Параллельно

Дом остался. Там сейчас почта. Памятника орлу нет. Но я каждый раз, подходя к этому дому, теперь смотрю на второй этаж. И вижу их.

Девок. Иногда даже машу рукой в ответ.

Ну как, машу. Тихонечко так, чтобы никто, кроме них, не видел. А то спалишься, и народ тоже будет туда смотреть. А я не хочу, чтобы их ещё кто-то видел. Кроме меня.

Ну вот не хочу и всё.

Они видят меня, но пока не отвечают. Всё правильно. Я же не офицер. Кто я для них. Мужик через 120 лет. Тьфу, ничего интересного. Ни лошади, ни чести. Французский не знаю. На «вы» говорю редко.

Здесь срезы эпох значения не имеют.

Хожу по своему району с удовольствием. Дома слушаю. Это Питер всё же. Каменная музыка. И её пешком слушать надо.

Из машины не годится. Да и какая машина, если в центре живёшь. Я это ещё лет десять назад понял, когда по своему кварталу пять кругов проехал, пока втиснулся и припарковался. Отказался от машины и, о, чудо, увидел и услышал Питер. Да и как его иначе-то можно услышать, если не пешком? Идёшь проходными дворами по немыслимым переходам и синусоидам. Всё наполнено шёпотом. Слышишь те же звуки, что здесь звучали пятьдесят и сто лет назад. Обрывки слов. Неоконченные фразы. Вопросы, повисшие над двором. Свист голубиных крыльев. Вы не поверите, но город можно послушать, каким он был.

Город полон сюрпризов и тайн. Из машины ну никак их не увидеть и не услышать. Вот хотя бы на улице Чайковского под снегом весь двор рухнул. С чего бы? А оказывается, под двором дровяные подвалы были забытые. Представляете? Лет семьдесят уже про них никто не помнил. А там метров четыреста таинственных подземелий. И что там было, и кто за эти последние десятилетия?

На Лиговке малину воровскую нашли. А там кровати, патефон, ящик водки, какие-то краденые вещи. Мануфактура, как тогда говорили. Комната подвальная. Были даже керосиновые лампы заправлены. Представляете? Воры ушли на дело, стенку задвинули и не вернулись.

На одной из Советских улиц комнатку рабочие нашли. Перегородки ломали, и фьють – лом в дырку улетает. Что такое? Дырку расширили, а там комнатка такая метров в семь. И там вещи. Телефонный аппарат, пальто, шуба, посуда — не бог весть что. Брильянтов и золота не было, а так, вещи. Выяснили, инженер один жил до революции. Вот и схоронил там всё для себя ценное, что не взять.

Столько домов, квартир, комнат. А в каждой судьба человеческая. Да что судьба? Cудьбы. Люди жили. Вот вообще недалеко от меня тут в переулке с зубодробильным названием Друскеникский особнячок такой стоял. Тысячи раз мимо ходил. Удобно так угол срезать.

И что тут?

А вот. Особняк Нарышкиных. И реконструкция всего этого началась. А рядом антикварных магазинов, как на сучке блох. И как-то в один из них два таджика кубок принесли. Антиквар аж за сердце схватился. Серебряный кубок князей Нарышкиных. А все антиквары под подпиской у ФСБ. Ну, он и сигнализирует куда надо. Таджиков в две секунды нашли. Показывай откуда.

Те такие: вот, начальника, мы тут работали. И вот комнату нашли. Фсбшники в особняк бегом. А там таджикская оргия уже. Таджики в неге и похоти на серебряных подносах плов кушают. В винные кубки серебряные пиво «Балтика» разливают. Царские ордена за оборону Шипки примеряют. Тосты произносят. Канделябры зажгли. Тряпки жгут.

Смеются.

Двадцать мешков серебрища. Канделябры, посуда, боевые ордена. Всем стоять-бояться, конечно. Таджиков в пердильник. Искусствоведы с «Эрмитажа» заглядывают, а там, господи, комната между этажами четырёхметровая. Вся с серебром фамильным. Где-то на двадцать миллионов евро. Искусствоведы закатывают глаза и шарят по стенкам, на что бы опереться.

Не верят.

Как потом в газетах написали, Нарышкины брильянты и золото смогли вывезти, а серебро как-то, видать, не получилось. И закрыли комнату. Представляете? Все девяносто пять лет рядом, в сантиметрах буквально, двадцать миллионов.

Эээх, блин. Такие дела тут.

Это официальная версия. А теперь слушайте, как было. Сижу я дома. Что-то делаю. Что не помню, да шнягу какую-то по обыкновению или бухаю. Что я ещё могу дома делать?

Ведь, бывало, соберёшься день в благости провести. И тут обязательно припрутся кунаки или бляди. И накидают в печень напитков. Ну как тут просветиться? Хоть домой не ходи или дверь не открывай.

Но в этот раз пришёл Акрам. Друг-узбек. Я его знаю уже второй десяток лет. Пришёл такой и смотрит на медвежью шкуру, что на стене висит.

А до этого он с этой шкуры у меня когти медвежьи выпрашивал, и я по пьяни их ему подарил. А тут он заявляет:

– Иля, нах, мне надо вольчя писта.

– Э, зачем же, милейший, вам сия диковинка? – светски полюбопытствовал я.

– Дела плохо идут, нах.

– Связь какая, голубчик, между твоими хреновыми узбекскими делами и этим ценнейшим артефактом?

Прикинулся я знатоком этих всех вещей и в то же время с трудом представляю, как она, волчья писта, может вообще выглядеть.

Это что, как ссохшийся маленький носик? Или ушко? Пельмешка? Дальше фантазия не шла. Я работал вообще-то в цирке давным-давно. И даже слоны там были. Но как ни силился вспомнить, как выглядит это, не смог. Вот ведь, посетовал, не вовремя как всё.

– Надо, – говорит Акрам. – Зашью в мешочек, буду на шее носить. Так будет, нах.

– И что будет-то? – спрашиваю с оторопью. Много видел, конечно, уже, но чтоб с пистой волчьей на шее разгуливать…