- -
- 100%
- +
– И о чем же говорится в вашей инструкции одиннадцать дробь три?
– О том, что в подобных случаях сотрудник обязан в течение одной, максимум, пяти минут связаться с Москвой по специальному круглосуточному номеру и доложить о случившемся. Иначе – самые ужасные последствия, о которых я пока боюсь даже и думать.
– А если я не соглашусь заниматься вашим делом? Откажусь?
– Как? – переспросил он и схватился за сердце. – Как вы сказали? Но… это невозможно. Я потратил уже столько времени. И потом, вы единственный честный детектив, о котором я узнал, и то – совершенно случайно. Правда, я представлял вас совершенно иначе, несколько постарше, но не в этом дело. Если вы откажетесь, то тогда… тогда…
– Что – тогда? – переспросила я с несколько садистским любопытством, потому что чувствовала – эта история мне и самой становится до жути интересной, и теперь ни за что от возможности ею заняться я не откажусь. Ни за какие коврижки!
– Тогда мне ничего не останется делать, как подождать сутки в надежде, что Валечка все же одумается и вернется сам, а потом выпить содержимое какой-нибудь своей пробирочки. Впрочем, лучше сразу яда, чтобы долго не мучиться и не ждать, когда у вирусов пройдет инкубационный период. У меня на всякий случай припасена быстродействующая ампулка…
– Но-но-но, – сказала я строго. – Хотя бы не пугайте меня суицидом. И так уже застращали своей холерой и чумой. Хорошо, я возьмусь за ваше дело, но только у вас не должно быть от меня никаких секретов. Ни одного. И потом – вы должны пообещать, что будете мне помогать и консультировать во всех вопросах, касающихся содержимого ваших колбочек-пробирочек, и следить, чтобы я случайно не подхватила сама какую-нибудь… проказу.
– Танечка, я знал, что вы меня спасете! – возликовал Адам Егорович, как будто мы уже довели дело до конца, а не стояли едва в самом начале. И вдруг в порыве чувств странный клиент бросился ко мне обниматься и целоваться. – Как я счастлив! У меня появилась надежда! Ведь когда я шел сюда, тоже был риск, что вы не согласитесь… Ведь некоторые только услышат одно слово «чума», так трясутся от страха! А вы… А вы…
– Давайте все же ближе к делу, – сказала я, напустив на себя строгость и отстраняясь от экзальтированного клиента. Может, он после своей тропической лихорадки стал таким? Или какой-нибудь бешеный микроб на него все же перебрался?
– Итак, расскажите мне как можно больше о вашем компаньоне, Валентине Валентиновиче… Ведь я должна знать, кого нам предстоит искать.
– Это очень хороший, я вам даже больше скажу – исключительно хороший человек! – быстро заговорил Адам Егорович. – Но он молод, гораздо моложе меня. И еще – могу заявить это со всей определенностью! – гораздо, неизмеримо талантливее меня. Попасть в его возрасте в такую лабораторию, где мы с ним работаем, – для этого надо быть почти что гением. А как он рассказывает! А как по вечерам песни поет! Вы бы просто заслушались! Если бы вы только…
Я заметила, что глаза Адама Егоровича под очками снова увлажнились, и он, не скрываясь, зашмыгал носом.
– Про песни мы после поговорим, – перебила я странного клиента. – Лучше вот что скажите: может быть, вы в последнее время замечали за ним что-то странное? Не вполне обычное?
Адам Егорович задумался и выразительно поскреб ногтем по своей круглой, как шар, лысой голове, которая с первого взгляда показалась мне неестественно большой.
Вообще-то задавать ему сейчас такой вопрос было все равно что спрашивать слепого: видел ли он, что его товарищ тоже начал испытывать проблемы со зрением? Или спросить глухого, не кажется ли ему, что его дружок несколько туговат на ухо?
– О да! – наконец выдохнул Адам Егорович. – О да! В последнее время Валечка начал вдруг очень много говорить не только о том, что касается нашей работы. А все больше про жизнь – пересказывал все, что только слышал, даже взял с меня слово после восьми вечера ни слова не говорить о работе.
– О чем же вы разговаривали?
– Например, Валечка пересказывал, о чем в очередях говорят, разные жизненные истории. В том числе – и про любовь. Я даже узнал, что однажды он тайно сходил в кино – нашел у него в кармане билет с оторванным контролем. Старому дураку нужно было уже тогда серьезно поговорить с человеком, принять срочные меры безопасности в соответствии с инструкцией под грифом двадцать девять дробь пять. Но всему виной моя проклятая мягкотелость. И вот теперь приходится за нее расплачиваться.
– Что-то не пойму: при чем здесь кино? Вам что, и в кино ходить разве нельзя? – удивилась я невольно.
– Что вы? Что вы? – снова замахал обеими руками Адам Егорович. – Ни за что! Ни в коем случае нельзя! Мы подписывали контракт, где все эти пункты очень строго оговорены.
– А в театр? В рестораны? В кафе?
– Да нет, о чем вы говорите! – удивился моей наивности Адам Егорович. – Никакой напрасной траты времени. Ни часа! Мы должны уметь полностью концентрироваться на своих исследованиях и не делать никаких отступлений. Это записано в условиях контракта. За это нам платят такие деньги, которые любой директор крупной фирмы может назвать зарплатой астрономической.
– Погодите, а… женщины? – никак не хотела я отставать от своего сверхсекретного клиента.
– Ах, женщины, женщины, – грустно улыбнулся Адам Егорович. – Этот деликатный вопрос мы с Валечкой старались всегда обходить, хотя в последнее время он все чаще после восьми вечера пытался вызвать меня на подобные разговоры. Но в условиях контракта есть четкий пункт, где сказано, что сотрудник лаборатории АБЖ-60 должен на три года отказаться от любых контактов с противоположным полом. Как на подводной лодке, понимаете? Как будто мы отправились в плавание и выполняем при этом важнейшее стратегическое задание. Что же тут непонятного?
– Но… это как-то дико. Жестоко, – пробормотала я, вспомнив, сколько удовольствия доставила мне нынешняя ночь, проведенная с Сергеем.
Как, добровольно отказаться еще и от таких радостей? Что же тогда вообще останется в жизни?
– Я так не думаю, – спокойно ответил Адам Егорович. – Ведь в нашу лабораторию никого не запихивают насильно. Мало того, есть масса желающих получить возможность в ней поработать, но отбор настолько жесток, что сюда попадают лишь единицы. В буквальном смысле – несколько человек в стране. Да и то максимальный срок работы в ней – три года.
Каждые три года состав лаборатории обновляется, и даже момента попробовать пройти конкурс на замещение вакантного места ждет множество ученых самых разных возрастов. Валентин сумел попасть в число счастливчиков благодаря своей молодости и репутации блестящего ученого.
А вы – женщины! При чем здесь это, когда речь идет о важнейших научных исследованиях? Тот, кто хочет иметь семью и все радости жизни, работает в обычных НИИ, типа института «Микроб», на кафедрах, да мало ли… Скорее всего, о существовании таких лабораторий, как наша, они просто и не догадываются…
– Да, действительно, – пробормотала я несколько озадаченно. – Хорошо, но тогда расскажите мне поподробнее про свою лабораторию. Где она находится? Сколько человек там работает?
– Про лабораторию? – переспросил меня Адам Егорович с видом человека, который на что-то решался. – Говорите, про лабораторию? Про нее невозможно рассказать в двух словах. Ее нужно видеть своими глазами.
– Тогда пойдемте!
– Что же делать, придется, – кивнул Адам Егорович. – Вам же все равно нужно осмотреть место преступления, так? И потом, у меня постоянно не выходит из головы: вдруг Валечка все же одумается сам и вот-вот вернется? А может быть, он уже вернулся?
– Не будем терять времени, – первой встала я из-за стола.
Не скрою, меня одолевало дикое любопытство своими глазами увидеть место, о существовании которого в Тарасове я никогда даже не подозревала.
Уж не разыгрывает ли меня странный клиент?
Но, глядя, с каким серьезным и озабоченным видом он торопливо стал собирать со стола свои бумаги, я поняла, что впереди меня ждет одно из самых необычных дел, которые когда-либо мне приходилось распутывать.
Глава 2
В КАМЕННОМ БУНКЕРЕ
Такси удалось поймать довольно быстро. Адам Егорович плюхнулся на заднее сиденье и радостно воскликнул:
– Какое же это неземное удовольствие – промчаться с ветерком по городу на машине! Вы даже не представляете, дети мои, какое это удовольствие!
Я обратила внимание, что таксист при этих словах удивленно покосился в сторону моего спутника.
Впрочем, потом он кособочился и пожимал плечами неоднократно, потому что всю дорогу Адам Егорович почти не закрывал рта и громко радовался, как малое дитя, всему, что видел в окне автомобиля.
Удивлялся красоте шагающих по тротуарам женщин, шумно завидовал людям, которые сидели в кафе под разноцветными зонтиками и ели мороженое, детям, плескавшимся прямо в городском фонтане, вслух комментировал рекламные вывески и читал надписи на витринах магазинов. Создавалось такое ощущение, что Адама Егоровича только что выпустили из тюрьмы строгого режима, где он просидел в одиночной камере примерно лет двадцать пять—тридцать, и теперь заново открывает для себя мир, не уставая поражаться его краскам и звукам. Неужто и за два безвылазных года в лаборатории можно так сильно одичать?
– …А в следующей жизни я хотел бы родиться вон той собачкой, видите, вон той, рыженькой, – вдруг заявил Адам Егорович, показывая пальцем на огромную беспородную дворнягу, которая с довольным видом развалилась на солнышке возле скамейки, так что прохожим приходилось ее деликатно со всех сторон обходить.
После этих слов водитель больше не выдержал и громко, не скрываясь, загоготал, так что я стала опасаться, как бы он не врезался ненароком в какой-нибудь столб.
Ну а когда Адам Егорович назвал таксисту адрес – ехать следовало в психоневрологический диспансер, расположенный в Заводском районе, – тот уже больше не задавал никаких вопросов, а только всю дорогу посмеивался и слушал Адама Егоровича так внимательно, словно ему рассказывают анекдоты про психов, которые следует запомнить, чтобы потом пересказать в своем кругу.
Диспансер находился где-то на самой окраине Тарасова, так что ехать нам пришлось изрядно долго.
Говорить по дороге о сверхсекретном деле и о своей лаборатории Адаму Егоровичу, разумеется, было нельзя, хотя теперь мне не терпелось узнать некоторые подробности. Но Адам Егорович и так не давал нам скучать, развлекая все новыми и новыми рассказами «международного» масштаба.
Он так и сыпал случаями применения бактериологического оружия против людей во время больших и маленьких войн, описывая их во всех подробностях. Одупейло пытался даже мимикой изображать то зараженных чумой крыс, то тропических комаров.
Чем сильнее хохотал водитель, тем больше горячился Адам Егорович, доказывая, что он говорит чистую правду. К примеру, американские источники приводят неоспоримые доказательства того, что в 1915 году немецкие агенты заразили болезнетворными микробами лошадей и прочий скот, отправляемый из американских портов для войск союзников в Европе. Или о том, как верховное командование французской армии 26 марта 1917 года издало специальный приказ, в котором сообщался факт задержания вражеского агента, снабженного стеклянными ампулами с живыми болезнетворными бактериями и инструкциями по применению.
– Впрочем, – особенно подчеркивал Адам Егорович, – в ряде приказов вермахта того времени содержались рекомендации «колодцев не отравлять», из чего следует, что в начале века даже во время войны бактериологическое оружие вражеские стороны все же старались применять исключительно на животных, и поэтому оно лишь косвенно затронуло людей. Недаром в 1925 году на Ассамблее Лиги Наций в Женеве было вынесено осуждающее бактериологическую войну постановление, которое подписали сорок восемь государств.
– Мой пассажир, случаем, не агент ЦРУ? – со смехом спросил водитель.
– Агент, агент, вы только получше смотрите на дорогу, – заверила я его.
– Агент – это что-то новенькое, – кивнул таксист. – Вы поверить не можете: я тут в связи с юбилеем Пушкина сразу двух пушкиных в эту больницу подвозил. Так и сыпали: «Я помню чудное мгновенье» и другими стихами тоже, говоря, что это они сами написали. Но вот чтобы бактериологическая война… Ха-ха…
– Ну нет, я вовсе не агент, – смутился Адам Егорович и сразу же замолчал, не зная, как лучше представиться. – Просто я в некотором смысле ученый… Специалист-историк. Я пишу книгу… А она мне помогает.
– Это точно. Вписываем в нее новые страницы, – добавила я спокойно.
– А Пушкин – хороший был поэт, – продолжал мой словоохотливый клиент. – Хотя и у него были большие ошибки.
– Это какие же, например?
– Помните, он написал, что не хочет сойти с ума, что лучше посох и чума. Но я вам должен сказать совершенно авторитетно, Танечка, как специалист, что чума ничем не лучше, нисколько…
Лично меня из дорожных историй Адама Егоровича особенно впечатлил его рассказ об экспериментальной японской лаборатории, созданной в тридцатые годы по приказу императора Хирохито, работавшей на острове в условиях полной изоляции от всего внешнего мира. А также история о других законспирированных в Маньчжурии лабораториях под командованием известного японского бактериолога генерала Исии Сиро – создателя целых «фабрик заразы», о которых стало известно после знаменитого процесса в Хабаровске в 1949 году. На этом процессе были осуждены двенадцать бывших японских военных чинов, виновных в подготовке бактериологической войны, причем главным «кудесникам» вместе с хитроумным Исией удалось выскользнуть из рук правосудия.
Почему-то чем больше Адам Егорович рассказывал про эти самые фабрики и японские лаборатории, тем меньше мне хотелось посещать его «сверхсекретную» лабораторию, но пути назад у меня уже не было.
– Вы только представьте себе размах генерала: четыре с половиной тысячи инкубаторов, где разводились блохи, которых культивировали на живых грызунах! За короткое время там можно было вырастить многие килограммы блох, то есть десятки миллионов насекомых, предназначенных для переноса чумы! Только один отдел, оборудованный специальными котлами, в которых приготовлялась питательная среда для бактерий, и холодильными установками, мог за месяц произвести триста килограммов бацилл чумы, восемьсот килограммов бацилл брюшного тифа, тысячу килограммов бацилл холеры, я уж не говорю про деятельность филиалов…
Даже наш веселый водитель от подобной статистики на время притих и присвистнул, а я так и вовсе припухла и подумала: «Куда это ты, Танечка, ввязываешься? Подумай, пока не поздно: а нужно ли тебе все это?»
Но оказалось, что думать уже некогда, потому что машина остановилась возле ничем не примечательного двухэтажного здания больницы, стоящего буквой «п», и водитель с видимым облегчением выгрузил словоохотливого Адама Егоровича, проговорив:
– Ну и чума!
– Сдачи не нужно, – сказал Адам Егорович, нетерпеливо поглядывая в сторону диспансера, когда шофер принялся отсчитывать десятки.
– Как хотите, – подмигнул весело водитель. – Эх, чумная наша жизнь! Но вы еще ничего, бывает хуже! Я как-то одного сюда вез, так он всю дорогу мне свою поэму читал, которую написал задом наперед. Представляете: все слова правильные, складные, только задом наперед? А потом еще деньги платить отказался. Начал требовать, чтобы, наоборот, я ему заплатил за то, что он меня со своим шедевром познакомил. С вами, братцы, на этом маршруте точно не соскучишься!
– Нам сюда? – удивленно спросила я Адама Егоровича, показывая на здание психоневрологического диспансера, которое своим запущенным видом ничем не отличалось от обычных городских больниц, разве что толстыми решетками на окнах.
– Нет, не совсем, – сказал тот. – Только знаете, Танечка, я должен вас все же предупредить со всей серьезностью… Ну, даже не знаю, как вам лучше сказать. Наша лаборатория в целях повышенной конспиративности располагается в несколько необычных условиях, и я не знаю, как вам лучше… Как бы вы все же не испугались…
– Я? Вы меня обижаете! – воскликнула я и впрямь несколько обиженно. – Мне клиенты тоже платят большие деньги за то, чтобы я ничего и никого не боялась.
– И все же давайте тогда договоримся заранее, что вы не будете ничему удивляться, просто пойдете следом…
– Хорошо, я ничему не буду удивляться, – пообещала я Адаму Егоровичу.
– Вот именно, совсем, совсем ничему. Как же вы хорошо меня понимаете, буквально с полуслова! – воскликнул ученый. – Сам я ко всему давно привык, но с непривычки возможны некоторые стрессы…
– Не надо напрасно терять времени, ведите, – сказала я. – Меня трудно чем-либо удивить. И потом, вы думаете, я никогда не была в сумасшедшем доме?
– Да, вы правы, конечно, – пробормотал Адам Егорович. – Все, тогда больше ни слова. Я и так слишком много разговариваю, верно? Вы меня все же порой останавливайте…
Но в диспансер мы с Адамом Егоровичем заходить почему-то не стали, а, обогнув здание, оказались в его заросшем бурьяном заднем дворе, где стояли какие-то деревянные сарайчики, валялись доски и строительный мусор. Среди густых деревьев виднелся также маленький одноэтажный домишко, что-то наподобие хатки-мазанки, которая тоже, вероятно, служила в диспансере каким-то подсобным помещением.
К моему удивлению, Адам Егорович повел меня именно к этому облупившемуся домику. Одупейло очень быстро отомкнул своим ключом железную дверь, закрытую на амбарный замок, и мы оказались в небольшой темной каморке, пропитанной сладковатым больничным запахом, отвратительным до тошноты.
– И это ваша лабо…? – начала было я.
– Т-с-с… Прошу вас, только тихо, – прошептал Адам Егорович, но мне показалось, что у него самого голос испуганно дрогнул. – Черт побери, кого-то, кажется, уже подложили. Утром было пусто. Вообще-то здесь такое редко случается…
– Ой, что это? – перешла я тоже на шепот, разглядев в темноте стол, на котором лежало что-то белое.
– Покойничек, вы же видите, – ответил Адам Егорович. – Не шумите.
Неужели и правда мертвец, накрытый простыней? Но почему-то мне показалось, что в какой-то момент тело чуть заметно пошевелилось. Да нет, я могла бы поклясться, что своими глазами видела волну, прошедшую по белой ткани, которая тут же застыла, обрисовывая контуры человеческого тела.
Честно признаться, мне сразу сделалось как-то не по себе. Но Адам Егорович теперь молчал, слишком не вовремя решив избавиться от своей привычки к многоговорению, и мне нужно было самой лихорадочно соображать, что к чему.
На сверхсекретную лабораторию эта комнатка определенно похожа не была. Хотя в ней сейчас можно было разглядеть лишь встроенный в стену стеллаж с какими-то большими банками и два железных стола посередине, на одном из которых сейчас кто-то зловеще притаился.
Какое все же счастье, что мои зеленые глаза, помимо кошачьего цвета, обладают еще и кошачьим зрением, и я неплохо вижу в темноте. Я пригляделась – один стол был пустым, на другом под простыней кто-то лежал. Может, мне лишь показалось, что ткань пошевелилась?
Ну конечно же! Похоже, сейчас мы пришли не куда-нибудь еще, а в морг. И еще мне было понятно, что сейчас за нами накрепко закрылась входная дверь и Адам Егорович остановился посреди помещения, молча и тяжело дыша в нескольких шагах от меня. Создавалось ощущение, что он задумал что-то недоброе.
Мысли в голове замельтешили с бешеным ускорением. Уж не маньячок ли пожаловал, случаем, по мою душу под видом говорливого клиента? Может, этот странный ученый занимается вовсе не исследованием микробов, а, к примеру, изучением человеческих внутренностей, и ему постоянно необходим свеженький материальчик? Или, допустим, устраивает опыты со своей холерой и чумой на живых людях?
Не зря же он с таким вдохновением рассказывал про японского генерала, который проводил всевозможные эксперименты над военнопленными, заставляя их глотать палочки всевозможной заразы? Или про Геринга, которому Гитлер, оказывается, тоже поручал как можно скорее проверить на людях эффективность бактериологического оружия, чтобы использовать в войне?
А чего хочет конкретно от меня этот чудик? Может быть, его задача – заманить в эту так называемую лабораторию очередного человечка, чтобы было с кем работать, экспериментировать с новым увлечением?..
Но в таком случае Адам Егорович Одупейло на этот раз выбрал для своих опытов крайне неудачную кандидатуру. Не зря же я, в конце-то концов, имею черный пояс по карате?
И потом – он наверняка думает, что я сейчас ничего не вижу и не понимаю, где нахожусь, и даже не замечаю его сообщника. Надеясь, что я невольно растеряюсь в темноте, он, наверное, собирался взять меня голыми руками вместе с помощником, который затаился под простыней.
Не тут-то было! Почувствовав, как Адам Егорович вдруг цепко сжал мой локоть в темноте, я резко схватила его за руку и заломила назад. Таким образом великий ученый попал в тиски, из которых ему выбраться в одиночку было совершенно невозможно. При этом я держала в поле зрения того, кто прятался под простыней. Маловероятно, что своими черными делишками этот подслеповатый доходяга занимался в полном одиночестве, так что нужно быть готовой к серьезному бою.
– Ой-ой-ой, – взвыл в темноте Адам Егорович. – Что вы, Танечка, больно же! Ой-ой-ой, отпустите…
– Зачем вы привели меня сюда? – спросила я сквозь зубы.
– Ну вот, я же говорил, надо было все объяснить заранее. Но я не думал, что вы меня так… Отпустите же, в конце концов…
– Зачем вы привели меня в морг?
– Но что делать? – быстро зашептал в темноте Адам Егорович. – Наша лаборатория специально размещена здесь же, под землей, другим путем в нее никак не попадешь. И потом – здесь крайне редко кто-нибудь появляется из… неживых, всего несколько раз в год.
– Ничего не понимаю. Чушь какая-то…
– Понимаете, подобное размещение секретного объекта является дополнительной гарантией того, что никто лишний раз не будет любопытствовать и залезать сюда. Насколько я знаю, так устроено не только в нашем городе, но и в ряде других мест: руководство пришло к выводу, что устраивать лаборатории таким образом целесообразно по многим соображениям. Конечно, это несет некоторые неудобства для сотрудников, но они не столь уж значительны, если учесть, что свою, образно говоря, подводную лодку мы покидаем нечасто. Я лично – от силы раз в году, Лепесточкин – пару раз в месяц. Честно признаться, я даже и не предполагал, что на дворе бушует такая весна, на каждом углу сиренью торгуют и еще вот эта, беленькая и душистая, везде расцвела.
– Черемуха, – подсказала я Адаму Егоровичу, немного успокаиваясь, хотя это слово сейчас у меня ассоциировалось только со знаменитым отравляющим газом.
– А вы вон какая сильная и ловкая девушка, оказывается! Кто бы мог подумать! Мне даже как-то немного приятно, что вы меня сейчас так держите, особенно вот теперь, когда стало совсем не больно… – пробормотал Адам Егорович, смущенно хихикнув в темноте.
Я несколько устыдилась своей подозрительности, которая, впрочем, как показывает практика, никогда не бывает излишней, и отпустила бедного старичка из своих невольных, сильных объятий. А то еще возомнит что-нибудь не то! Представляю, какая великолепная получилась бы сексуальная сцена на столе в морге с полусумасшедшим старым ученым, переболевшим к тому же всеми ужасными болезнями, которые только бывают на свете, включая все виды тропической лихорадки. Наверное, картина бы получилась «сверхэкзотической», ну просто готовый сценарий для Голливуда.
– Ну, вы все же теперь потише, – сказал Адам Егорович, подводя меня к стеллажам, которые вдруг сами как в сказке отодвинулись в сторону, открывая замаскированную железную дверь в стене. – Предупреждаю, вниз ведет крутая лестница, вы уж все-таки за меня потихоньку придерживайтесь, не стесняйтесь. Договорились? Я буду светить фонариком.
Дверь бесшумно открылась, и мы оказались на маленькой площадке, обложенной голубым «туалетным» кафелем, по которому Адам Егорович быстро скользнул фонариком.
Но при свете луча я успела заметить, что под ногами у нас была глубокая шахта, настоящая черная бездна.
– Вы не удивляйтесь, – шепотом сказал Адам Егорович, быстро захлопывая за собой дверь. – Мировой опыт показывает, что мини-лаборатории, подобные нашей, удобнее всего устраивать под землей. Максимальный срок эксплуатации – тридцать лет, за которые как раз сменяется десять команд ученых. Потом бункер засыпается землей, и новую лабораторию устраивают совсем в другом месте.
– А… сколько работает уже ваша… подводная лодка? – спросила я, осторожно спускаясь вслед за Адамом Егоровичем и боясь скатиться с лестницы кубарем, пересчитав головой все железные ступеньки. Похоже, что считать бы мне пришлось очень даже долго.
– По идее, нынешний год должен для мини-лаборатории АБЖ-60 стать последним, так сказать, завершающим, – ответил Адам Егорович. – Но пока точно ничего не известно. В связи с мировым экономическим кризисом и особенно положением в нашей стране вполне возможно, что руководство пересмотрит некоторые позиции, не будет столь расточительно и продлит сроки эксплуатации. И потом, опять-таки война в Югославии, необходимость повышенной боевой готовности…