Дело №7. Театр на Тверской

Ирина Мальцева вошла без стука. Кожин услышал лишь тихий скрип паркета под ее ногами. Он поднял голову от бумаг, которые на самом деле не читал, а лишь делал вид, изучая рапорт Синицына о ночных опросах. Вчера она была жертвой, растерянной, сломленной горем. Сегодня перед ним сидела другая женщина. Она была одета просто, но с той продуманной простотой, которая стоит дороже иной роскоши. Темно-синяя шерстяная юбка, строгая белая блузка из тонкого материала, гладко зачесанные назад волосы, собранные в тяжелый узел на затылке. Никакой косметики, кроме едва заметного следа туши на ресницах, словно она плакала, но успела привести себя в порядок. Ее лицо было бледным и спокойным, как у фарфоровой куклы. Она села на стул напротив, сложила руки на коленях и замерла. Она пришла не давать показания. Она пришла играть свою самую сложную роль.

Кожин помолчал несколько секунд, давая тишине сделать свою работу, стать третьим участником этого разговора. Он смотрел на нее, а видел не просто красивую женщину, а идеальный инструмент для лжи. Ее хрупкость вызывала желание защитить, ее горе – сочувствие, ее красота – доверие. Но он не был зрителем. Он был следователем.

Мальцева Ирина Аркадьевна, – начал он ровным, бесцветным голосом, будто зачитывал протокол. – Год рождения тысяча девятьсот сорок девятый. Место рождения – город Ленинград. Прописаны по адресу: улица Чехова, дом шестнадцать, квартира сорок два. Верно?

Верно, – ее голос был тихим, но твердым. Никакой вчерашней дрожи.

Вчера мы говорили недолго. Вы были в состоянии шока. Сегодня нам нужно поговорить основательно. Расскажите еще раз о вашем последнем вечере с Сергеем Викторовичем Лавровым. Подробно. С самого начала репетиции.

Она слегка кивнула. Взгляд ее был устремлен куда-то мимо его плеча, в пыльное окно. Словно она читала заготовленный текст с невидимого суфлера.

Репетиция была тяжелой. Как и все последние репетиции. Сергей был на взводе, срывался на актеров. Он всегда был требовательным, но в последние недели… он стал одержимым. Ему казалось, что все делают не то и не так. Что мы не понимаем главного. Он кричал, что мы играем быт, а нужно играть трагедию распада. После репетиции, это было около девяти вечера, мы остались в его гримерке.

Что вы делали?

Молчали. Он курил одну за одной. Я пыталась его успокоить. Говорила, что все получится, что спектакль будет замечательным. Но он меня не слышал. Он сказал… он сказал, что устал от всего этого. От театра, от лжи, от необходимости улыбаться тем, кого презираешь.

Кому, например?

Она помедлила. Это была первая незапланированная реплика.

Он не называл имен. Говорил в общем. О чиновниках из министерства, о снабженцах, которые достают дефицитный реквизит… о людях, которые используют театр как… как ширму.

Интересное слово. Ширма. Это его слово?

Да. Его. Он сказал, что больше не может быть частью этого спектакля. Что хочет все бросить и уехать.

Куда?

Просто уехать. Куда-нибудь, где можно дышать. Может, в деревню. Писать. Он говорил, что только там, в тишине, можно услышать правду.

А вы? Что вы ему ответили?

Я сказала, что он говорит глупости. Что его место здесь, в театре. Что это его жизнь, его призвание. Что нельзя убегать от проблем.

И тогда вы поссорились.

Да. – Она опустила глаза. – Я сказала, что не поеду с ним ни в какую деревню. Что у меня здесь… все. Роли, зрители, моя жизнь. Он назвал меня эгоисткой. Сказал, что я думаю только о себе и своей карьере. Что я такая же, как они все. Это было несправедливо. Я… я расплакалась и ушла.

Во сколько это было?

Не знаю точно. Около десяти, может, чуть позже.

Куда вы пошли?

Домой. Вызвала такси у театра. Поймала частника на «Волге».

Вы помните номер машины?

Нет, конечно. Было темно, шел снег. Я просто села и назвала адрес.

Кто-то может подтвердить, что вы вернулись домой около десяти-одиннадцати вечера? Соседи?

У меня отдельная квартира. Соседей по площадке я почти не знаю. Я была одна. Легла спать. А утром мне позвонили из театра…

Кожин снова помолчал. Ее рассказ был гладким, безупречным. Слишком безупречным. Как хорошо отрепетированная сцена. В нем была логика, эмоции, мотив – все было на месте. Но это была логика пьесы, а не жизни. В жизни всегда есть нестыковки, лишние детали, нелепые паузы. Здесь их не было.

Ирина Аркадьевна, – он сменил тон, сделал его чуть мягче, почти доверительным. – Лавров был сложным человеком. Талантливым, импульсивным. У таких людей всегда много врагов. Были ли у него конфликты в театре? С актерами, с руководством?

Конфликты были всегда. Это театр. Кто-то не получил роль, кто-то считал, что Сергей его недооценивает. Но это… это рабочие моменты. Не думаю, что кто-то из-за этого мог… желать ему смерти.

А вне театра? Вы упомянули неких людей, снабженцев, чиновников. Может, у него были проблемы с ними? Денежные, например.

Я не знаю. Он не посвящал меня в свои финансовые дела. Я знаю только, что он часто бывал зол после встреч с… одним человеком.

С каким? – Кожин подался вперед. Это было то, ради чего он затеял этот спектакль. Поиск ниточки, за которую можно потянуть.

Его зовут Борис Мейер. Он… как бы культурный посредник. Доставал для театра импортные ткани, аппаратуру, то, что по официальным каналам получить было невозможно. Дефицит. Он часто бывал в театре, в кабинете у Лаврова. Они подолгу разговаривали за закрытыми дверями. Иногда спорили. Я слышала, как Сергей кричал на него.

О чем они спорили?

Не знаю. Но после этих встреч Сергей всегда был мрачным. Говорил, что Мейер тянет его в какое-то болото. Что искусство превращается в торговлю.

Торговлю чем?

Она пожала плечами. Изящный, беззащитный жест.

Я не вникала. Думаю, речь шла о деньгах. О больших деньгах. Мейер… он такой, скользкий. Всегда с улыбкой, с комплиментами, а глаза холодные, оценивающие. Как у ростовщика.

Хорошо. Вернемся к вечеру убийства. Когда вы уходили из гримерки, Лавров оставался один?

Да. Один.

Он не говорил, что ждет кого-то? Что у него назначена встреча?

Нет. Ничего не говорил. Сказал только, что ему нужно подумать.

Кожин взял со стола маленький бумажный конверт. Тот самый, в котором лежала пуговица. Он не высыпал ее на стол, как вчера. Он просто держал конверт в пальцах, слегка покачивая.

Вчера на колосниках, на месте, где, предположительно, упал Лавров, мы нашли одну вещь. Маленькую перламутровую пуговицу. С тонкой гравировкой. С женской блузки.

Лицо Ирины не изменилось. Только пальцы, лежавшие на коленях, сжались чуть крепче.

Вы мне ее показывали. Я сказала, что не знаю, моя ли она. У меня много блузок.

Да. Я помню. Но дело в том, что мы проверили осветительное оборудование. И выяснили, что один из прожекторов, как раз тот, что освещал этот участок, был намеренно выведен из строя. Провод был отсоединен от клеммы. Это не несчастный случай, Ирина Аркадьевна. Это убийство. И эта пуговица – единственная улика, которая связывает место преступления с кем-то еще, кроме самого Лаврова. С женщиной, которая была там, наверху. В темноте.

Он говорил медленно, разделяя слова, наблюдая за ней. Она не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к конверту в его руках. В комнате повисла тишина, густая, как театральная пыль. Было слышно, как за окном каркнула ворона.

Я боюсь высоты, – произнесла она наконец, почти шепотом. Голос снова стал дрожащим, как вчера. – Я никогда… никогда бы не полезла туда. У меня кружится голова, даже когда я смотрю вниз из окна. Это какая-то ошибка. Пуговица могла попасть туда как угодно. Ее мог принести на ботинке кто-то из рабочих, ее мог обронить кто-то раньше…

Конечно, – сказал Кожин спокойно. – Могла. Но вы ведь были очень близки с Лавровым. Он делился с вами своими страхами, своими проблемами. Он собирался написать какое-то письмо, разоблачительное. Говорил вам об этом?

Кожин блефовал. Он не знал, было ли это письмо закончено, собирался ли Лавров его кому-то отправить. Он просто бросил на стол еще одну карту.

Ее глаза расширились. На этот раз в них был не сыгранный, а настоящий, неподдельный ужас.

Откуда вы знаете? – вырвалось у нее.

Он понял, что попал в точку.

Значит, говорил. О чем было это письмо? И кому оно предназначалось?

Она молчала. Она смотрела на него, и сейчас он видел, как за маской актрисы борется испуганная женщина. Она просчитывала ходы. Сказать правду – значило шагнуть в неизвестность, в мир, где она больше не контролирует ситуацию. Солгать – значило укрепить стену, за которой, возможно, было уже не так безопасно, как казалось.

Я не знаю, – сказала она наконец. – Он только намекал. Говорил, что если его не услышат здесь, то он напишет «наверх». В ЦК, в газету «Правда»… Куда угодно. Он хотел рассказать правду о том, что происходит в театре. О схемах Мейера, о деньгах… Он был идеалистом. Он верил, что если сказать правду, то все изменится.

А вы не верили?

Она криво усмехнулась. Это была первая настоящая эмоция на ее лице за все время допроса. Усмешка была горькой и усталой.

Я верила в то, что если пытаться сломать систему, то система сломает тебя. Я говорила ему, чтобы он был осторожен. Умоляла его не делать глупостей. Ради него самого. Ради меня.

Ради вас? Почему? Вы боялись, что это отразится на вашей карьере?

Я боялась, что его убьют, – сказала она тихо и отчетливо. И в этот момент Кожин ей почти поверил. – Эти люди… Мейер и те, кто за ним стоит… они не прощают такого. Для них театр – это не искусство. Это просто… доходное место. Они не позволили бы Сергею все разрушить.

То есть, вы считаете, что Лаврова убил Мейер? Или его люди?

Я ничего не считаю. Я просто боюсь. Я боялась за Сергея. А теперь боюсь за себя.

Кожин откинулся на спинку стула. Скрип дерева прозвучал в тишине оглушительно громко. Он получил то, что хотел. Новое имя. Новую сюжетную линию. Отвлекающий маневр. Она была умна. Она дала ему ровно столько, чтобы он вцепился в эту версию. Она подсунула ему другого злодея, более правдоподобного, чем хрупкая актриса. Она переводила стрелки.

Хорошо, Ирина Аркадьевна. На сегодня все. Можете идти. Но не уезжайте из города. Вы нам еще понадобитесь.

Она поднялась. Ее движения были плавными, отточенными. Она не посмотрела на него, подошла к двери, на секунду задержалась, положив руку на ручку.

Следователь, – сказала она, не оборачиваясь. – Найдите их. Пожалуйста. Сделайте так, чтобы смерть Сергея не была напрасной.

Дверь за ней тихо закрылась. Кожин остался один в мертвой тишине костюмерной. Запах нафталина и пыли казался теперь запахом тления. Он смотрел на стул, где она только что сидела. Пустое место. Как и ее показания. Они были полны фактов, имен, эмоций, но в центре была пустота. Там, где должна была быть правда, зияла дыра.

Он знал, что она лжет. Не во всем, но в главном. В ее алиби. В ее незнании. В ее страхе. Ее страх был настоящим, но причина его была другой. Она боялась не Мейера. Она боялась его, Кожина. Боялась того, что он может найти. Он встал, подошел к столу и высыпал пуговицу из конверта на ладонь. Маленький перламутровый кружок, холодный и гладкий. Свидетель, который не умел говорить, но мог рассказать все. Он подумал о том, что она не спросила главного. Она не спросила, с какой именно блузки эта пуговица, как она выглядит. Если бы она была невиновна, она бы засыпала его вопросами, пыталась бы доказать, что ни одна из ее вещей не подходит. Но она этого не сделала. Она приняла существование этой улики как данность, как фигуру на шахматной доске, которую нужно обойти.

Он подошел к окну. Внизу, в каменном колодце двора, было серо и уныло. Лежал затоптанный, грязный снег. Он видел, как Ирина Мальцева вышла из служебного подъезда. Она на секунду остановилась, подняла воротник своего дорогого пальто, и пошла прочь, не оглядываясь. Ее походка была быстрой и уверенной. Совсем не той, какой ходят убитые горем женщины.

Кожин смотрел ей вслед, и в его голове складывалась другая картина того вечера. Ссора. Угрозы Лаврова все рассказать. Испуг. Отчаянная попытка его остановить. Возможно, не ее самой. Она могла быть не одна. Он вспомнил ее слова: «Я сказала, что не поеду с ним ни в какую деревню». Она защищала не любовь. Она защищала свою жизнь, ту, которую она построила здесь, в этом театре, в этой Москве. Жизнь, где были импортные блузки, французские духи и главные роли. И Лавров с его идеализмом и его правдой стал угрозой для этой жизни.

Он вернулся к столу, аккуратно ссыпал пуговицу обратно в конверт и убрал в карман. Допрос не дал ему прямых доказательств. Но он дал нечто большее. Он дал ему понимание расстановки сил. Это был не просто театр. Это было поле боя. И Ирина Мальцева была на нем не зрителем и не жертвой. Она была солдатом. Чью сторону она занимала – вот это и был главный вопрос.

Кожин взял со стола графин и налил себе стакан воды. Вода была теплой и безвкусной. Он выпил ее залпом. Он понял, что допрашивал не свидетельницу. Он проводил прослушивание. И она блестяще справилась с ролью. Но спектакль только начинался, и он знал, что в последнем акте все маски будут сорваны. Главное – дожить до финала. И не оказаться одним из персонажей, которых убирают со сцены досрочно.