Дело Лотарингской тени

И тут меня пронзила новая мысль. Мысль, от которой во рту стало сухо и горько. Люк.

Люк Мартель. Молодой, азартный, полный жизни. Он с таким энтузиазмом взялся за это дело. Он верил в закон, в справедливость, в то, что мы делаем правое дело. Он был лучшим из нас. Тем, кем я, возможно, был когда-то, до того, как война выжгла во мне все иллюзии. Он был неосторожен в своем идеализме. Он мог проговориться. Мог задать не тот вопрос не тому человеку. Мог слишком близко подойти к огню, не чувствуя его жара.

Они были в моей квартире. Они знают, с кем я работаю. Они знают о Люке. И если они сочли нужным так демонстративно предупредить меня, опытного, циничного инспектора, то что они сделают с молодым, порывистым детективом, который сует свой нос куда не следует? Они не станут его предупреждать. Они просто уберут его. Как убирают камешек с дороги, о который можно споткнуться.

Паника – холодная, липкая – подступила к горлу. Я вскочил, бросив сигарету в пепельницу. Я должен был его предупредить. Немедленно. Я бросился к телефону, стоявшему в коридоре. Мои пальцы с трудом попадали в отверстия диска, набирая его домашний номер. Длинные, мучительные гудки. Один. Второй. Третий. Я представил его небольшую, уютную квартиру, где пахнет свежей выпечкой и женскими духами. Его молодую жену Мари, которая всегда встречала его с улыбкой. Мир, который был так далек от моих прокуренных комнат и призраков прошлого. Мир, который был так хрупок.

– Алло? – сонный, немного встревоженный голос Люка.

– Люк, это я. Разбудил?

– Патрон? Что-то случилось? – он мгновенно проснулся. В его голосе зазвучала тревога.

– Слушай меня внимательно, – сказал я, понизив голос, хотя в квартире, кроме меня, никого не было. Но мне казалось, что сами стены слушают. – Ничего не спрашивай. Просто слушай. С этого момента ты прекращаешь любую самостоятельную работу по делу Дюруа. Ты понял?

– Но, патрон, я как раз собирался завтра проверить одну зацепку по финансовым архивам…

– Я сказал, прекращаешь! – мой голос сорвался на рык. Я сделал паузу, заставив себя успокоиться. – Люк. Ты больше не задаешь вопросов. Не встречаешься с информаторами. Не роешься в бумагах в одиночку. Все, что ты делаешь по этому делу, ты делаешь только со мной. Рядом со мной. Это ясно?

На том конце провода повисло молчание. Я слышал его сбитое дыхание. Он был озадачен. Возможно, обижен.

– Я не понимаю, что происходит. Мы же на верном пути…

– Мы на минном поле, Люк. А ты бежишь по нему, размахивая флажком. Сегодня ко мне приходили гости. Без приглашения. Они не взяли ничего, кроме моего спокойствия. Они перерыли все мои записи по делу. Это было предупреждение. Они знают, что мы копаем. И они не из тех, кто шлет предупреждения дважды.

– Кто? – прошептал он.

– Я не знаю. Но у них длинные руки и нет лица. И они не любят, когда к ним подбираются слишком близко. Ты – моя правая рука в этом деле. Это делает тебя мишенью. Возможно, даже более легкой, чем я.

Я слышал, как он сглотнул. Его юношеская бравада испарилась. Он был хорошим полицейским, и он понял, что я не преувеличиваю.

– Что… что мне делать?

– Делай то, что я сказал. Будь осторожен. Смотри по сторонам. Не доверяй никому, особенно тем, кто слишком дружелюбен. И если заметишь что-то странное, любую мелочь – тень, которая следует за тобой слишком долго, машину, которую ты видишь слишком часто, – немедленно звони мне. Не пытайся играть в героя. Герои долго не живут. Особенно в нашем городе.

– Хорошо, патрон. Я понял.

– Завтра в восемь утра у меня в кабинете. Ни минутой позже. И будь осторожен по дороге.

Я повесил трубку. Ладонь, державшая ее, была мокрой. Я прислонился лбом к холодной стене. Я сделал все, что мог. Я бросил ему спасательный круг. Но возьмется ли он за него? Или его азарт и вера в собственную неуязвимость окажутся сильнее?

Я вернулся в кабинет и сел за стол. Я не стал ничего убирать. Этот хаос был теперь частью дела. Уликой. Напоминанием. Я взял чистый лист бумаги и начал писать. Я систематизировал все, что мы знали. Каждую деталь, каждую догадку. От пропавшей гравюры до вымаранного имени в архиве. Я писал, пытаясь найти логику в действиях врага. Они искали дневник. Или то, что от него осталось. Они думали, что он у Дюруа. Не нашли. Теперь они думают, что он может быть у меня. Или что я знаю, где он. Визит в мою квартиру был разведкой. Они прощупывали почву. И одновременно давали мне понять, что правила изменились. Это больше не было расследованием убийства. Это была война. Безмолвная, подпольная война, где линия фронта проходила через пыльные архивы, аристократические салоны и темные парижские переулки.

Я работал до самого рассвета. Серое, безрадостное утро заглянуло в мое окно, когда я закончил. Мои глаза горели от усталости и табачного дыма. Я подошел к окну и посмотрел вниз, на просыпающуюся улицу. Появились первые молочники, дворники с метлами, спешащие на работу клерки. Обычная жизнь. Люди, которые ничего не знали о тенях прошлого, готовых снова пролить кровь на их город.