Три дневника

В летнюю пору дети уезжали к себе, в тундру, а я жила с Мотечкой. Жила она бедно и имела троих детей: двух мальчиков и одну девочку. Наша старая Марья часто молилась и смотрела на какую-то богиню, которая висела на стенке. Я часто жалела её, что живёт она бедно и денег никаких не получает. Летом собирали ягоды и продавали на базаре, а зимой она брала работу у зырянок и делала кожу или шкурки – бурки. Бурки – это меховая обувь, очень красивая и тёплая. Мотечка работала в банке секретарём-машинисткой и растила детей. Дети были послушные, и воспитывать их было легко. Мальчики летом ловили рыбу, правда, не неводом, а удочкой. Ловили на озере, где-то в лесу, или на реке, откуда отплывают с пирса различные корабли. Часто приносили небольших ершей, которых Мотечка сразу жарила, а мы налетали на рыбёшку, как самые голодные собачки. Ребятишки росли дома, и радостей у них не было никаких. Все ходили какие-то озабоченные, а я на них тоскливо поглядывала. Иногда я с Марьюшкой ходила на рынок продавать ягоды. Она в молодости работала в колхозе и копала картофель, репу, турнепс. С Мотечкой мы ходили летом на стадион, где выступали эстрадные артисты – студенты из больших городов. Народу, как всегда, было много, и людям радостно было смотреть на это зрелище. Иногда с Мотечкой заигрывал какой-нибудь молодой человек. Мотечка улыбалась и ничего не могла ему сказать. И обе мы стояли, как очумелые, и безумно поглядывали на парня.

А парень звал домой, к себе в гости. Якобы он поиграет на гармошке, а Мотечка радостно потанцует. Но Мотечке неохота было идти: дома ждала семья.

Поздно вечером, когда было очень темно, ребята просили старую бабушку рассказать какие-нибудь старинные случаи или сказки. Марьюшка ничего не могла рассказать, только об одном случае из молодости: была любовь у одной красивой неночки с парнем-солдатом. Девушка жила в тундре с родными. В тундре стояли чумы, а рядом с ними протекали озера. Девушка-ненка была красива и сильна. Утром рано вставала и шла на озеро. Часто подолгу гляделась она в это озеро и любовалась собой. А озеро, казалось, говорило с ней, как с живым цветком.

Девушка набирала воду, шла в чум и варила еду. В котёл наливала воды, клала оленье мясо, всё это заправляла мукой – и получалось вкусное варево. Семья из нескольких человек садилась вокруг стола и начинала вкусный завтрак. А в нескольких километрах служили солдаты. Часто они заглядывали в поселок, чтобы купить какую-нибудь рыбу. Вот однажды молодой русский солдат прибыл в этот поселок за рыбой. Ненцы продали ему рыбу. Девушка приглянулась солдату, но вся беда в том, что она не умела говорить по-русски. Так солдат повздыхал о ней несколько ночей и вскоре забыл. А у себя в части он громко смеялся и говорил: «Мало что ли русских девчат?». Солдат говорил, что там никого нет, кроме ненок, а если есть русские, то одна хромая, другая слепая.

Ландо Марья была у нас хорошей и весёлой рассказчицей. И мы её очень любили. Когда у неё были деньги, Марьюшка ездила молиться в церковь, чтоб легче было жить. Ездила обычно в Тобольск, где до сих пор стоят церкви и где в церквях поют люди, а поп собирает дань.

Наступила осень. Я снова пошла учиться в интернат. В интернате у меня была подруга Любочка Серотетто. Наши кровати стояли рядом, но учились мы в разных классах. Люба училась хорошо и часто показывала свои дневники с пятёрками. А у меня не ладилось с математикой: я в ней ни бум-бум. А вот у Пети Ханта по математике были одни пятёрки, и я только завидовала ему. Петя был красив, и девочки по нему вздыхали, как влюблённые. Он дёргал их за косички, но не обижал. Любочка была в него влюблена и часто писала ему записки, но он не обращал внимания, а вздыхал о другой. Я успокаивала Любу и говорила: «Не вздыхай, всё впереди, ещё влюбится кто-нибудь!»

Когда наступали утренники, мы с Любой бегали, как заводные, и помогали воспитателям в мероприятиях. Мы любили украшать ёлку. Когда ёлка была готова, вечером собирались старшеклассники, и начинались хороводные песни. Дед Мороз со Снегурочкой приходили на праздничный вечер, поздравляли ребят, раздавали подарки, а вечер продолжался ещё долго.

Так шли дни в школе. Люба закончила школу и поступила в техникум, а у меня была долгая разлука с хорошей девочкой из тундры, Нового Порта. «И кто её знает, чего она тает, чего я вздыхаю, о Любе пытаю», – как это поётся в какой-то русской песне.

Пишу я эти строки, вспоминаю школьные дни, а сердце моё каждый день пошаливает, побаливает, и думаю я: «Эх, когда же придёт моя смерть? Чтоб не жить мне больше на этой земле и не топтать землю русскую…» Вечером сейчас деваться некуда, а если идти на вокзал, схватит мент и посадит в каталажку, где сидят закоренелые грозные девицы и грозно лупят по голове. Сидеть в такой ситуации сложно, и я еле высидела. Но было время, когда я жила с Ландо Марьей и Мотечкой, голодная и холодная, зато всегда был угол и не было забот, где заночевать.

То было военное время. Родители не давили, но Мотечку довели на работе в банке, где она работала. Спрашивать я не стала ни о чем, да и как-то сама не догадывалась. Так шло время моих суровых лет. В интернате было невесело, кормили мало, мне всегда не хватало. Вот так всех и подкармливали. Сейчас я ночевала у Кудрина Сергея, хозяина дома. Это молодой русский подросткового роста палач.

Тот давно издевается надо мной, но ночевать пускает. Жена – Ольга Вануйто. У них вечно собираются какие-то молодые парни и девицы, начинаются пьянки, а то ещё и совещаются между собой: «Надо, говорят, её привязать на цепь, как собаку, а то из-за неё нас будут таскать в милицию, а мы сами менты». Это был ночной разговор с 4 на 5 января 1986 года.

У старухи Аркановой тоже живут какие-то мужики: туда зайдёшь – и уйдёшь, как дурной. Та старуха, как у Пушкина в «Сказке о Золотой рыбке»: вечно ругается или возьмёт кочергу и бьёт тебя по заднице, говорит, что надо мной надо издеваться, иначе нам жизни нет.

Старые мои родители, Мотечка с Марьюшкой давно уже сгнили в сырой могиле, а это были хорошие люди. Теперь таких осталось немного. Всё больше становится силовых людей, у которых дубина в руках. Над хорошими людьми нависла гроза. Вот всем и боязно. Теперь не знаю, что будет впереди. Осталась только забота – переобуться, а то в резиновой обуви ходить холодно, ноги мерзнут. Как в русской песне поётся. Эту песню часто пели когда-то по радио. Я брала стул и садилась слушать в доме. Радио было старое, чёрное и круглое. Оно кричало так, что нужно было закрывать тотчас уши. Радио – это, если так сказать, психология души, которую приобретают люди – зеки, мотаясь за решеткой, в темнице сырой, а потом выходят на волю и живут как кум королю.

В темнице за решёткой сидеть несладко. Дают утром чёрный хлеб, чай, в обед дают суп, жареную рыбу с рисом, а вечером – опять чай с хлебом. В последнем спецприемнике, где я сидела – это был город Сыктывкар – давали хорошие обеды. Меня хотели оставить там навечно, чтобы я не болталась по городу, но кто-то из военных выручил. Отсидела свой срок, дали мне билет за десять рублей, один рубль на еду – и уехала я опять в город Салехард. Теперь вот нахожусь на диком севере, где зимний город покрыт белым снежным узором и неподвижен, как старые люди.

Сейчас пишу на русском языке. А хочется мне вспомнить арифметическую задачку за второй класс, нелёгкую, которая легко решается.

В магазин, который находится около бани, привезли несколько вёдер молока, причём часть вёдер спрятали продавцы. В одном ведре было 15 литров молока, в другом – меньше. Сколько литров было в другом ведре? Сколько литров надо найти, чтобы узнать, сколько молока было привезено?

Примерный ответ я напишу: 15 л – 2 л = 13 л. Остальные ответы допишут писатели. Все это детские задачки, а все сложные написаны в учебниках для студентов, их решать трудно.

За решёткой, где я сиживала и куда опять непременно попаду, охотятся менты. Девицы попадают всякие разные. Они с ментами переговариваются через стенку. Причём орут громким матом на всю катушку: «Говори!», а те слушают их спокойно: «Слушаю». Потом эти девицы выходят на целые часы куда-то и долго беседуют с ментами, а мент что говорит – неизвестно. Только приходят оттуда радостные и счастливо улыбаются, а девицы, которых не вызывали, спрашивают: «Зачем тебя вызывали?» – а та говорит: «Снимали отпечатки пальцев». У меня в этих спецприёмниках тоже несколько раз брали отпечатки пальцев, а что это обозначает – даже и не знаю. Не знаю, числюсь ли я у людей преступником на Руси. Эти люди уходят на тот свет, вот и думается мне: как сложно жить на свете много раз. Прожила бы я на свете раз – да хорошо и превосходно, а много жить противно, дурно. Не могу видеть смеха и улыбки, когда смеются молодые. Берёт досада, унижение таких людей. Живи ты гордо, умно и счастливо, но не досаждай ты этой улыбкой и громким своим смехом других людей. Или пришла из бани – напейся ты вина, поешь хорошо, закуси и продолжай жить дальше.

А ещё за решёткой девицы рассказывают анекдоты, которые я не запоминаю. Правда, один запомнила и теперь хочу написать. Вот воспоминанье.

Все эти анекдоты уже записаны в книгах, за которые получили крупные деньги на жизнь. Вот зарисовка.