Воины Андеграунда

Происшествие случилось в первые дни пребывания Николая в городе, а из карцера Мамонта выпустили аккурат под окончание ремонта. Появившись под вечер, голодный и озлобленный Марат улёгся на койку. Пострадавшие отлеживались в больничке, а на нём не было ни синяка, ни ссадины. Гигант огляделся вокруг и попросил у соседа пожрать.

– Откуда возьму? За ужином всё съедается, да и не подкармливают, – забормотал он. – Может, маляров кормят, они постоянно на работе задерживаются допоздна. Выслуживаются перед начальством, а те, наверное, башляют.

– Маляры, говоришь. Сейчас узнаем… Где эти красавцы?

Николай дорисовывал шпиль башни, когда на стену упала тень. Василий удрал минуту назад в туалет, а Антон подбирал на складе краски, поэтому художник, заподозрив неладное, обернулся. В дверном проеме стоял гигант, натворивший дел в столовой и вертел на пальце верёвочку с шариком.

– Здорово, штукатур. Пожрать есть чего? – спросил он.

– Привет… Нету меня, да и ужин скоро. – Николай ощутил, как душа падает в пятки. – В городе запрещено хранить еду, все едят в столовой.

– Что-то ты, паря, темнишь. – В два прыжка Мамонт оказался рядом и схватил художника за горло. – Ты что, за бесплатно тут торчишь до поздней ночи, а? По-любому вам пожрать дают, или вы дураки полные?

– Бесплатно, – прохрипел Коля, задыхаясь. Перед глазами поплыли круги, и он вцепился в руку нападавшего, пробуя ослабить хватку. – Спа… сите…

Воздуха не хватало, глаза резало от боли, капилляры лопнули, а Мамонт продолжал давить.

– Я тебя спрашиваю последний раз. Где прячете еду?

Неужели всё, пронеслось в голове Николая. Смерть придет от рук здоровенного негодяя, одержимого наполнением желудка, и нет ни единой надежды на спасение. Вася по идее должен вернуться… Или Антон… Всё…

– Лазарев, отпустил Трушкина. – Рубен щёлкнул затвором и вошёл в комнату. – Считаю до трёх, потом нажимаю на курок. Раз, два…

– Как девочка за оружие хватаешься. – Мамонт разжал пальцы.

Художник съехал по стене, хватая ртом воздух, и жадно задышал. Старуха с косой отступила, и сознание прояснилось. Коля увидел могучего и жестокого Лазарева, Рубена с пистолетом в руках и испуганного Антона на заднем фоне. Горло болело, и во рту отдавало металлом, но как прекрасно было вдыхать воздух и жить, несмотря на униженное достоинство.

– Охранников в городе можно переодевать в Машек, – не отступал Мамонт. – Чуть что за пукалку хватаются и стайкой нападают. Ха! Девчонки! И ты баба, а не мужик! Слабо сразиться один на один, или тебе по инструкции не положено? Боишься, что к стенке прижму и кишки наружу выпущу?!

Рубен рассмеялся, и от выстрела Лазарева спасли только свидетели в лице Антона и Коли. Стражник убрал оружие в кобуру.

– После ужина диктатор уйдёт, и я в твоём распоряжении, – сказал он, и из голоса пропали нотки весёлости. – Бьёмся один на один без оружия. Если что-то натворишь во время еды, пристрелю лично, сделаю подарок.

– Ставлю на то, что упадёшь через минуту, – ответил Мамонт. – Обещаю вести себя культурно и не нарушать режим, товарищ начальник.

Лазарев прошёл к выходу, толкнул зазевавшегося Антона и скрылся. Рубен подмигнул Николаю и направился следом. Для кого-то из них вечер обещал печальные последствия, и в этот раз друзья не были уверены в победе охранника. Нереальной глыбой казался Мамонт, горой Эверест, которую не покорить без стальных кулаков, а Рубен напоминал малыша. Разница в весе и росте в любом виде спорта давала большое преимущество.

Антон помог художнику прийти в чувство, и кужину Коля отошёл. В медпункте его осмотрел врач, выдал лекарство, наказав прополаскивать горло два раза в день, и разрешил денёк отлежаться в больничке. Николай отказался и вернулся к ребятам.

После окончания смены, когда прозвенел звонок на отдых, работники собрались уходить, но Лев Андреевич, наведавшийся с проверкой, попросил Колю остаться. Тот пожал плечами и сел на предложенное кресло.

– Неважно выглядишь, – заметил диктатор. – Заболел?

– Ничего, пройдет. Всё нормально.

– Хотел тебе признаться, что доволен твоими результатами. За две недели ты проявил себя с самой лучшей стороны. Сила воли отменная! Многие ни дня без водки не могут выдержать. Мы наблюдаем за каждым… Я видел сегодняшний инцидент, Рубен не допустил бы промашки…

Художник удивился, но виду не подал.

– Так вот, хочу заключить пари. Следующая неделя без замечаний плюс готовый кабинет, и ты выходишь на свободу. Даю шанс.

– Честно, не верю. Каждый день доказываю вам, что моё появление здесь – ошибка. Чем я заслужил такое отношение? Я должен быть с женой, там! – Он показал пальцем вверх.

– Николай, мы же джентльмены. Моё слово здесь – закон.

– Как скажете. Я согласен. Глупо отказываться.

– Добро. – Они скрепили договор рукопожатием.

К ужину Город Сильных гудел, будто растормошенный осиный улей. Жители обсуждали предстоящую битву и предвкушали сражение. Рубена видели в прекрасном настроении, не переживал и Мамонт, раздающий подзатыльники и шутки. И тот, и другой берегли силы, а если и волновались, то ничем это не показывали. Марат сдержал обещание и во время принятия пищи ни к кому не приставал. Сидел, ел и разбрасывался остротами. День-другой, и на сторону гиганта перешла бы большая половина узников. Слабые, подавленные люди сдавались под влиянием силы. Он не был обычным человеком. Жестокий, хитрый, безбашенный и бессердечный; вокруг него образовалась бы армия подражателей и поклонников, а управлять глупцами Лазарев умел.

Когда стрелка часов подобралась к девяти, рабочий день Льва Андреевича закончился. Диктатор оглядел мониторы, потёр виски и уставшие глаза, допил остывший кофе и стал собираться. Снял форму, переоделся в гражданскую одежду – джинсы и рубашку, попрощался с командой маляров, трудившихся над кабинетом, и в сопровождении охранника свернул к выходу из города. Возбуждённую толпу он не слышал, задумавшись о встрече с семьей, и исчез в туннеле, ведущем наружу. Через десять минут Лев Андреевич появился в заброшенном особняке на улице Вавилова, закрыл на ключ выход и покатил по городу на любимом авто.

Накал в Городе Сильных достиг предела. Стражники заняли вышки и держали наготове автоматы. Затея Рубена покрасоваться мускулами и поставить на место зарвавшегося гиганта не нравилась никому, но диктатор дал добро на проведение поединка. Мамонт не должен был выйти из карцера: его держали на хлебе и воде, а по логике вещей дебютный ужин в столовой грозил расстрелом, однако Лев Андреевич проявил снисходительность.

– Всем дается шанс, – сказал он. – Каждый житель попал сюда за проступки, свершенные в прошлой жизни. Здесь они начнут новую жизнь… Или умрут.

Под поединок выделили центр города. Сдвинули в сторону кровати, образовав ровный квадрат ринга. Узников загнали в отдельный угол под обзор охранников, а арену осветили яркими прожекторами.

Из толпы выбрался Марат, и жители разразились овацией. Под рёв он оголил торс, и многих восхитила мускулатура гиганта. Крепкие руки, стертые костяшки кулаков, кубики пресса, бычья шея: монстра словно создавали для боев без правил. Мамонт получился бы славным богатырём, однако выбрал неправедный путь. Все, кто попадал в Подземелье, паиньками не являлись.

Крики и улюлюканье сменила тишина. На ринг шёл Рубен. Без привычной формы стражника, босой и в трусах, обмазанный с ног до головы маслом, он излучал уверенность и знания.

Противники встали друг против друга.

– Скоро всё закончится, – сказал Мамонт. – Ты помнишь про минуту? Начинай отсчитывать! На шестидесяти ты ляжешь мёртвым на пол!

– Не трать секунды на разговоры. Начинаем!

Они закружили по рингу. Первым напал Марат, проведя несколько атак ногами и руками, но проворный Рубен нырнул и оказался позади. Мамонт рыкнул, развернулся и ударил. Кулак свистнул по воздуху, прочертив широкую дугу. Осознав, что рукопашной врага не взять, Марат попробовал нахрапом, получил знатный апперкот в челюсть, устоял и успел схватить Рубена в охапку, но выручило масло. Охранник выскользнул, врезал по почкам и уклонился от очередного выпада. Мамонт зверел и нападал, но ни один удар цели не достиг. Гигант уставал, а стражник двигался и изматывал Лазарева. Минуты проходили, силы терялись, и тело исполина покрывалось потом. Рубен же казался двужильным: юркий и быстрый он наматывал по рингу километры. Мамонт осознал ошибку, успокоился и снизил темп, уравняв упавшие шансы на победу. Однако и соперник поменял тактику, подключив к бою ноги и продолжая ускоряться. Рубен порхал и жалил Марата по болевым точкам, и уверенность постепенно сходила с лица гиганта. Никто в этом матче не ставил на стражника, но тот показывал отличную технику и тактику.

Узники смотрели на бой увлеченно, завороженными взглядами. Кровь бурлила в жилах, и адреналин наполнил затхлый воздух подземелья свежим кислородом, раскалил атмосферу до состояния извержения вулкана, и запуганные жители, получив помощь в виде исчадия ада, верили в победу Мамонта. Его боялись и уважали, он не испугался авторитета Рубена, огрызнулся и перевернул привычный распорядок дня с ног на голову. Горожане поддерживали Лазарева шёпотом, а когда бой выровнялся, без стеснения перешли на овации. Мамонт, услышав голоса, приободрился и попробовал достать противника ногами, но тот отпрянул, заблокировал удар, повалился в сторону, кувыркнулся, вскочил и врезал по челюсти. Марат пошатнулся, пропустил серию хуков и рухнул на пол. Тело задергалось в конвульсиях и затихло.

Толпа замолкла. Герой подземелья, гигант, воин Аякс пал от рук стражника и лежал поверженный. Рубен попросил полотенце, вытер от пота лицо и шею, повернулся к узникам и сказал, что повторит это с каждым, кто посмеет нарушить законы Города Сильных.

– Если кто-то желает проверить себя, милости прошу, – распылялся он. – Давайте, ребятки! Неужели нет желающих?! Сопляки!

Охранник швырнул полотенце на пол и удалился. Мамонта погрузили на носилки и унесли, и все разбрелись по кроватям. От былой уверенности не осталось и следа, козырные карты превратились в шестерки, а главный джокер остался у врагов.

История с Мамонтом постепенно забылась, хотя некоторые чесали языки в столовой, вспоминая двухметрового монстра, и жизненный ритм вернулся к прежней серости. За оставшиеся семь дней маляры привели кабинет в божеский вид: по центру красовалась картина Эмиратов, стены обрели деловой светло-коричневый цвет, потолок отштукатурили, а на полу выложили паркет. Коля работал с удвоенной энергией, помня о разговоре со Львом Андреевичем, и просыпался каждое утро с единственной мыслью: скорей бы увидеть Алевтину, упасть ей в ноги и попросить прощения за ужасные годы, которые он испортил пьянками и плохим поведением. Здесь, на дне художник научился ценить любовь, гармонию и спокойствие.

– Аля, люблю тебя, – шептал он, нанося кистью краску на поверхность. – Люблю тебя, слышишь…

Николаю сниласьжена. Алевтина Сергеевна Трушкина. Для него просто Аля. Рыжеволосая хрупкая девушка со стальным стержнем внутри. Обаятельная, большеглазая и неподражаемая, как океан во время заката.

Они сидели на зелёном лугу и целовались. Ветер колыхал траву и играл с волосами Али. Неподалеку лежала скатерть с угощениями, и возвышался мольберт с чистым листом. Небо над головой темнело, а горизонт бушевал оранжевыми красками. Муж и жена повернулись, обнялись и взирали на пейзаж.

– Пожалуй, я перенесу это на холст, – сказал художник. – Природа велика.

– Да, – согласилась девушка. – Ты такой романтик.

Николай улыбнулся и провёл рукой по щеке жены. Щека напоминала на ощупь персик, вкусный сочный фрукт с красным пятнышком на боку.

– Мы будем рисовать, Аля. Я буду творить, а ты – вдохновлять. Поможешь?

– Конечно, дорогой. – Девушка поднялась и протянула руку. – Я обязательно помогу. Вставай, Коля, нас ждут великие дела…

– Коля, вставай. – Василий тряс друга за плечо. – У нас тут ЧП произошло.

– Что случилось? – спросил художник. – Почему все шумят и бегают?

– Лев Андреевич ночью умер. Сердечный приступ. Он вчера остался поработать, документы накопились, а на пересмене его обнаружили мёртвым. Охранники проверили камеры, никто к нему не заходил и не беспокоил.

Николай вспомнил об обещании диктатора и проскрежетал зубами.

– Как же так, ребятки? Что теперь будет-то?

– А ничего не поменяется, – ответил Витёк с верхнего яруса. – Придёт сволочь наподобие Льва Андреевича и установит новые законы. Вряд ли кого отпустят, на это никто не надеется. Хуже бы не стало.

После обеда в Город Сильных пожаловал новый диктатор Алексей Юрьевич. Высокий и статный, длинноносый, чернобородый, он выстроил население на главной площади, где недавно пролилась кровь гиганта Мамонта, и произнёс речь, в которой пообещал навести порядок в подземном бедламе. Горожане слушали новичка в половину уха, не принимая слова за должное, переговаривались и поплатились. Диктатор замолчал, выделил виновников и отправил в карцер.

Новые порядки он начал применять с первого дня. Увеличил рабочий день на два с половиной часа, аннулировал выходные и бонусы за хорошее поведение, сократил время обеда, порции и число перерывов. Когда услышал робкие возгласы недовольства, сообщил, что прибавляет к сроку пребывания в городе девяносто дней. Всем. Каждому. Без разбора.

Несправедливость задела, и народ забунтовал. Самодурство зацепило горожан, но недовольных успокоили. Били жителей, сажали в карцер за малейшую провинность, оставляли без еды и воды, стравливали между собой и унижали. Под горячую руку попал и Николай. Он возвращался после смены, огрызнулся на замечание стражника и получил по почкам. Не сдержавшись, художник размахнулся и отправил обидчика в нокдаун.

На крик сбежались охранники, вооруженные электрошокерами и резиновыми дубинками, отходили Колю и приговорили к заключению в карцер на две недели. Путь к спасению отдалился.

Карцер представлял собой крохотную комнатку, рассчитанную на трёх человек. Вещей или книг не было, удобств, кроме ведерка в углу, не имелось. Пустое тёмное помещение с холодными стенами и ледяным полом. Художника бросили на сырую, пахнущую затхлостью простынь и забыли про него. Провалявшись полдня в луже собственной крови, Николай замёрз, пришёл в сознание и походил, чтобы согреться. Голова раскалывалась, а горло кровоточило: видимо, задели рану, нанесенную Мамонтом. Сплюнув в ведро, Коля поискал глазами воду, но не обнаружил и сел на корточки. Опершись затылком о бетон, он глубоко вздохнул, обогащая мозг кислородом, закрыл глаза и задремал. Вечером принесли скромный ужин, состоящий из луковой похлебки (горячей!), куска чёрствого чёрного хлеба и стакана кипяченой воды с привкусом хлорки. Художник спрятал хлеб в карман, похлебал «супа» и ожил, возвращаясь к жизни.

На второй день полегчало: раны на лице и теле затянулись, горло успокоилось и не кровоточило. Воздух в комнате прогрелся, и единственным, что нагнетало обстановку, была непреодолимая скука. Вася, Антон и Витёк остались на свободе, и Коля сутками напролёт сидел, завернувшись в простыню, размышлял или разговаривал вслух, обсуждая план предстоящего побега, прошлую жизнь, испортившиеся отношения с женой, рухнувшие надежды художника и прочие вопросы, на которые не хватало свободных минут.

Спустя неделю, когда Николай привык к одиночеству и неторопливому течению времени, дверь карцера открылась, и к нему подселили соседа.

– Вдвоём веселее, девочки, – хихикая, сказал охранник, толкая новенького внутрь. – Можете ублажать друг друга круглые сутки.

Новенький не обратил внимания на колкости и сел напротив Николая. Пару минут они сидели в тишине, бросая косые взгляды. Никто не хотел нарушать молчание, но вернулся стражник, открыл окошко и продолжил измываться над обитателями карцера.

– Скройся, – ответил новенький.

– Не скучайте, крошки! – Шутник помахал ручкой и спрятался.

Художник не выдержал и рассмеялся. Семь дней без общения расшатали нервы, и он расслаблялся, снимая накопившиеся стресс и горечь.

– Давно ты здесь? – спросил Коля.

– Ты не поверишь. Гулял я вчера вечером с друзьями по центру, с девчонкой познакомился, до дома проводил, а дальше как отрезало… Очнулся в тоннеле, дверь с табличкой «Добро пожаловать», и с ходу попал в сильнейшую заварушку… То ли драка, то ли избиение, шум, гам, крики, и на меня с дубинками накинулись. Как говорится, из огня, да в полымя. Я защищался, но разве один в поле воин.

– Здорово начинаешь. Куда попал, догадываешься?

– Есть мысли. Тюрьма или колония, да и не важно. Наверху тоже не сахар было, дело повесить хотели. С сыном прокурора повздорил. Я – Саша.

– Николай, – представился художник. – Здесь тоже не сахар. Изначально сие место позиционировалось с перевоспитанием, а позднее, со смертью старого и с приходом нового диктатора, тут решили вспомнить СССР сталинских времен. Нагрубил или огрызнулся – бьют, работаешь безвылазно, кормят ерундой. Казарменные порядки сменились на репрессии, и если раньше мы терпели, имея реальные шансы на возвращение, то теперь об исправлении не думает никто… Власть видит в людях рабов, которых надо загноить, искоренить. Когда ты выйдешь из карцера, Саша, беги отсюда. Диктатор найдёт предлог, чтобы рабы не выбрались наружу. Мы либо умрём, либо вырвемся.

– Я не собираюсь умирать. Надо бежать – побежим.

Коля кивнул, замолчал и задумался о побеге. Есть минимальные шансы перехитрить охрану и дать деру из подземелья, или в Городе Сильных поставят точку, линия жизни многих прервётся, и правду не докажут. Как пройти дозорных и узнать, где выход? И если он есть, что ждёт узников по ту сторону? Художник помнил, как проснулся в тупике и прибыл в подземелье, но на протяжении каждого дня видел пересменку стражников, окончания дня Льва Андреевича; все они являлись людьми наёмными и уходили домой. Значит, выход имелся, и власти знали правильное расположение. Побег. Николай жаждал сбежать и вернуться. Вернуться, дабы спасти горожан и доказать правоту. Поджать хвост и скрываться, ожидая визита нежданных гостей, после того, как его унизили – нет, нет и ещё раз нет! Если раньше Коля мечтал о спокойствии, то случай с Мамонтом вселил в душу страх. Он осознал, что каждый житель ступает по тонкой нити, и рано или поздно под ногами может оказаться пустота. Жители Города Сильных имеют право на свободу.

Иван Леонтьев был талантливым лаборантом и находил подход к любому человеку. Медицинский институт окончил с красным дипломом, научные работы публиковал в книгах и журналах, на порталах и сайтах мировых университетах, смазливое лицо помогало в сдаче зачётов, экзаменов и достижении целей. Профессоров он покорял умом, женщин-преподавательниц – красотой и природным обаянием, соглашаясь на постель и авантюры.

После учебы Иван устроился в частную больницу доктора Смирнова, которая неофициально считалась лучшей в городе, а официально Волжск признавал её второй. Лаборант показывал усердие, показывал достойные результаты и получал положительные отзывы пациентов, и доктор, заметив настойчивость молодого парня, предложил повышение и подарил высокооплачиваемую должность. Леонтьев перевёлся из больницы в главную лабораторию, находящуюся за городом. Лаборатория оказалась секретной: Ване и его коллегам завязывали глаза, сажали в корейский микроавтобус и минут двадцать везли до места. Поездка напоминала фильмы о Джеймсе Бонде и игру в шпионов. Секретная информация, подпись о неразглашении и запрет на пересечение границы Российской Федерации, – на работе шутили, что они трудятся на ФСБ и обречены трудиться до пенсии.

Главная лаборатория имела огромное помещение в несколько комнат со множеством ламп дневного света. Колбы, склянки с разноцветными жидкостями, микроскопы, ноутбуки и планшеты, видеоэкраны, дорогостоящая зарубежная аппаратура. Вход по электромагнитным пропускам, доступ по паролям, но зато у каждого отдельный рабочий стол со всем необходимым. Колдуй, разрабатывай, экспериментируй: все условия созданы. Никто не жаловался. Доктор Смирнов проводил опыты над клетками животных, тестируя лекарства и таблетки, скрещивал различные виды в программе, а лаборанты учились и выдавали идеи. Процесс отладили до автоматизма.

Зарплата Ивана в лаборатории доктора превышала больничный доход в три раза, а когда должность поменялась на «старшего специалиста», то увеличение повторилось. Леонтьев получал ежемесячно сумму, которую обычные люди зарабатывали за год-два. В компьютере появились скрытые файлы и папки, ранее не видимые, уровень повысился, и Иван достиг статуса заместителя, изучая новые документы и ведя дела в отсутствие Смирнова.

Назначение отмечали у лаборанта дома за бутылкой армянского коньяка. Иван приготовил мясо по-французски, нарезал сыра, колбасы и овощей, а доктор принёс контейнеры с салатами. Выпили, поели, закурили по сигаре и переместились в гостиную с бокалами «Арарата» и колой.

– Я доволен тобой, Вань, – сказал доктор, пуская клубы дыма. – Делаешь карьеру, относишься серьёзно, работу на завтра не оставляешь. Мне нравится подход, когда человек постоянно заинтересован и готов ответить на любой вопрос. Но у нас всё впереди. Эти опыты – мелочь по сравнению с тем, что предстоит далее… Хороший коньяк, легко пьётся.

– Всегда его покупаю. Михаил Андреевич, а что за проект готовится?

– О! Большой и серьёзный проект! Грандиозные опыты с клетками. Никто в мире не проводил подобного никогда. – Глаза доктора блеснули. – Но это будет наш проект: ты и я, без привлечения остальных лаборантов. Я не хочу, чтобы они участвовали. Им нужны деньги, а интереса к работе нет. Шесть часов – пора домой; хоть кто-то разок задерживался? Зачем им?!

– Но и я работаю ради денег, не так ли? Все хотят ни в чём не нуждаться.

– Ты, Вань, другое дело. Есть желание, и мозгами бог наградил. Заслужил.

Смирнов допил спиртное и попросил повторить.

– Достойный коньяк делают в Армении, – похвалил доктор. – Пол-литра уговорили, а на душе спокойно и расслаблено. Приятный вкус и умеренная крепость. Пять звёздочек, как ни крути. Знаешь, почему русские не могут сделать подобное?.. Им не хватает выдержки.

Они посмеялись. При загруженности на сто пятьдесят процентов мозг оставлял запасы для шуток и позитивного настроения.

Лаборант нравился Михаилу Андреевичу. В нём виделся доктор пятнадцатилетней давности: целеустремлённый, влюблённый в работу до умопомрачения. Смирнов вспомнил, как в двадцать пять получил докторское звание и приехал покорять областной центр. В столицу Михаил не рвался, там и без него хватало гениев и грамотных специалистов, на фоне которых можно затеряться, а в Волжске твоя карьера на виду. Город, стоящий на берегу Волги, напоминающий итальянскую Венецию, особенно в период весенних паводков, красивый и успокаивающий. На улицах дубы и ели, кустарники пострижены в форме мороженого-рожка, на газонах изумрудная трава и цветы, а от Кремля прекрасный вид на набережную и величественную реку. Доктор влюбился в Волжск и остался. Трудился, прогуливался по старинным улочкам и дышал чистым воздухом.

Карьера пошла в гору. Молодого талантливого доктора заметил чиновник Павлов и предложил должность заместителя главного врача в городской больнице. На протяжении пяти лет Смирнов работал на государство и писал книгу «Взаимодействие клеток животных в десяти опытах». Книга вышла в Европе и принесла доктору известность, признание и солидный гонорар. Михаил Андреевич не потерял голову от успеха и вложил деньги в строительство оздоровительного комплекса: частной клиники и загородной лаборатории. Павлов снова помог, доплатил необходимую сумму, достал разрешение и выручил с контрактом на поставку медицинского оборудования. Клиника открылась, а на следующий день ударил мировой кризис.