Там, где много всякой синевы
- -
- 100%
- +
— Группа Лесоповал! — сказал Дима.
— А я недавно перечла «Два капитана» Каверина! — сказала Полина. — Начинается с того, что мальчик становится свидетелем убийства. И не просто мальчик, а немой мальчик. И не просто немой мальчик, а немой мальчик, у которого на другой день отца обвинили как раз в этом убийстве, а у отца алиби. Но мальчик немой и ему восемь лет, и он не знает, как показать слово «алиби». Потом по реке приплывает сумка почтальона, а через пять минут, на тоже самое место, выносит и самого почтальона. Мальчик вырастает, знакомится со всеми героями сумки утопленного почтальона. Любовь, интриганы, злодеи. Бывший немой становится героем-полярником. Короче говоря, бороться искать, найти и не сдаваться.
— И не смотря на весь этот соцреалистический шабаш, читаешь ли роман, смотришь ли экранизацию, неистребимо робкая, блоковская любовь Сани к Кате Татариновой возносит тебя к облакам, — сказала Абрам.
— А между прочим, Городницкий просто влюблен в Диму, — сказал Табак.
— Диму любят все! — сказала Марина.
— Дима, а ты сам кого любишь? — прервала, наконец, своё молчание беременная Лена.
— Правда! Дима, у вас есть кумир? — подхватила Полина. — Высоцкий? Окуджава?
— Никита? — продолжил Лёня.
— Визбор Иосич! — сказал Дима.
— Я так и думала! — сказала Марина.
— А я догадывался! Дога-а-адывался... — голосом капитана Овечкина из «Неуловимых» протянул Лёня.
— Правда? — удивилась Полина.
— Я как слон!
Все засмеялись.
— Кстати, а я уже почти закончил куртуазную песню! И одновременно — супружескую, — признался Лёня.
— Куртуазную песню можно только прекратить, — сказал Дима.
— Домино! — сказал Табак.
— Он знает больше меня! — Лёня наигранно всплеснул руками.
— В сороковины, теплый вечер, придешь к нехитрому кресту, — начал опять на распев Табак. — я устремясь к тебе навстречу, хоть лопухом, да прорасту.
У Марины вдруг, словно схлопнулось, ее прекрасное лицо. Она резко встала и вышла из-за стола. Мягко закрылась кухонная дверь.
— Ну, зачем?.. — прохрипел Лёня и налил себе полную рюмку.
Все, кроме Лёни, Димы и беременной жены Табака вышли на улицу.
— Завтра на работе спросят, видела Михалкова? — буркнула мне на ухо Полина. — Нет! Весь вечер! Как дура! Слушала песни на трех аккордах и Абрам!
— Как вам Дима? Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще, пока что не придумано забавы! — Табак строго посмотрел на меня. — Понял, как надо работать?
— Несносный наблюдатель! — сказала Абрам. — Промолчал бы — никто бы не заметил!
— Никто еще не устоял перед Диминой гитарой. Точнее сказать, женщины сами падают, а Дима гитарой их добивает! — Табак размахнулся воображаемой гитарой. — Вот так! Вот так! Вот так добивает!
— Моисей в молодости! — сказала Абрам.
— Иисус Навин, — сказал я.
— Иисус Навин! — кивнула Абрам.
— Дима купил машину, а другой день ее украли, — сказал Табак. — Весь Киев смеялся. Дима говорит: всем назло — куплю другую, покатаюсь и продам.
— Было бы смешней — купить туже — сказал я.
— А как вам Марина? — спросил Табак. — Лёнина жена.
— Нотер Дам — хеппи энд! — сказала Полина.
— Преступно красива! — сказа Абрам и мстительно посмотрела на меня.
— Маленькая княгиня из «Войны и мира», — сказал я.
— Точно! Маленькая княгиня! — Абрам на секунду прикрыла глаза и, как дирижёр, взмахнула рукой. — Эта женщина свершилась! В ней все так закончено! Это и есть аристократизм.
Я уж было подумал: началось! Но тревога была ложной.
— Леня тоже был князь! — сказал Табак. — Дублер Высоцкого на Таганке. Володя говорил, что Леня слишком красив для поэта.
— Кто — красив? — не понял я.
— Вы — про Лёню? — не поняла Полина.
— Они с Алялиным из соседних деревень. Две звезды Вологодчины. Вместе мореходку в Питере закончили, театральный в Питере…
— Театралку, — сказала Абрам.
— Работали в Красноярске. После испанского спектакля Любимов позвал Лёню на Таганку. Лёня был светский лев. Гамлета репетировал. А в Добром человеке из Сузеана у него главная роль — летчика. А у Высоцкого — только эпизод.
— Это что — болезнь? — спросила Полина.
— Генетика. Изменение гипофиза. Пришлось уйти из театра. Он одно время встать с постели не мог…
— Бедный! — сказала Полина.
— Обошёл пешком пол страны, с цыганами — Молдавию. Золото мыл в Сибири, в Мурманске завербовался в рыболовный флот, через восемь лет вернулся в Москву и начал писать гениальные песни. В болотистой деревне Лужники кормились Новодевичьи монашки. В итоге лужниковы мужики бранили баб за барские замашки. Понял, как надо работать?
— Да, понял я, понял, — сказал я.
— А как он сейчас? — спросила Полина.
— Может умереть от любой простуды. Марина просто держится...
— От простуды? — Полина округлила глаза.
— Как, собственно, и мы все... — сказала Абрам. — Выше семи тысяч.
Из подъезда вышел Дима.
— Мне понравилось, как Лёня поет, — сказала Полина.
— А я не могу понять, почему он на меня так действует, — сказала Абрам.
— А мои песни вам понравились? — сказал Дима.
— Я боялась, что будет что-то вроде «быстры, как волны дни нашей жизни», — сказала Абрам, и у меня в боку что-то кольнуло. Я ненавидел, когда Абрам кокетничала. Ей это совершенно не шло.
— Нету черных ящиков у павших моряков, — сказал я.
— Мадам, моя душа, как темное ущелье! — сказал Дима и вдруг сделал самый настоящий мушкетерский реверанс. — Прошу прощенья — моя королева!
У Абрам был один недостаток — она любила грубую лесть. А Дима всё не унимался.
— Мария, в вас есть порода! Вам говорили? Только зачем этот цвет? Вы носите траур?
— По черным ящикам, — сказала Абрам.
— Самый модный цвет в их ПТУ! — сказал я.
— Мой личный шут.
— Я тоже шут! — сказал Дима.
Я вдруг понял, что он успел хорошо принять. Должно быть с Лёней.
— Я догадалась. Боюсь только, что вы — слишком красивы для барда. Не перелюбовались бы собой.
— Я пока что любуюсь только вами! — Дима поцеловал Абрам руку.
— И этот ваш шуточный сионизм… — грустно посетовала Абрам — прям как какая-нибудь Анна Австрийская, кокетничающая с Бэкингемом, — китайцев — на луну сажать рис, японцев — под воду.
— Но они на нерест возвращаются в Хонсю! — вскрикнул вдруг Дима, давая понять, что он вовсе не Бэкингем, а самый что ни на есть Д Артаньян.
— Смотрите, если жизнь не шибанёт, как Леонида, закончите звездой районного масштаба где-нибудь в Хайфе.
— Да хоть бухгалтером в Рязани! А в Хайфе я согласен мыть бассейны.
— В Хайфе можно мыть бассейны, в России надо быть русским поэтом.
— Да я православней березы, на которой висят бородыги!
— Кто висит? — спросила Полина.
— Это такие инвалиды, — сказал я.
— А Маша у нас, вы знаете, инвалидов водит на Эльбрус! — похвасталась Полина.
— Маша, да за вами мертвые пойдут!
— Достаточно инвалидов. Для них Эльбрус, по меньшей мере, Эверест.
— Эльбрус для любого может закончиться Эверестом, — сказал я.
— Я как раз — инвалид! — обрадовался Дима. — У меня рифмы хромают.
— Слава богу, что, хотя бы хромают! — сказала Абрам.
Дима поклонился, но уже более трезво. На улице было прохладно.
— А зачем рифма вообще?
— Не думала об этом…
— Я хочу отказаться от нее!
— С рифмой лучше запоминается, — предположила Абрам.
— Ради простого запоминания такая краеугольная вещь? — мне захотелось ее поддразнить.
— А по-твоему зачем?!
— Да, зачем? — сказал Дима.
— Сейчас скажет, — пообещала Полина. — Рома у нас мастер афоризма!
— Да? — в голосе Абрам звякнул льдинкой светский холодок. — С чем его и поздравляю!
— Нет, а, действительно, зачем рифма в стихе? — Дима трезвел на глазах.
— Давай, мастер афоризма! — сказала Абрам.
— Диктат рифмы заставляет даже невеликих поэтов достигать совершенства.
— Это — Пруст, — отбила удар Абрам.
— Я думал, мне самому в голову пришло. Рифма… ну, это… как бы сказать?
— Так и скажи! — подключился Табак.
— Только своими словами, — опять «звякнула» Абрам.
Я сказал, что, к сожалению, недостаточней словарный запас, плохая дикция и несомненное ослабление умственных способностей, связанное с долгим пребыванием на высоте, мешают мне выразить свою мысль отчетливей, но существует несколько разрозненных примет, которые позволяют с известной долей вероятности предположить, что… что рифма...
— Это что-то вроде мандата на истинность… Нет, скажем так... — я невольно изобразил жестикулирующую Абрам. — рифма это — мандат на сакральность поэтического высказывания.
— Мандат на сакральность поэтического высказывания!!! —Табак чуть подпрыгнул. — Ну ты формулируешь!
— Между прочим, очень точное слово — мандат, — подобрела вдруг Абрам. — Именно мандат!
— Почему именно? — Полина нервничала, когда ей казалось, что до неё всё доходит последней.
— Козырь, наш мандат! — ответил ей Дима, сделав страшные глаза.
— Ой! — испугалась Полина.
— Конфуцианская концепция, — Абрам показала оригинал своего любимого жеста. — Тянь-Мин — мандат неба. «Мин» на русский традиционно переводится как «мандат». Когда китайского императора свергали, то новая власть говорила: «Он утратил мандат неба».
— Я утратил мандат неба на сакральность поэтического высказывая? — сказал Дима.
— А мужики и не знают! — сказала Абрам, и Дима опять поцеловал ей руку.
Мы вернулись на второй этаж. Абрам, Дима и Полина ушли в квартиру, а мы с Табаком остались.
Входя в квартиру, Абрам обернулась и показала мне язык.
— Женись! Хорошие девочки! — сказал Табак поднося мне зажигалку.
— На которой?
— А на обеих!
— А так можно было?
— Нам шизофреникам — все можно!
Из квартиры вышла Марина. Я потом видел много ее фотографий, но они не передавали и сотой доли ее облика. Облика женщины, о которой написан один из лучших романсов в русской литературе: «Я знаю, музы нас покинут, мы вывод сделаем такой: с тобой, мой друг, земной богиней, тягаться музам нелегко».
Впрочем, как сказал Куприн, на фотографиях удаются правдоподобно только английские министры, опереточные дивы и лошади.
— Можно прикурить? — сказала Марина и улыбнулась.
Я воспринял её улыбку как желание именно прикурить. По-походному. Ничего личного, просто КСП.
— Нам шизофреникам всё можно! — сказал я, опуская сигарету на уровень её лица.
Марина прикурила от моей сигареты, затянулась и опять заговорщицки улыбнулась, глядя мне в глаза.
— Там ваша блондинка Маша выступает...
— Ни на минуту нельзя оставить!
Глава 15. Золото подорожало
С тех пор, как ко мне перешёл плеер, который привёз отец Далёкова из Саудовской Аравии, Далёков стал мне не просто другом, а кем-то вроде близкого родственника. Ближе моих питерских братьев.
Не потому что, ни у кого из моих знакомых, не было такой мащинки, и даже не потому, что любимая музыка, песни, лекции Мамардашвили были теперь всегда со мной. Прямо, как Париж в повести Хемингуэя.
Плеер был для меня Знаком.
Первый раз я увидел его в 1977 году в военном санатории под Сочи, в Кудепсто. По санаторной набережной дефилировали какие-то трехметровые марсиане в плавках, наушниках и с пластмассовыми коробочками на плечевом ремне. Один марсианин был, правда, совсем человекообразный — всего 181 см и подозрительно напоминал татарина.
— Это — Стас Еремин, — сказал отец. — Их мозг.
Разыгрывающий защитник Еремин тогда только второй год играл в ЦСК, но уже успел принести команде золото на чемпионате СССР и удерживал его 8 лет! Последние три чемпионских года был также и капитаном сборной. Потом тренером.
Среди тех гигантов был Сергей Белов. Жаль не было питерского спартаковца Александра, выигравшего на последних трех секундах олимпиаду в Мюнхене. Странно, я был во втором классе, но до сих пор отлично помню тот финал и фантастическую победу над непобедимыми американцами.
Команда уже успела отпраздновать победу, когда узнала, что от щедрот Вечности им всем выпало еще три секунды игрового времени. Кто-то подарил им три лишних секунды жизни, три секунды игры. Но они не обрадовались. Скорее, слегка опешили. Но не стали оспаривать решение секундомера. Потому что есть три вещи, которых они никогда не оспаривают. Это секундомер, розетка и эмерикэнский законы. И они покорно вышли на поле. Впрочем, были уверены, что уже победили. Секунда — перебросить мяч через все поле, секунда обыграть двух защитников и секунда на забросить в кольцо. Невозможно. Выходим! Но Александр Белов сделал невозможное. Они побеждали 36 лет подряд. Но Белов схватил себя рукой за волосы... и они поднялись над осокой... И Белов не только обыграл двух защитников, но и уронил одного. И таки успел им вкатить. И американцы подали протест. Они ведь уже отпраздновали! Они прыгали выше щитов и обнимались с какими-то парнями в белых пиджаках. Они думали, что победа будет за ними. А она оказалась за нами. Они-то думали — что за ними. А она оказалась — за нами! Нет! Их ментальность никогда не смирится с таким... слово все время забываю... не оксюмороном... Нонсенсом!
В общем, так не признали чужую победу. Как не признали ее в Берлине. А позорное серебро так и лежит в МОКе, и даже родственникам запрещено забирать медали.
***
Ненавижу звонить по телефону. Одна из моих маничек, всякий раз пересиливаю себя. Но от крикливого голоса Далёкова оживал даже черный пластик.
Далёков не только ответил, но заверил, что в обозримом будущем не собирается никуда уходить.
Через пять минут я уже звонил в его дверь. И тут — неожиданный удар. В первую секунду я его не узнал: блеснули стильные очки в металлической оправе, вместо взлохмаченной головы Шурика из «Кавказской пленницы» — аккуратная, чуть ли не модельная стрижка. Только крик вечного младенца был неуничтожим. Я думаю, что если у нас, и вправду, есть душа, то душа Далёкова была в его крике.
— Маэстро! — завопил он. — Тебе несказанно повезло! Вообще-то, на самом деле, я только пришел и уже ухожу, то есть я уже дико опаздываю. Но мы, конечно же, все равно успеем отобедать! Надеюсь, у тебя нет других планов? Возражения не принимаются!
Как всегда, на меня нахлынуло чувство, что я нахожусь внутри какого-то фильма по раннему Аксёнову — вкруг все кричат и машут руками.
— Богатым будешь! Я узнал тебя только по голосу.
В коридоре зазвонил телефон, но Далёков не взял трубку.
— Я опаздываю, но все мои знакомые знают, что если я выехал, то в ближайшие три часа меня можно не ждать.
По традиции мы сразу же вышли на лестничную клетку. Далёков достал свой неизменный «Дымок». Сигареты с фильтром он считал жлобством. Где-то на нижних этажах протяжно загрохотал мусоропровод.
— Ты понимаешь, я три дня просто вопил. Ты можешь себе такое представить? Я три дня просто вопил от счастья!
— Как мусоропровод?
— Ты можешь себе такое представить?
— Три дня и три ночи?
— Нет! Ты можешь себе такое представить?
— А где старая оправа?
— В прошлой жизни, старик, все — в прошлой жизни!..
— Одно могу сказать, надо бы нам видеться почаще.
— Граф! Надо бывать в Москве хотя бы наскоками. Знаешь, мужик, но по-настоящему мне похорошело, после твоего звонка.
За дверью опять зазвонил телефон.
— Это — с моей новой работы. Я сказал, что уже выехал. Ох, Ром! Какой камень у меня с души свалился! Ты не представляешь!
— А ты представляешь? Я восстановился в МЭИ…
— Граф! Вы знаете, мое мнение! Если хочется получить диплом МЭИ, то просто берется и получается диплом МЭИ. Совсем забыл! Сейчас должны показывать Германа!
Далёков включил телевизор. Там шел документальный фильм о стыковке Союз-Аполлон.
— Ты не поверишь. — сказал я, — стоит мне подумать о фильме, и в тот же день он идёт по телевизору.
— А о фильмах Германа ты не думал?
— Нет.
— Жаль!
— И кто у нас Герман?
На экране были кадры с орбиты. Кадры в ЦУПе. Исторически фото. Что-то вдохновенно рассказывал Брежнев. Космонавты бежали по зимнему лесу в Звездном городке. Американцы тоже что-то рассказывали и крутили руками над головой. Опять восторженный и почти еще свежий Брежнев.
— Верх того, что мы покорили! — с меланхолическим восторгом вещал Леонид Ильич. — Верх того, что мы имеем! Это — шедевр! На пачке Союз-Аполлон — расписывался, и каждому дарили…
— Просто «Звездный билет» по Аксёнову! — сказал я.
— Нет! Твой отец, конечно, гений! — сказал Далёков.
— Я одно не понял: допустим они разрезали задачу на сто частей, но как они эту окрошку назад собрали?
— Маэстро, баллистическая задача — это малая часть, условно говоря. На самом деле там колоссальный поток данных, измерительных, всяких. Даже два уровня данных.
— Да уж… Китайская грамота!
— Это что! Я тут помогал перепись проводить. Вот ты знаешь, что на Авиамоторной живет дама 55 лет по фамилии Сопромадзе? А Красноказарменной есть семья, где нечетные дети — Ивановичи, а четные — Станиславовичи? Вся жизнь в поиске!
— А как это все сшивалось?
— Ивановичи и Станиславовичи? На самом деле, главной проблемой стыковки было: кто будет «мамой», а кто «папой».
— Ну, и кто кого в итоге?
— Спрашиваешь, слющий!
— Слющий, да? Фафер говорит, твоему отцу должны были за АС-6 дать звезду Героя.
— Героев дали генералам, а ему — Орден Красной звезды.
— И много было генералов в рабочей группе?
— Шесть.
— Шесть штук генералов и один полковник? Это посильнее Салтыкова Щедрина!
— И даже Фауста Гетте. Зато твой отец наградил меня пишущим плеером.
У Далёкова был собственный арсенал прозвищ, правда, не для всех. Глеба и Митяя он называл традиционно, а вот Полину — исключительно Патрикеевной. Для меня у него была целая обойма обозначений, от маэстро и графа до шестидесятнического «старик» и более современного «мужик», Абрам же он называл Марфой. Конечно, пока они не разбежались.
— Надо взять на вооружение. Передай ему еще раз от меня спасибо.
— Перебьется! Таксист не взял на чай, и Фаферу пришлось потратить сдачу в дьюти-фри.
Черт возьми! Где программа? Сегодня же должны показать Германа! Фафер сказал, что Герман теперь пойдет! — Далёков крикнул. — Правда, Фафер? Герман теперь пойдет?
По первому каналу теперь шел фильм о нефтяниках Каспия. Далеков пощелкал каналы. На других каналах был снег и шипение, только на одном еще канале — белая полоса. Из кухни вышел Фафер. На нем был фартук, рукава белой рубашки закатаны по локоть. Секунды три-четыре он критически смотрел на белую полосу на экране.
— Советское телевидение! Какой узкий взгляд на мир! — сказал Фафер, пожал мне руку и вернулся на кухню.
— На работе проблемы? — спросил я.
— Маэстро, я понимаю, что вы нас большевиков ни во что не ставите, но новости хотя бы надо смотреть! У Фафера в ЦУМе шефа расстреляли!
— А замов, значит, отпустили…
— Расстрел отложен. Граф! Ты видишь, как мы живем? Книги и старый «Москвич» — яблоки с дачи вывозить. Фафер теперь Политбюро консультирует.
— Кэп попал в Центральный Комитет?
— Да-да-да… — Далёков засмеялся, и даже за металлической оправой сверкнуло море, солнце и горы. — Кстати! Ты должен попробовать наше яблочное вино! Фафер, скажи, Рома должен еще попробовать наше яблочное вино?
— Знаю, я ваше попробовать. Давай, не сегодня.
— Наливать? — донеслось с кухни.
— Фафер! Пьянка откладывается! Кстати! Слышал, золото опять подорожало?
— Нет.
— Фафера проделки! Нет, слющий, скажи, да? Наши отцы все-таки — молодчики!
— До меня дошли слухи, что ты тоже в молодчики метишь. Три секунды Белова не дают спокойно спать?
— Ну-да, ну-да… Я тут просто подумал, старик… В крайнем случае человечество от моего отсутствия на планете ничего не потеряет.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что я понял, что никогда не буду писать, как Пастернак.
— А ты пиши лучше!
Далёков нахмурился, как всегда, когда речь заходила о Пастернаке и вдруг начал читать, как всегда, полушёпотом, закрыв глаза.
— Я бы кое-что сократил…
— Старик, просто ты не читал Пастернака целиком в один присест!
— Ты не путаешь со священной книгой мусульман?
— Нет, нет, про то, что тебе хватило Шекспира, провонявшего Пастернаком, я помню! — он вдруг очень аккуратно присел на краешек дивана и прошептал, качая головой. — Нет… Нет, так нельзя!.. Кстати! Как насчет борща? Фафер, ты не весь борщ стрескал?
— Нет, серьезно, мне надо на работу хотя бы после обеда.
— Вот и пообедаем!
— Давай, я вечером как-нибудь заеду.
— Ладно, пойдем, я тебя провожу. У тебя — когда электричка? Я покажу, маршрут, по которому я бегаю по утрам.
Мы шли быстрым шагом по дорожке парка вдоль железной дороги.
— Да, здесь, наверное, хорошо бегать? — сказал я.
— Ну, мужик! Еще бы не хорошо. Ну, скажи же! Здесь же — лес. Я бегаю по корням. И все время уворачиваюсь от веток. На шею хорошая нагрузка.
— Я, когда прыгаю по лестнице, у меня потом то же шея болит.
— Это ты, наверное, громко прыгаешь, соседи тебе и накостыляли.
— Главное, чтобы мне нас сессии соседи по работе не накостыляли. Отвык я от этого дела.
— Ты просто пока все еще далёк от институтских дел… Как сказал мне один мой друг, который учится одновременно в МЭИ и во ВГИКе, я бы, конечно, обсудил с тобой последний китайский фильм «Цветение слив и персиков под дуновение ветра», но ты все-равно его не видел.
— История романтических отношений между древней богиней-лисой и молодым богом?
— А ты откуда знаешь?
— Просто версия.
— Балдею я от твоих версий! Нет! — Далёков закрыл глаза и с чувством закачал головой. — Но Шекспир, провонявший пастернаком — это — вне конкуренции!
— Пойдем, я опоздаю.
— Поедешь на следующей. И, вообще, тебе теперь ближе — до Вешняков.
— Ты на меня плохо влияешь.
— На самом деле, то, как Пастернак перевел Шекспира, никто в мире больше не перевел, потому что его Шекспир гораздо интересней, чем Шекспир самого Шекспира.
— Как этот фильм? «Снова в школу»? Воннегут! Пошёл ты в задницу, Воннегут!
— Маэстро, вы, кстати, читали ранние его вещи?
— Воннегута?
— Даже «Макбет», я уж молчу о «Ричарде III»?
— А что «Ричард»? Там есть хорошая сцена на похоронах.
— Жалкие потуги! Вот Пушкин украл, но как украл! «Лишь с той поры я понял цену мгновенной жизни! Только с той полы и знаю я, что значит слово счастье!» А этот несносный «Кориолан»! Я не понимаю, как этого Вильяма вашего, понимаешь, Шекспира из «Глобуса» пинками не погнали с такими водевилями.
— Ну, ладно, раздухарился, как твой граф Толстой.
— Который граф? Они там все графья.
— И тот, что Буратину написал?
— Тот, что Буратину написал, любил пьяным притворяться, когда со Сталиным водку пил. Иосиф, говорит, передай боржоми. А Иосиф ему: «Граф! А ты не оборзел?»
— Как там Вася, кстати? Начал пить боржоми?
— Начал опять дарить встречным девушка цветы. Боря держит руку на пульсе.
— И как Боря поживает? Что-нибудь уже построил в Москве?
— Да он больше реставратор и эксперт.
— Мудрый выбор!
— С каждым годом — все больше и больше похож на деда. Раньше все думали, что Петька больше похож, а потом Боря вперед рванул…