигентно поддерживает беседу Александр Сергеевич. – Значит, отдал поэт Богу душу.

То ли спрашивает, то ли утверждает, то ли сам с собой разговаривает.

– Ничего в этом мире не меняется. И кого же этот поэт, сходя по сходням, благословил?

Ну что я отвечу Александру Сергеевичу? Тем более последнюю фразу он произнес по-французски. А я еще думаю, откуда так хорошо французский знаю? В школе учил английский, бабушка с мамой вставляли в речь немецкие и еврейские слова. А тут отлично чувствую, что французский знаю.

– Да что он – Державин, что ли, чтобы кого-то благословлять? Да и болел он здорово. Не до благословения ему было. Ему бы с болезнями побороться, да последнее местечко приискать, где успокоиться. У нас ведь, Александр Сергеевич, поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан. И вообще поэт в России – больше, чем поэт.

Александр Сергеевич задумался, почесал свои нарисованные бакенбарды.

– Поэт, значит, в России – больше, чем поэт. А меньше кто?

– Что меньше? – спрашиваю. А сам думаю, как же выпутаться из этой потусторонней поэтической беседы.

– Но если поэт в России – больше, чем поэт, то тут же напрашивается вопрос: а меньше кто?

– А меньше – это, наверное, чернь.

– Ничего в этом мире не меняется. И чернь, значит, у вас есть?

– А куда ж без нее?

– А произведения этого усопшего поэта можно почитать? Что-нибудь найдем?

– Да под рукой ничего нет. Но я могу что-нибудь продекламировать, прочитать.

И вдруг всплыли строчки «Ты спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?»

– Оригинальненько. За такое не секут в ваше время?

И тут вдруг бабахнулся весь «Бабий Яр». Сам удивляюсь, когда-то в школьные годы пришлось прочитать это произведение. Выучил его наизусть. И тут при встрече с поэтом этот архиизвестный роман всплыл в памяти.

Поэт слушал, слушал.

– А поподробнее можно?

И пришлось ему в прозе рассказать об этом печальном событии войны.

– И что им неймётся? – произнес он и исчез.

– Кому им? – спросил я.

Но Пушкина уже не было. Ответа нет. Витает в воздухе.

Любая биография человека – это драма, это всем известно, но люди, да и все человечество, делают вид, что «все хорошо, прекрасная Маркиза».

Вот послушайте краткие воспоминания Михаила Федосова о своей жизни и особенно о ее северном периоде.

С Мишей Федосовым я встретился в знаменитые 90-е, а до этого, с 1953 года, Михаил сидел где-то в подполье. Не хотелось выходить на люди после знаменитой 501-й стройки. Итак, слово ударнику комсомольской стройки.

Встреча в Камергерском переулке

Москва, 21 век. Мы сидим в Камергерском переулке. Я и мой герой – Михаил Федосов. Лето, жара, мы попиваем холодное пиво в театральном кафе.

Он прибыл на Ямал в 1947 году и пробыл там до 1953-го. 1953-й очень памятен всем заключенным бывшего Советского Союза. Тогда большой контингент нашей страны получил свободу. В то время Михаил Андреевич Федосов тоже получил свободу.

От московской встречи у меня остался маленький листок, на котором он кратко изложил свою биографию. Не всю, конечно, а те шесть лет, которые провел на Севере.

На Ямал он попал необычно. В годы Великой Отечественной войны 17-летнего Михаила угнали в Германию. Оккупанты своеобразно вербовали рабочую силу – устраивали в деревнях облавы и увозили молодежь трудиться на благо рейха.

В 1945 году Михаила и его товарищей освободила Красная Армия. Освобожденным пообещали, что возьмут их к себе, мол, будут служить где-то на Дальнем Востоке. Тогда уже намечались бои с Японией.

Ребят погрузили в вагоны, так называемые телятники, и через несколько дней выгрузили. Увы, не на Дальнем Востоке, а где-то в районе Сейды. Здесь наш герой будет жить и работать – строить дорогу дальше на Север. За шесть лет Михаил Федосов добрался до Надыма.

– Вот таким был город в те годы, – показывает он потертые фотографии, вытащенные из кармана. – Если надо, возьмите с собой. А вот на этом листочке уместилась вся моя северная эпопея.

«Короткие воспоминания частичной жизни пройденного пути, 1947–1953 годы.

Город Воркута. Северная экспедиция геодезистов начала работать от станции Чум до Лабытнанги. Я— рабочий топографического отряда.

С 1947-го по 1948-й дошли до города Лабытнанги. С 1948-го переехал в Салехард. В этом же году вылетел с 4 на 5 октября по специальному заданию на полуостров Ямал. Через полтора часа самолет потерпел аварию. Отказал вначале один мотор, потом и второй. Упали в болото. Только благодаря опыту командира самолет не взорвался. На борту был 21 человек и собака Пальма. Об этом случае лучше может рассказать командир нашего авиаотряда, Герой Советского Союза Борисов, если он жив. Помню, что он проживал где-то в Москве около аэродрома. Это мне рассказал Александр Дмитриевич Жигин в городе Пушкино.

В 1950 году я начинаю работать в механизированной тракторной колонии завхозом. Уже стало легче. Начальник колонны – Владимир Павлович Багрянцин, а также работник КГБ за нами присматривал – Андрющенко.

И в 1950 году летом переезжаем в Надым. Поставили вначале две палатки для служащих, а когда построили временную дорогу и вскрылась река, то начали поступать сборно-счетовые дома из Финляндии. И начали мы строить поселок Комсомольский. Меня назначили комендантом. Здесь я проработал до марта 1953 года.

А когда скончался отец народов, великая стройка закрылась. Комсомольцев и добровольцев распустили. Начальником нашего строительного отделения был майор Александр Иванович Штуковский, зам. по хозяйству – майор Барбариде Эдуард Иванович, зам. по политической части – Александр Дмитриевич Геричев. Все они работали в МВД и ИТЛ. Мой начальник – Черненко. Все они были настоящие коммунисты, а я беспартийный. Но все мы болели за общее дело, за великую стройку».

Москва. Камергерский переулок. Театральное кафе. Напротив театра МХАТ, где в который раз будут ставить чеховскую «Чайку», а мы сидим и попиваем холодное пивко. Когда я расплачивался за него, Михаил Андреевич обронил:

– Лучше бы носки мне купили. Ишь, какое дорогое немецкое пиво.

Вот и вся встреча.

С дедушками у нас проблема, вообще я не видел ни одного своего дедушки, да и вообще в мире проблема с мужиками: природа рождает больше мальчиков, а потом их пускает на распыл. Одни мальчики на войну, а другие гибнут по другим техническим причинам.

«Йо-хо-хо, на сундук мертвеца и бутылка рома».

Ну, некоторые и в пираты идут, вредная работа. Там даже молока за вредность не дают. И откуда природа знает, что надо давать миру больше мальчиков, чем девочек? Может, все где-то в каких-то генах заложено? Ох, узнаем и ужаснемся.

Да и мама моя не помнит своего отца, то есть моего дедушку. Мама вспоминает: папа умер в 1925 году. И всю память у меня забрал с собой, а ведь учил в шахматы играть, шашки, учил немецкому языку. Да и говорить в то время о папе было нельзя. Как скажешь, что твой папа царский офицер? Строго было. Когда разные анкеты заполняли, то была там особая графа «Что делали до 1919 года?» и «Где были твои родители?»– ужасная анкета. Ну что могла ответить мама, когда она родилась под залп Авроры в 1917 году, а у бабушки, то есть у ее мамы, пропало молоко? Ну ничего, выжили, и все дожили до 21 века.

А сейчас краткий экскурс в биографию Якова Алексеевича Васильева.

Мой дедушка

Все знают, что Волга впадает в Каспийское море, а лошади едят овес. Это прописные истины. А чтобы появился человек, надо, чтобы были мама и папа. То есть нужны два человека. А чтобы появились те два человека, уже надо четыре человека. Нужно, чтобы встретились двое моих дедушек и две мои бабушки. Итак, два, четыре, восемь, шестнадцать… И получается геометрическая прогрессия.

Уже на пятом колене надо, чтобы встретились тридцать две прабабушки и столько же прадедушек. Как же что-нибудь узнать о них? Это же немыслимо. Да и родовые генеалогические деревья составляли только зажиточные люди.

Но всё-таки я расскажу вам о моем дедушке по материнской линии. Уж очень много документов сохранилось о нем. Даже есть бумага, где написано, что дедушка мой был байстрюк – это значит незаконнорожденный. Даже сохранилась выписка церковная— в метрической книге КиевоПодольской Крестовоздвиженской церкви.

В 1889 году появилась там запись № 87: «Яков родился 7 марта, а крещен был 2 июня 1889 года. Мать – Анна Васильевна Васильева, православного вероисповедания. Крестные родители – киевский мещанин Алексей Васильевич Милютин и Евдокия Федоровна Коряченкова». Вот такая первая запись появилась о рождении человека.

Моего дедушку звали Яков Алексеевич Васильев. Я его не знал. Видел только на портрете – в правом углу рядом с иконами он внимательно «следил» с фотографии за своими детьми.

Этот портрет написал знакомый художник за одну селедку. Такую легенду рассказывала бабушка. Селедку она обменяла на дедушкины награды – Георгиевские кресты.

В 1925 году была такая организация «Торгсин». Иностранцы в голодные годы кинулись в Россию и скупали серебро, золото, драгоценности, антиквариат. За два Георгиевских креста бабушке выдали пуд муки и несколько килограммов селедки. Вот за одну селедку голодный художник и нарисовал портрет дедушки.

Видно, он сам был голодный, так что и дедушка на портрете получился такой же – с впалыми щеками.

Ту селедку часто вспоминали в нашем доме. Ее называли «залом». Каждый раз бабушка, покупая атлантическую сельдь, вспоминала, что вот раньше рыба была жирная, а сейчас такой днем с огнем не сыщешь.

Человек уничтожает рыбу. Вот и простипому всю выловили. Плавала себе веками, а биологи нашли, записали в книгу, что промысловая. Потом она попала в Красную книгу. Больше ловить нельзя, популяция уничтожена.

Но вернемся к моей семье. Вернее, к нашей квартире. Сохранился даже ордер на нее: «Квартира – 13 квадратных метров. Выдана на временное пользование на шесть месяцев. 1923 год».

Бабушка, разглядывая эту квитанцию, удивлялась – прожили не шесть месяцев, а более 30 лет. Да и улица часто меняла название. Сначала называлась Гершуни, но кому-то не понравилось, переименовали. Стала улица Ладо Кецховели. Украинскому народу и это название не понравилось.

Я уже родился на улице Чкалова. Как говорится, каков приход – таков народ.

В нашей маленькой квартире-пенале жили семь человек. На 13 квадратных метрах! Здесь же собирались все музейные редкости: и электроабажур, и репродуктор, из которого узнавали новости довоенные и послевоенные. Черная тарелка находилась прямо над моей койкой. Поэтому первое, что я произнес – не «мама и папа», а реплику – «ну и политика». Видно, домочадцы слушали новости, цокали языком и приговаривали: «Ну и политика!» Время было неспокойное. А когда оно успокоится? Да никогда!

Сохранился дедушкин красивый паспорт. Царский. В нем написано: «Владелец – Яков Алексеевич Васильев. Родился 7 марта 1889 года. Православный». Ну и, как обычно в паспорте, отмечается жена – Анастасия Васильевна Егорова.

А сегодня через интернет мне удалось найти документ времен Первой мировой войны. Он гласит: «Васильев Яков Алексеевич, старший унтер-офицер 310-го Шацкого полка был ранен 28 июля 1916 года в деревне Стобынь. Раненый доставлен в эвакуационный госпиталь города Киев и поступил в лазарет 29 декабря 1916 года».

Вскоре он женился на красавице Насте Егоровой, а 7 ноября 1917 года родилась Валентина Яковлевна Васильева. В будущем она стала моей мамой.

А вот о дедушке по отцовской линии известно немного. Он оставил очень мало о себе документов. Только и узнали, что в 1913 году плотник Кирилл Иванович Волков предоставил на Всероссийскую сельскохозяйственную выставку деревянную сеялку. Остался и царский паспорт, в котором вписана его жена – Наталья Ивановна Волкова. Она родила семерых детей. Куда исчез сам Кирилл Иванович, неизвестно. О нем в семье вспоминали нечасто.

Вот вкратце всё, что я знаю о своих дедушках и бабушках. В дальнейшем я попытаюсь копнуть глубже. Может быть, узнаю, чем занимались прабабушки и прадедушки.

Существует какое-то неписаное, а может, и писаное мнение или правило, что много людей в нашей стране сажали, и особенно упоминается число 1937, а я вот в свое время встречал двух человек, которые оттянули, то есть отсидели в лагерях почти по четвертаку, и эти мои герои утверждали, что отсидели заслуженно, и ни на кого зла не держали, не обижались, а просто радовались, что выжили.

Посадили правильно

Следак посмотрел на своего визави и подумал: «Какое «интеллигентное» лицо, так бы и дал ему в морду. А ведь надо культурно с ним беседовать, допрашивать. Явно же какая-то контра».

– Ну что, Иван Яковлевич, достукались? Мало было вам, что «четвертак» дали, так теперь за ваши нынешние мысли вы два «четвертака» получите, а то и «сороковничек». Вот послушайте, какие у нас на вас документы. – Следак вынул фотографию и начал читать надпись на ней. – Вот что вы пишете о 27 февраля 1957 года. Скажите спасибо, что это не 1937 год! Любой прокурор того времени подписал бы вам приговор. И приговор особый – зеленый крестик на лбу.

Следак показал маленькое фото 6х9.

– Ваша личность. Узнаете?

Иван Яковлевич ахнул. Как же он мог так опростоволоситься? Всё ведь уничтожал: и записки, и дневники, и даже магнитофонные ленты с украинскими песнями жёг в печке. А тут, можно сказать, собственный донос на себя составил. Видно, жена где-то в книге спрятала, вот и обнаружилось. Теперь получай «сороковник» отсидки, а жизненного времени осталось совсем мало. Мозг заработал, в нем будто щёлкнул калькулятор-арифмометр «Феликс».

– Ну что, продолжим? – настаивал следак, медово улыбаясь. – Послушаем, что вы написали 27 февраля 1957 года. Счастливое для вас число, наверное. В этот день Борю шлёпнули. Не ваша ли это работа?

– Помилуй Бог, какого Борю? – взмолился Иван Яковлевич. – Я вообще в руках огнестрельное оружие не держал. Да и вообще на мокруху не пойду. И никакого Борю не знаю!

– Ну давай, давай, поливай свою несознанку. Ты и в 1937-м ничего такого не говорил? А получил сполна.

– Так за это я уже отсидел вдоволь. Вы ведь мое дело видели. В нем написано, что мальчик-газетчик закричал: «Во Франко стреляли, но не попали!» А я в ответ сказал одно лишь слово: «Жаль». Подразумевалось – жаль, что не попали. А доносчик подумал, что я пожалел самого Франко. И как мне было доказать этой тройке, еще и бухой, что я сочувствовал стрелку, а не испанскому фашисту. Судебная «тройка» была на взводе, и ей надо было выполнить план.

Следак уставился на текст, который был написан на обороте фотографии.

– Наверное, на доску почета фотографировались? А ведь какую гадость написали. – Он с артистизмом, с толком начал читать написанное. – «Время бы шло куда быстрее, если бы вместо цифры 1957 на календаре стояло 1980». Машину времени вперед запустить хотите? Посмотрим, что дальше пишете. «А так вечный телевизор, или гутаришь с такими-то старцами, как и сам. Да и гуталить почти не о чем. Механизаторы, работники колхозов и лесобазы – хорошие люди. Все – болельщики футбола и хоккея, но в основном любители 40-градусной. Говорить с ними не о чем».

Следак выдержал мхатовскую паузу и посмотрел на визави.

– Так, значит, вам не нравятся работяги, советские колхозники? И вы осуждаете их, что они болельщики футбола и хоккея, а еще осуждаете за то, что они употребляют 40-гра-дусную? Да вы знаете, что на 40-градусной держится наша оборонка? – Он махнул рукой. – В общем, вам не нравится наш советский народ. Мало вас в Магадане вымораживали? Теперь «сороковник» получите, и наука пойдет вам впрок. Поработаете еще на пользу общества.

Арифмометр «Феликс» не раз прокручивался в голове Ивана Яковлевича, и тут что-то щелкнуло. Он улыбнулся.

– Так ведь я давно умер в Кулебяках, а этот следак тогда еще не родился. Все правильно: и фотка моя, и подпись сделана моей рукою. И мысли мои. Так и скажу на суде: «Как же вы мне сможете дать «сороковник», когда я давно лежу на кладбище в Кулебяках?»

Следак улыбнулся и подумал, что дело выиграно в его пользу, и мысленно уже сверлил погоны для новой звездочки.

– Маленькая формальность. Распишитесь. Вот тут, вот тут и тут. Прочитано и записано с моих слов верно… Конвой, уведите подследственного! Приведите следующего.

Следак радовался и не знал, что он еще не родился. А Иван Яковлевич, подследственный, давно отдыхал на кладбище в Кулебяках. Все было правильно.

Как-то самодеятельные артисты решили поставить пьесу. Обычно всех тянет в артисты.

Вообще-то пьеса на подмостки не вышла, а актерам из театра удалось выйти.

Презабавная, архиинтересная историка с этим тобольским театром.

Тобольский театр

Тобольский театр очень древний. Был построен давно. Он носит имя Пети Ершова. Это тот, который написал единственную сказку «Конёк-горбунок». Хотя есть версия, что её написал Александр Сергеевич Пушкин. И Саша подарил эту сказку Пете. Саша был щедрый: Гоголю темы подсказывал, Ершову сказку подарил. О себе не думал. Вернее, думал: «Я еще что-нибудь придумаю».

Забегая вперед, скажу, что театр тот сгорел. Уже в наши дни. Жаль. Поговорка про артистов погорелого театра будто бы о нем. Театры в то время и правда горели. В прямом смысле. Горели репертуары. Артисты, режиссеры и сценаристы оставались без работы.