- -
- 100%
- +
– Думаешь, подействует?
– Там видно будет.
– А этот крендель, как его?..
– Хомяков. Ты что, Алина, забыла фамилию? Как же ты хотела наводить о нем справки?
– Нет, не забыла. Хомяков, Хомяков… Хомяк, короче, так я точно не забуду. Он-то сюда каким боком прилепился? Папаша, что ли?
– Нет. Это следователь, отказавший Юлиане в возбуждении дела.
– А-а… Понятно. Я же говорила: все неприятности в жизни – от мужчин!
После кофе Алина уехала к себе, а я принялась готовить ужин.
* * *В понедельник с утра я занялась приведением своей комнаты в надлежащий вид. Но свою комнату – пусть и изредка – я предпочитаю убирать самостоятельно, чтобы не разлениться окончательно. Надо сказать, сама я убираюсь довольно-таки редко, у нас имеется приходящая горничная.
Едва только эта светлая мысль о небольшой физической разминке пришла мне в голову, как раздался телефонный звонок. Звонила Алина.
– Полина, я твою просьбу выполнила – насчет хомяка!
– Я вся внимание.
– Короче: старший лейтенант из двадцать первого кабинета, следователь Хомяков. Молодой человек тридцати лет. Не женат, живет в коммунальной квартире, амбициозен, мечтает о большой квартире, дорогой машине и прочем. Ездит на старенькой «восьмерке», номер 310. Кстати, я не зря сказала про хомяка! Он действительно, как хомяк, тащит к себе все, что плохо лежит. Коллеги так и зовут его за глаза. Катька говорит, что ради денег этот тип готов на все.
– Да? Это радует!
– Что ты собираешься с ним делать?
– Надо подумать, так сразу и не скажешь!
– А я тут через Интернет познакомилась с гипнотизерами-любителями. У нас через час встреча. Ну, давай, удачи тебе!
Нечаева отключилась. Она была, как всегда, в своем репертуаре. Надо сказать, что моя подруга по натуре очень деятельная: она постоянно участвует в каких-то движениях, записывается на какие-то курсы, стоит в пикетах, то есть являет собой полную противоположность мне с моим лучшим другом – креслом.
А я сейчас должна как следует поработать извилинами и решить – что мне делать с этим старшим лейтенантом Хомяковым, который не хотел заводить дело по поводу роддома? Для начала, похоже, придется мне последить за ним какое-то время, посмотреть, что он собой представляет. Может, он и не такой, каким описала его Алинкина знакомая? Может, она имеет на него зуб за отказ проводить ее домой или еще за что-нибудь в этом духе? Итак: я еду к отделению милиции и наблюдаю за Игорем Игоревичем. И приступить к слежке мне надо уже сегодня, наверное, зачем зря время терять?
Я на всякий случай загримировалась, надев черный парик и сильно подведя стрелки на веках. Темная губная помада, бежевые румяна на скулы – и вот я стала жгучей брюнеткой. Надев новое пальто и темные солнечные очки, я вышла из дома.
По городу я ехала очень аккуратно, не нарушая правил и старательно уступая дорогу пешеходам. Если гаишники остановят меня, трудно будет объяснить, почему я так не похожа на девушку с фотографии на моих правах.
А вот и здание милиции. Мрачное, как тюрьма. Серое, штукатурка местами облупилась, краска на рамах облезла. Может, его специально не ремонтируют, чтобы оно было похожим на тюрьму, чтобы преступники заранее морально готовились к тому, что их ждет? Тюрьмы-то у нас тоже – далеко не дворцы бракосочетания… Тогда почему же остальные люди, нормальные, не совершившие ничего дурного, должны страдать, приходя в такое здание? И куда, интересно, мне поставить машину? Стоянка перед крыльцом забита до предела.
Я нашла укромное местечко для своего «Мини-Купера» на противоположной стороне улицы. Так будет удобнее наблюдать за входом. Да и машины на противоположной стороне никого не интересуют. Я увидела на стоянке темно-зеленую «восьмерку» с номером 310. Значит, господин Хомяков находится на своем рабочем месте. Трудится, так сказать, на благо своей родной милиции. Что ж, понаблюдаем за ним, познакомимся для начала зрительно.
Часа два, проведенные в машине, ничего мне не дали. Но вот из здания по одному потянулись люди: рабочий день подходил к концу. Одни садились в свои машины, другие шли к остановке «маршрутки».
Человек, подошедший к зеленой «восьмерке», разочаровал меня до невозможности. Он был довольно маленького роста, худощавый, плюгавенький, и вообще, какой-то бесцветный. Только форма придавала ему хоть какой-то вес, иначе его можно было принять за двенадцатилетнего подростка.
Хомяков долго не садился в свою машину, сперва он шарил по карманам, потом возился в багажнике, проверял давление в шинах. Наконец он залез-таки в свою машину, что-то там пытался найти, все копошился… Мне с моего пункта наблюдения плохо было видно. Но вот он, кажется, нашел все что хотел, захлопнул дверцу, и машина медленно начала выезжать со стоянки. Я запустила двигатель.
Зеленая «восьмерка» ехала в один из окраинных районов. Она остановилась у дешевого сетевого магазина, и Хомяков направился к его дверям. Мне тоже пришлось проследовать за ним.
В торговом зале он ходил с металлической корзиной и собирал в нее с прилавков дешевые хлеб, масло, пачку пельменей. Я держалась на некотором расстоянии от объекта слежки, стараясь не попадаться ему на глаза. Хомяков двинулся к кассе.
Я быстренько бросила в свою корзину пачку печенья и шоколадку и направилась за ним. В очереди к кассе мы оказались через одного человека. Когда настал черед Хомякову платить, он, словно нехотя, полез в кошелек, долго шарил там, наконец, протянул продавщице деньги. Получив сдачу, пересчитал ее, зажал деньги в кулаке и отошел к столу. Здесь он достал из кармана пакет и стал перекладывать в него продукты.
Я зря боялась упустить из виду моего подопечного. Пока он возился со своими продуктами, кассирша успела отпустить и человека, стоявшего впереди, и меня саму. Так что из магазина я вышла следом за Хомяковым.
Я сопровождала его до самого дома, узнав таким образом, где он живет. Дом был старый, трехэтажный, такой же обшарпанный, как и здание милиции. Я постояла некоторое время у подъезда. Игорь Игоревич вышел только однажды с мусорным ведром. Он был одет в старое трико с пузырями на коленях и линялую рубашку. Содержимое ведра полетело в бак, стоящий неподалеку. Хомяков вернулся в подъезд. Больше ничего значительного в этот день мне увидеть не удалось.
Я вернулась домой.
* * *Утром мне позвонила Юлиана и сказала, что обследование она прошла, ей дали заключение, гласившее, что она абсолютно здорова и способна рожать здоровых детей.
– Вот с этим мы и пойдем с тобой сегодня к главврачу роддома, – сказала я.
– Она не будет с нами разговаривать, вот увидишь, – предупредила меня Юлиана.
– Это другой вопрос. Не будет – найдем другие методы воздействия на нее. Встречаемся у роддома, через час. Собраться успеешь?
Через час я стояла на крыльце старого родильного дома. Вообще-то, в нашем городе есть еще и новый, открытый не так давно. Говорят, там более современное оборудование, и вообще, все просто супер-пупер. Но Юльку угораздило попасть именно сюда.
Рядом со мной суетились мужчина и две женщины. Очевидно, они пришли встречать кого-то.
– Цветы отдашь медсестре, которая вынесет ребенка, – учила мужчину одна из женщин.
– А ей-то за что? Она что, выбирала ребеночка побольше да покрасивше?
– Так положено. Отдашь ей цветы, тебе говорят…
Юлька взбежала на крыльцо роддома.
– Я не очень опоздала? «Маршрутку» долго ждала…
Мы вошли в фойе. За стойкой сидела женщина в белом халате.
– Здравствуйте. Нам надо пройти к главврачу, – официальным тоном сказала я.
– А вы, простите, откуда?
Женщина говорила вежливо, с улыбкой. Она поправила белую шапочку на голове и посмотрела на нас очень приветливо.
Юлиана объяснила ей, кто она такая.
– Так это ты мертвого родила?! – сразу утратив улыбку и свою приветливость заодно, строго спросила регистратор. – Тебя пускать не велено.
– Простите, а разве мы не можем увидеть главврача?
– Я же сказала: пускать не велено!
– И чем это ваша бывшая пациентка так провинилась? – поинтересовалась я.
– Я вам отвечать не обязана. Выйдите из помещения, не положено тут посторонним…
– А мы не посторонние, – сказала я, – Юлиана, где кабинет главврача?
Мы зашагали по коридору в сторону, куда указала моя подруга.
Регистраторша вылетела из-за своей перегородки и рванула к нам со скоростью спринтера. Она встала перед нами и раскинула руки, как птица в полете:
– Не пущу! Сказано вам: нельзя сюда!
– Да почему нельзя? Мы что, террористки?
– А кто вас знает, может, и террористки! И к тому же вы в грязной одежде. А у нас тут все стерильно, тут роддом, между прочим!
– Да?! – удивилась я. – Ну хорошо, тогда пригласите главврача к нам, мы с ней здесь, в фойе, поговорим.
– Не приглашу, – стояла на своем страж порядка, – все равно Ангелина Романовна не выйдут, а я еще и нагоняй получу!
Я начала объяснять, что мы никому ничего плохого сделать не хотим, только поговорим с главврачом. Но в это время из ближайшей двери вышла еще одна женщина в белом халате и спросила:
– Что тут за шум? Семеновна, чего они хотят?
– К Ангелине Романовне прут, скандалят, уж не знаю, как их и выпроваживать…
– А зачем ты с ними вообще разговариваешь?
– Так я думала, они – из райздрава… Я сейчас милицию вызову, – пообещала нам женщина, – или вы сами уйдете?
Мы покинули роддом и вышли на крыльцо.
– Может, здесь подождем твою главврачиху? – спросила я.
– А толку-то? Вот увидишь, не захочет она с нами разговаривать.
– Но попробовать стоит, раз уж мы сюда пришли.
Мы встали в сторонке и заняли наблюдательный пост. Вскоре стали выносить малышей. Родственники, приехавшие встречать мамаш с детьми, кидались к открывающимся дверям с букетами цветов и коробками конфет. Они обменивали все это на свертки в голубых и розовых одеяльцах и, счастливые, шумные, уезжали домой.
Юлиана смотрела на них с завистью.
– А мне отдали чей-то трупик в рваной пеленке и целлофановом пакете, – мрачно сказала она.
Примерно через час, когда разошлись все встречающие, на крыльцо вышла высокая дородная женщина в черном пальто. Юлиана кинулась к ней.
– Ангелина Романовна, вы меня помните? Я у вас лежала…
– Я не могу с вами разговаривать, мне некогда, – холодно отрезала та и зашагала по тротуару.
Мы с Юлианой пошли рядом с ней, на ходу пытаясь объяснить главврачу, что никакой инфекции у Юлианы нет, и об этом имеется справка, и даже две, и как же так получилось, что они в роддоме инфекцию нашли, а поликлиника и «Центр планирования семьи» этого сделать не смогли?
– Отстаньте, пожалуйста, я уже все давно вам сказала! – с раздражением бросила через плечо Ангелина Романовна.
– Но ведь вы поставили неправильный диагноз! Мой ребенок не мог умереть, потому что никакой инфекции у меня нет и не было! Вы обманщица! Где мой ребенок?! Кому вы отдали его?! – в сердцах крикнула Юлиана.
– Если вас что-то не устраивает, подавайте в суд, там поговорим, – с еле заметной усмешкой бросила врачиха и ускорила шаг.
Мы пробовали было сказать ей что-то еще, но она пригрозила, что, если мы от нее не отстанем, она сама подаст на нас в суд. За клевету и вмешательство в ее личную жизнь. Вот и поговорили!
Мы отстали от шагавшей с гордо поднятой головой женщины, призванной стоять на страже жизни и здоровья беременных женщин и младенцев. К машине мы возвращались понурыми…
– Ну и как? Убедилась? Я же говорила, не будет она с нами разговаривать…
– Тогда идем к следователю, – заявила я.
– Полина, там будет то же самое. «Не вижу причин для возбуждения дела!» Хомяк хренов! Сидит – из-за стола его не видно, а гонору-то! И не объяснишь ничего, тупой, как…
– Он не тупой, ему так удобно. Ну что ж, Ангелина Романовна, не захотели вы с нами по-хорошему – будет вам так, как вы того заслужили.
– Что ты собираешься делать, Полина?
– Садись в машину, поехали к Хомякову!
* * *Перед кабинетом Хомякова мы остановились.
– Юль, ты туда пойдешь одна. Я подожду тебя здесь. Войдешь – дверь плотно не закрывай, я послушаю ваш разговор. Покажи справку и требуй возбуждения дела, поняла?
– Да.
– Давай!
Игорь Игоревич сидел в своем не очень шикарном кабинете и что-то печатал на компьютере допотопного вида. В ответ на Юлианино приветствие он только поднял на нее глаза. Я наблюдала эту картину в щелочку. Меня следователь не видел.
– Я – Любимова, по поводу своего умершего ребенка, – напомнила Юлиана. – Я прошла еще одно обследование в «Центре планирования семьи», у меня и там не нашли никакой инфекции.
– Да помню я вас, – поморщился Хомяков. – Обследование… От меня-то вы чего хотите?
– Как – чего?! У меня две справки на руках о том, что я здорова, вот в этой так и сказано: здорова и может рожать здоровых детей. А в роддоме…
– Да все я знаю, что вам сказали в роддоме. От меня-то вы чего хотите?
– Возбуждения дела. Я уже приносила вам заявление…
– Да помню я, что вы мне приносили! Я вам что сказал? Нет оснований для возбуждения дела. Не-ту!
– Как нету?! А справка, что я здорова? В роддоме врут, что мой ребенок умер от инфекции.
– Гражданочка! Ну подумайте сами: зачем им в роддоме врать?
– Они моего здорового ребенка кому-то отдали, а мне подсунули труп чужого!
– О! Просто фильм ужасов какой-то! Вы сами-то в это верите?
– Я это знаю! Я чувствую, что мой ребенок жив и…
– Извините, ваши чувства к делу не пришьешь! Я вот тоже чувствую, что вы просто хотите работникам роддома нервы потрепать. Я понимаю: у вас горе. Ребенок умер. Но врачи-то при чем? У вас есть справка, что вы здоровы? Прекрасно! Идите и рожайте здоровых детей!
– А вы мне не указывайте, что мне делать! Я без вас знаю, рожать мне еще или нет! – Юлька, кажется, начинала кипятиться.
– А вы мне тоже не указывайте, заводить мне дело или нет! – в тон ей ответил Хомяков. – Я и без вас знаю, что мне делать.
– Вы должны найти моего похищенного ребенка! Его украли, это вам понятно?! Я знаю, что он жив! Мне гадалка сказала, что он жив, просто он где-то далеко…
Это она зря – про гадалку. Хомякова это только рассмешило:
– Да знаю, знаю! Я беседовал с главврачом роддома. Она сказала, что у вас послеродовая депрессия, тем более что и смерть ребенка на вас плохо повлияла. Так что это скорее уже послеродовой психоз…
– Как вы смеете?! – взорвалась Юлиана.
– А вы, гражданка, не шумите здесь! У нас для особо буйных есть свои методы усмирения…
Я почувствовала, что дело принимает нежелательный оборот. Что за человек этот Хомяков, я и так давно уже поняла, а скандал нам совсем ни к чему. Я схватила сотовый и включила Юлькин номер. У нее зазвонил телефон.
– Да!
– Быстро выходи оттуда. Ничего не говори, просто повернись и уйди!
Я говорила почти шепотом, так как находилась в непосредственной близости от кабинета Хомякова. Через секунду она появилась в дверях. Я взяла ее за руку и быстро повела по коридору.
– Полин, нет, ну ты слышала, ЧТО он мне сказал?! Что я – сумасшедшая! У меня украли ребенка, и я же еще, выходит, ненормальная?!
– Не надо было про гадалку говорить.
Мы вышли в фойе.
– И что нам теперь делать? – спросила она.
– Юль, конечно, мы можем еще к его начальнику сходить, но вряд ли это что-то даст. Если Хомяков справлялся о тебе в роддоме, и там сказали, что у тебя послеродовая депрессия… Понимаешь, врачи вообще могут приписать тебе какие-нибудь отклонения «с головой». А что, вполне правдоподобно: женщина свихнулась от горя. А если будешь еще им о гадалках и о своих ощущениях рассказывать, что, мол, ребенок жив… Ходи потом по психиатрам, доказывай, что ты не верблюд!
– Поль, а делать-то теперь что? Видишь, как он со мной?.. Я же говорила… говорила…
Юлиана расплакалась.
– Давай для начала отсюда уйдем. А то дежурный смотрит на нас как-то подозрительно.
Мы вышли из отделения.
– Поедем ко мне, – предложила Юлька, – мама на работе, можно будет спокойно поговорить. Здесь ведь совсем рядом.
Глава 4
Мы сидели у Юльки в кухне, пили кофе с пирогами и обсуждали план наших дальнейших действий.
– Тебе когда на работу? – спросила я.
– Через две недели. Мне дали догулять декретный отпуск по справке о смерти ребенка…
– Значит, пока что ты свободна. Я для начала познакомлюсь с господином следователем. И еще хорошо бы иметь своего человека в роддоме. У вас там никого знакомых нет?
– А это тебе зачем?
– Всегда лучше иметь свои глаза и уши в стане врага.
– Нет, знакомых в роддоме у нас нет. Может, у друзей поспрашивать?
– Не надо, не светись нигде с этим вопросом. Знакомых я найду сама.
– Как?
– Это мои проблемы. И еще, надо бы побольше узнать о главвраче, Ангелине Романовне. Придется за ней последить.
– Поль, зачем тебе все это?
– Чтобы Ванечку твоего вернуть! Ты ведь хочешь своего карапуза увидеть?
– Да я уж и не знаю, возможно ли это…
– Ну, ну, Юль, только нос не вешай!.. Слушай, раз ты все равно свободна, последи несколько дней за Ангелиной. Только так, чтобы она этого не заметила. Я тебя научу, как это сделать. Надеюсь, у тебя найдется в гардеробе что-нибудь, в чем она тебя не видела?
Юлиана пошла в спальню, перетряхивать свой туалет, а я набрала номер Нечаевой:
– Алина, у тебя случайно нет знакомых в нашем старом городском роддоме?
Нечаева хихикнула:
– Как?! Уже?! Тебе понадобилось лечь в роддом? Значит, зря ты расклешенное пальто не купила!
– Мне не за этим. Ну говори, есть у тебя там знакомые?
– Есть-то есть, но такие знакомые, знаешь, как клопы в матрасе… Бабка-пьянчужка из нашего дома санитаркой там работает. Только ее скоро, похоже, уволят, за пьянство и прогулы.
– Что, она совсем никчемная?
– Совсем. Во-первых, ей уже под семьдесят. Во-вторых, она выпить любит, а покурить – еще сильнее, чем выпить. Ее там, по-моему, только из жалости держат. Но если раньше она хоть убиралась хорошо, то в последнее время…
– Спит на дежурстве?
– Хуже! Прогуливает. Я слышала, на нее жалоб много. Похоже, очень скоро ее «попросят». Так что извини, помочь, наверное, я тебе в этом не смогу. А что ты хотела?
– Слушай, а может, это и к лучшему…
– К лучшему? Чем же сможет тебе помочь пьянчужка?
– Именно этим и сможет! Ты не в курсе, что она пьет?
– Что обычно пьют такие люди? Дешевое бухалово, бурду какую-нибудь.
– Алина, слушай меня внимательно! Ты должна сделать для меня кое-что. Беги в магазин, купи ящик такого бухалова, подешевле и покрепче. И несколько пачек дешевых папирос. Ну, и закуску, что-нибудь попроще: плавленые сырки, кильку в томате…
– Полина, ты что задумала?! Что я с этим всем буду делать?
– Успокойся, это не для тебя. Подаришь бабушке. Надо, чтобы эта поклонница Бахуса несколько дней не выходила из дома и пила, не просыхая.
– Ого! А ты, оказывается, из тех, кто спаивает русский народ!
– Одна бабушка – это еще не народ. И потом, она и без нас спивается. А так – хоть доброму делу послужит своей печенью. Так что давай, Алина, действуй!
* * *Я села у зеркала – гримироваться. Будем рассуждать логически. Хомяков – существо невзрачное и, я бы даже сказала, бесцветное. Таким обычно нравятся яркие личности, и не только яркие внутренне, но и внешне. Значит, я стану для него жгучей брюнеткой. Пригодились мне курсы стилистов, которые я когда-то закончила. Черный парик, черные линзы в глаза, яркая губная помада. Если в прошлый раз он меня заметил (что вряд ли), значит, скажу, что я живу в этом районе.
А может, лучше заявиться прямо к нему в кабинет? Сесть на стол, театрально так закинуть ногу на ногу… И надо быть обязательно в декольте, и юбку надеть покороче… Такие осторожные и нерешительные мужчины, как правило, любят раскрепощенных девиц. Их притягивает и восхищает незакомплексованность таких дамочек. Что ж, так, пожалуй, и сделаем.
Я припарковала мой «Мини-Купер» на противоположной от здания милиции стороне. Дело шло к вечеру. Машина Хомякова стояла на стоянке. Скоро он поедет домой, и тут-то мы с ним и столкнемся. В прямом смысле слова. Я приклеилась глазами к двери.
Не прошло и часа, как показался Игорь Игоревич, во всей своей милицейской красе. Он, как и в прошлый раз, неторопливо подошел к машине, оглядел ее со всех сторон, словно в первый раз увидел. Постучал ногой по колесам, открыл багажник, поковырялся там, наверное, хотел что-то найти. Не нашел, бедолага, полез в бардачок. Я поняла, что этот ритуал он проделывает всякий раз, садясь за руль.
Но вот он стал сдавать потихоньку задом, и тут, откуда ни возьмись, появилась я! Конечно, я оказалась перед ним как нельзя вовремя. Я осторожно приближалась к зеленой «восьмерке», пока она не стала выезжать на проезжую часть, и тут я прилипла к ней вплотную. Я посигналила, но было поздно. Наши машины столкнулись. Ну, не столкнулись, конечно, просто едва соприкоснулись. Я остановилась и выскочила из машины:
– Ах, ах, вы меня стукнули! Вы что, не видите, куда сдаете?!
Хомяков тоже вышел из машины. Он подошел к бамперу и посмотрел на него. Он был бледен.
– Это вы должны были смотреть, – зло сказал он, – я задом сдаю, а вы передом едете!
– Давайте дэпээсников вызывать, – капризно надула я губки, – моя машина очень пострадала!
– Да нет, совсем она не пострадала, – сказал Хомяков, осматривая места мнимого удара, – слава богу, ни у вас, ни у меня царапин нет.
– Как же нет?! А это?
– Это не царапина, а грязь.
– Что вы говорите? Ну-ка, ну-ка…
Я нагнулась низко, так, чтобы мое декольте оказалось у него прямо перед глазами. Взгляд Хомякова сразу перескочил с его бампера на вырез моей кофточки.
– Нет, успокойтесь, все в порядке, – сказал он уже мягче.
– Ах, я так переволновалась, так переволновалась!.. У меня даже голова закружилась… Ах, что-то мне нехорошо…
Я рухнула на переднее сиденье своей машины и обмахнулась ладонью.
– Вы что, и ехать не можете? – спросил Хомяков, продолжая пялиться на мое декольте.
– Не могу, – простонала я умирающим голосом.
– Тогда, может, пройдем ко мне в кабинет? Я здесь работаю, – показал он рукой на дверь отделения милиции, – я вам успокоительного накапаю и чаем напою.
– Да?.. Ну, хорошо, спасибо…
От его слов мне стало немного лучше – но лишь немного. Хомяков сам сел за руль моего «Мини-Купера», поставил его на милицейскую стоянку, потом попросил меня взять его под руку. Когда я встала с ним рядом, то обнаружила, что он ниже меня ростом. Правда, его самого это ничуть не смутило. Мы вошли в отделение, миновали коридор и остановились около двадцать первого кабинета. Мой спутник достал ключи, открыл дверь и широким жестом пригласил меня войти.
Я шагнула в его кабинет.
– Сейчас я вам чаю сделаю, хотите?
– Да, это вернет мне силы, – простонала я, опускаясь на ближайший стул.
Игорь Игоревич схватил чайник, но он оказался пустым.
– Я сейчас… я за водой… – Он выскочил за дверь.
Я от нечего делать принялась рассматривать старые стены кабинета. О-о-о… как здесь пусто и голо: такое впечатление, что отсюда вынесли все, что представляло хоть какую-то ценность! На окнах – ни горшочка с цветками, на стенах – ни плакатика или картинки какой-нибудь. В углу стоит облезлая напольная вешалка. Стол. Стул. На столе – допотопный компьютер. Вертящееся кресло, облезлое, как и все остальное. Книжный шкаф. Сейф в углу с облупившейся краской. Стены когда-то оклеили обоями, но это случилось, должно быть, еще при царе Горохе. За столько лет обои выцвели почти полностью и местами отставали от стен. Люстра под потолком. Как это ее не унесли, ведь она имеет более-менее приличный вид? Должно быть, до нее просто не достали, высоковато. В кабинете было изрядно намусорено, на подоконнике и на сейфе лежали какие-то бумажки, пластиковые бутылки из-под минералки, пустые упаковки из-под чая… Только пол был чистым, должно быть, уборщица привыкла именно так выполнять свою работу, обращая внимание только на пол. Да, как-то здесь неуютно и безрадостно…
Конечно, хорошо бы сюда наклеить другие обои, какие-нибудь неброские, неяркие, лучше персикового цвета. А на ту вон стену повесить картину, что-нибудь глобальное, историческое. Например, «Иван Грозный убивает своего сына». А напротив – «Утро стрелецкой казни»!
Хомяков прибежал с чайником, включил его и полез за чашками в сейф. На мой немой вопрос он пояснил:
– Есть у нас в соседних кабинетах любители приходить в гости и забирать чистые чашки. А потом возвращать грязные либо и вовсе не возвращать. Вот и приходится прятать.
В это время зазвонил телефон на его столе. Хомяков не хотел брать трубку, я это видела, но, похоже, ему стало неудобно передо мной, и он ответил: