- -
- 100%
- +
Нетерпеливо отодвинувшись, Элиза Линтрем торопилась впустить изменения в свою жизнь: ловкие пальчики исследовали непростую охранную систему мужских штанов.
– Не спеши так, волшебная пери, – пытался он остановить её, но Лиз будто спешила покончить с опостылевшей обязанностью. Словно охваченная лихорадкой, она вся горела, порывисто целовала его горячими губами, ласкала резко и нетерпеливо, разжигая его.
– Принцесса, я не хочу, чтобы ты возненавидела потом эту ночь…
Элиза отпрянула:
– Я не нравлюсь тебе? Я перестала быть для тебя желанной? – дрожащими руками она растормошила свою причёску, и белые пряди окутали её тело лунным облаком.
– А теперь? Ты говорил, что тебе нравится, когда я одета только в свои волосы… Ах да, я забыла, – ухватившись за низкий ворот рубашки, она изо всех сил рванула её, и лёгкая кисея расползлась, словно туман, под её пальцами. Бесполезный отныне кусок материи полетел на пол, а женщина, стоя посреди постели на коленях, горделиво выпрямилась, сознавая свою привлекательность. Она была удовлетворена. – Да, я вижу в твоих глазах безумие, Омар Лалие, ты желаешь меня. Ну так бери свою рабыню, ты заслужил это!..
Но даже её удивила скорость его реакции: спустя долю секунды Омар Лалие уже целовал и покусывал горячим ртом её груди. Постанывая, Элиза вцепилась в тёмные волосы:
– Да, да… Du varm, smaklig… Roligh att… Just nu… – лихорадочно шептала она на единственном языке, который могла в этот момент вспомнить.
На мгновение остановившись, любовник нежно переместил её руки себе на грудь.
– Тебе не нравится, когда я трогаю волосы? Как скажешь. Но, умоляю, поторопись… Nu! – выкрикнула она. Неугомонные пальцы Элизы метнулись к его штанам, извлекли на свободу и обхватили твёрдый и готовый уже к извержению, словно вулкан, предмет его мужской гордости.
– Боже, как он прекрасен! – нежно сжимая и гладя его, благоговейно шепнула Элиза. – Я помню, как ты ласкал меня ртом… а женщина может это делать? Я так хочу узнать тебя на вкус… – не дождавшись ответа, она почти слилась с постелью, потянувшись к нему.
– Не надо, Элизабетта, – неестественно хриплый, сорванный голос над нею не мог принадлежать спокойному и обходительному Омару Лалие. Он вздрогнул, словно сражённый молнией, почувствовав прикосновение её губ. – Я сказал, не надо… jag inte det, ursàkta… Nej!2
Женщина дёрнулась, выпрямилась, ужаленная его резкими, нечаянно вырвавшимися словами. Омар явно не контролировал себя, но… не мог же он в эту минуту учитывать лингвистические сложности между ними? Ещё боясь поверить себе, она протянула вперёд руку:
– У тебя на лбу белая прядь. Как странно, я раньше не замечала… Твои волосы не настоящие?! Почему? Твои прекрасные волосы… О, чёрт побери! – застыв на мгновение в позе скорбящей статуи, она втянула глубоко в себя воздух, прикрыла грудь обрывками своей нижней рубашки. Устало скомандовала. – Снимай маску, бастард. Больше для ряженья нет причин. Как же я была слепа, я узнала тебя, а должна была сделать это с самого начала. Давай, Марис Стронберг, поторапливайся! У меня мало времени, до рассвета я ещё могу успеть добраться домой…
Она не следила за выполнением своих распоряжений, а уже ходила по комнате, собирая разбросанную одежду и искушая недавнего возлюбленного ровными полушариями ягодиц. Обнажённый мужчина всё так же стоял, опираясь коленями о растерзанную постель.
– Ты никуда не едешь, – голос его звучал не холодно, но отрешённо. – Почему ты не впала в истерику, узнав обо всём?
– А что изменится от моих слёз? – ожесточённо возразила Лиз. – Ты думаешь, жизнь меня недостаточно била? Ты не увидишь, как я плачу, гнусная тварь…
– Ты сильная, – в тоне Мариса Стронберга слышалось одобрение. – Сильная, как Лаймен, моя мать. Я искал именно такую. Она тоже не зарыдала бы, если б узнала, что человек, за которого она выйдет замуж, пытался обмануть её.
– Выйдет замуж? В этом ты ошибаешься. Я дала обещание Омару Лалие, но его больше нет. Прощай, Стронберг! Я испытываю только досаду, но твоя игра была безупречна: «у нас на Востоке», «на всё воля Аллаха», «намаз»… Своими словечками ты мог обмануть не только такую дуру, как я! Ты великий актёр, Стронберг.
– Нет, – придя в движение, мужчина перепрыгнул вслед за нею через кровать. – Я не актёрствовал, я просто вернулся в шкуру Омара Лалие, в которой существовал на Востоке столько лет. Мы с ним – не разные люди, но две стороны медали… Мы оба станем твоим мужем, Лиз, – он встал перед дверью, загораживая ей путь.
Презрительный взгляд Элизы обежал ещё недавно казавшееся безупречным его тёмное тело с головы до ног. В лицо Мариса полетели его штаны:
– Прикройся, свинья!
– Зачем? – насмешка звучала в его тоне. – В брачную ночь ты всё равно исследуешь все мои размеры и формы. Какая разница, когда это произойдёт?
– Ты одержимый, – Элиза толкнула его, решив действовать силой. – Но я не собираюсь сходить с ума вместе с тобой. Так что давай, двигай отсюда. Было ужасно неприятно повидать тебя вновь.
– Ну, я думаю, ты это переживёшь…
– Конечно. Неужели ты полагаешь, что я буду расстраиваться из-за того, что кто-то, не имеющий ко мне отношения, оказался ещё большим негодяем, чем обычно? – она наслаждалась звучанием родной речи и тщательно отмеренным ядом слов, и это чувство было написано на её лице столь откровенно, что в ответ на него в глазах Мариса сгустился непонятного выражения мрак.
– Что ты делаешь?! – завопила Элиза, вырываясь, когда он легко, словно цветок, поднял её за талию, пронёс через комнату и уложил – не бросил, а именно уложил – на постель. Стоило Лиз шевельнуться в попытке встать, и загорелое, закалённое, как у средневекового шотландца, колено вновь придавило её к поверхности. Впрочем, это не помешало ей смотреть с отвращением на возвышающееся над нею нагое крепкое тело, которое она готова была принять как приложение к Омару Лалие, но категорически отказывалась от Стронберга; она всем внешним видом выражала ему презрение, но только до той поры, как смуглые руки Мариса легли на её светлую кожу, нежно, но сильно сжав груди, а его белокурые волосы коснулись её плеча. Элиза возобновила сопротивление с новой силой, полученная относительная свобода позволила ей расчётливо вонзить острые ногти в его привлекательное лицо. Марис отшатнулся с проклятием.
– Ах ты, ведьма, – процедил он, разглядывая непокорённую женщину на постели. – Ну что ж, придётся действовать методами Омара…
Он словно распял её, нагую и беззащитную, привязав руки к разным сторонам кровати. Задумчиво потрогал тут же попытавшийся его укусить рот:
– Нет, моя драгоценная самочка, не время шалить. Будешь кричать только от наслаждения, других звуков мне слышать не хочется, а тебе лучше прислушиваться к моим пожеланиям.
Лиз что-то неразборчиво прошипела, но Марис только смеялся:
– Нет, нет, эта часть тела мне ещё пригодится, да и тебе тоже. Если бы Аллах намеревался использовать её так, как ты предлагаешь, он не создавал бы её там, правильно? – затем его руки скользнули ниже, на лице отразился всплеск ностальгических воспоминаний. Пальцами Стронберг гладил жёсткие волоски у развилки бёдер. – Ты пускала меня туда раньше – с любовью и охотой и отвечала на мои поцелуи. Я искренне сожалею, что настолько лишился сегодня контроля над собой – тебе полагалось узнать о моей двойной жизни лишь после свадьбы, значительно позже. Ну, не сжимайся так, позволь мне сделать тебя своей женщиной… – громкий стук в дверь прервал его уговоры, и, преобразившись в один момент, Марис прокричал по-французски. – Убирайтесь ко всем чертям!
– Сын, – твёрдо откликнулся голос Хусейна Лалие, – покинь свою женщину. Я жду тебя в кабинете через пять минут, – звук удаляющихся шагов лишил Мариса Стронберга возможности ответить.
Некоторое время он тяжело дышал, разглядывая замершую в безмолвной молитве с закрытыми глазами Лиз; но долг перед отцом превыше всего, и он потянулся к своей одежде.
– Я покидаю тебя, милая. Не по доброй воле, но думаю, ты всё равно это оценишь. Развязать мне тебя или оставить так для усмирения гордыни? – размышлял он вслух.
Элиза гневно задёргалась.
– Ладно уж, – избавив её от пут, руки мужчины нежно огладили её шелковистые бёдра. – Когда-нибудь я вернусь, и рядом уже не будет отца, желающего обсудить со мной моё неблагоразумное поведение. Тогда ты и узнаешь всё о страсти.
Дверь за ним с мягким звуком закрылась, и Лиз наконец-то решилась выдохнуть, открывая глаза. Сегодня, хвала богам, с ней не произошло ничего такого, что невозможно было бы исправить. Но стоит остаться ей в этом доме, и никакие высшие силы не сумеют удержать от новой попытки безрассудного, непредсказуемого Мариса Стронберга…
Глава 16
Омар остановился перед неплотно закрытой дверью, постучал и словно бы наяву увидел перед собой картину, свидетелем которой он был столько раз: от лёгкого звука Хусейн Лалие замирает за своим рабочим столом, зажав в высоко поднятой руке перо – он использовал любую свободную минутку, чтобы продолжить написание истории своей семьи. Омар знал, что и его имя уже не единожды запечатлено на этих страницах. Хусейн отчаянно нуждался в нём, хотя никогда не унизил бы себя разговорами на эту тему.
– Аллах повелел недостойному сыну припасть к твоим ногам, высокочтимый отец, – произнёс он вполголоса.
Дверь распахнулась без промедления:
– Я ждал тебя. Входи, Омар, 'udhul, tafaddal, 'iglis. Садись.
– Shukraan, – со словами благодарности на устах, приёмный сын Хусейна отступал назад до тех пор, пока не нащупал ногой подушку, на которую смог опуститься у ног своего отца и повелителя. К его величайшему удивлению, Хусейн занял такую же позу на полу.
– Воздух хамады больше не согревает нас, сын. Мы в Европе. Будем же вести себя, как европейцы. Это значит, что прежде всего я должен перед тобой извиниться. Я не хотел отрывать тебя от твоей женщины, но книга судеб слишком настойчиво взывала перелистать её назад.
– Вы действовали по воле Аллаха, отец, а Аллах велик. Если б не ваш приход, я мог свершить что-то ужасное, такое, за что эта женщина возненавидела бы меня навеки. При том, что уже сейчас ей становится плохо от одного моего вида.
– Сын? – Хусейн очевидно изумился.
– Она не знала, кто я, – небрежно пояснил Марис. – Она могла догадаться, но проще ей было думать, что я – тот, кем себя называю. Ваш сын, отец. Она даже согласилась выйти за меня замуж.
– Иншаллах, – Хусейн воспринял известие с покорностью воле Аллаха. – У моего сына будет великая свадьба.
– Возможно, что и не будет, – вздохнул Марис. – Моя госпожа сорвала с меня личину Омара Лалие, – он медленно потянул с головы тёмный парик, второй раз за этот безумный вечер.
Хусейн сдержал себя, только глаза его ярко вспыхнули, когда на плечи приёмного сына упали достаточно длинные светлые волосы. Он поднял руку, коснулся лба Мариса:
– Я буду любить тебя в любом обличье, ты же знаешь.
– Да, отец, – сын с почтением поцеловал его руку. – Я всегда могу доверять вам. Сама моя жизнь принадлежит вам. Но вот Элиза Линтрем любить Мариса Стронберга не собирается.
– Ты – сын этих людей, – глаза старого араба сверкнули догадкой. – Да, разумеется, ведь есть соседи и ближе, но ты пригласил в гости именно этих. Ты испытывал себя.
– Это было забавно, – Марис пожал плечами. – Мать не узнала меня и разговаривала о том, чего никогда не сказала бы в моём присутствии. Она говорила о моей женщине, считая её потерянной для меня…
– Но ты потерял её, сын, – мягко напомнил Лалие. – Как же ты мог так забыться, что позволил ей снять с тебя маску?
Лицо Мариса омрачилось:
– Она вся была как нежный, свежий плод. Она умоляла меня сорвать цветок её девственности… но Марису Стронбергу она этого не позволила. Я могу представить, как сейчас она мучается, вспоминая о том, где я касался её. Одиннадцать лет назад мы расстались с ней в ненависти. Но я сумел забыть, а она копила в себе эту ненависть, чтобы выплеснуть её на меня.
– Она была совсем ребёнком, Омар.
– В этом-то вся и беда, отец. У детей отличная память.
– Ты плохо с ней обращался тогда, – догадался Хусейн.
И Омар поделился с ним сокровенным:
– Я пытался её убить. Понимаете, отец, именно физически уничтожить. Иначе она, такая крохотная, могла бы сломать мне жизнь. И, в конечном счете, сделала это. Я бежал из родного дома, из Швеции. Мир опьянил и увлёк меня, а вы излечили мою душу. Вы помогли мне стать другим. Но кровные узы так просто не рвутся. Элиза привязывает меня к этой земле. Я люблю её, но она скорее предпочтёт умереть, чем выйти за меня замуж.
– Мы исправим это, Омар, – почти нежным жестом старик коснулся опущенной головы сына. – Если ты постараешься, женщина станет твоей. Но мне так горько терять тебя, 'ibn! – вырвалось у него против воли.
Сын хрипло рассмеялся:
– Вы меня не потеряете. Воистину, она лишает меня сна и разума, но если бы мне пришлось выбирать…
Пронзительный крик во дворе заставил его вскочить на ноги. Боль и отчаяние такой нечеловеческой силы звучали в нём, что даже невозмутимый Хусейн почувствовал, как вздрогнуло всё его тело.
– Кто-то из слуг пытался сбежать, – вполголоса пробормотал он. – Ну что же, ему не повезло… Сиди, сын, охрана всё сделает.
Но ужас, сковавший Мариса ледяным панцирем, не проходил.
– Нет, что-то неправильно, отец, я чувствую это, – внезапно без сил он опёрся о покрытую ковром стену. – Господи, нет, только не эта ненормальная!
Во дворе, будто бы отзываясь на его стон, тоскливо завыла собака, под окнами замелькали фонари и послышались сдавленные возгласы. Хусейн пристально посмотрел на смертельно бледное лицо сына:
– Все мы в воле Аллаха, Омар. Аллах акбар, запомни это. А теперь иди, узнай, в чём дело – ты же хозяин дома.
Омару не требовалось повторять дважды. Спустя полторы минуты он уже стоял на коленях перед лежащей на песке двора женщиной, чьи белые волосы были залиты кровью. Её собственной, сочащейся из многочисленных ран на теле. Торопясь покинуть его, она даже не оделась, как следует – под изорванным сторожевыми собаками тонким нижним бельем темнели следы клыков, его возлюбленная лежала в неестественной позе, как будто сломанная и выброшенная за ненадобностью на помойку кукла. Марис чувствовал, как умирает внутри его душа. Но мужчины не плачут. Осторожно разгладив задравшийся высоко на бёдра Элизы подол, хозяин поднялся с колен. Не отрывая глаз от неподвижного тела, протянул охраннику обронённое кем-то ружьё:
– Убей всех собак, Акмеди. Немедленно, – безжизненным голосом приказал он.
– Но, господин… – попробовал возразить тот, ошеломлённый таким распоряжением, самым бессмысленным из всех, что отдавал когда-либо Омар Лалие.
– Ты слышал. Я больше не хочу видеть ни одну из них, – пальцы хозяина стиснули гладко отполированный приклад, он вскинул ружьё и прицелился в скулящую, пятившуюся задом и мотающую мордой собаку, которую Акмеди с величайшим трудом удерживал на цепи в своих руках.
– Нет, пожалуйста… что вы делаете…
До Омара не сразу дошло, что замирающий слабый голос принадлежал совсем не охраннику, который уже подчинился воле хозяина. Ружьё упало на землю, так и не выстрелив, мужчина медленно обернулся. Чуть приподнявшись на локтях, Элиза смотрела на него, и в глазах её блестели слёзы.
– Аллах акбар! – с отчаянным криком Омар упал на колени возле неё, но не успел среагировать, когда неожиданно глаза Элизы закрылись, и она ударилась головой о землю.
– Нет, чёрт побери! – тряся её, гневно вопил её любовник. – Ты не посмеешь умереть сейчас, поманив меня надеждой! Слышишь, Элиза, не смей…
– Вы убиваете её, господин, – Акмеди нерешительно топтался за плечом обезумевшего от горя хозяина. – Госпожу лучше перенести в дом. Женщины исцелят её… если это возможно.
– Я люблю её, а значит, она выздоровеет, – лихорадочная активность Омара наконец-то была направлена в верное русло.
Весь дом окончательно пробудился и пришёл в движение. Залитое кровью тело было опущено на кровать Омара, третья жена, Феда, принесла свои секретные бальзамы из трав, Низель принялась обмывать раны. Руки Омара тряслись, но он отошёл в угол комнаты, закрыл глаза, вознёс коротенькую молитву всем известным ему богам и, усилием воли успокоив себя, взялся за хирургические инструменты. После пятнадцатого наложенного шва он окончательно абстрагировался от личности женщины, лежащей перед ним, лишь на грани сознания мелькнула мысль, что отныне едва ли Элиза Линтрем решится надевать платья с низкими вырезами или открытыми плечами. Шрамы останутся и будут всегда напоминать ей эту ночь. И его, который довёл любимую женщину до такого состояния, что она решила бежать неизвестно куда, только бы от него скрыться. А ведь он не раз предупреждал её о собаках, она сама виновата и должна осознать, что в упрямстве нет ничего хорошего. Вот почему он решительно оттолкнул руку Голе-Мохтар, подносящую к побелевшим губам Элизы сосуд с опиумом.
– Нет, госпожа, не надо. Я благодарю вас за помощь, а сейчас возвращайтесь к себе – уже очень поздно.
Распоряжению мужчины они не подчиниться не могли и, словно уточки, одна за другой покорно покинули его спальню.
Элиза пришла в сознание только спустя несколько часов. Боль владела её непослушным телом, она распоряжалась каждой его клеточкой и всё росла и росла. Невольный стон вырвался сквозь её зубы.
– Ну что, оклемалась? – грубо осведомился невидимый голос.
Чуть-чуть повернув вправо голову – и израсходовав на это все свои силы, она разглядела в проёме окна силуэт, небрежно расположившийся на подоконнике. Даже во мраке два тёмных глаза пронизывали её насквозь. Марис спрыгнул с окна и подошел к её ложу.
– Что же ты не кричишь от боли, Лиз Линтрем? – продолжал допытываться он клокочущим от гнева голосом. – Давай же, стони, плачь – я хочу знать, могла бы ты вновь заплатить такую цену за призрак свободы?
– Это… того стоило, – обессиленно откинувшись на подушку, Элиза закрыла глаза.
– Какого чёрта, – грубо выругался Марис. – Ты хоть знаешь, что я пережил, увидев тебя там – вот такую?
– Извини, – прошептала Лиз.
На несколько секунд обвинитель растерялся – так не соответствовали её слова тому, что он ожидал от неё услышать.
– Извини – и всё? Так просто?
– Может быть, это ты, Марис, страдаешь сейчас от невыносимой боли? – в голосе её понемногу начинал звучать гнев. – Собственно говоря, я не должна и извиняться – я ни в чём не провинилась перед тобой, – она приподнялась и попыталась сползти с кровати.
С Мариса Стронберга тут же слетела маска сурового, но справедливого господина, и безнадёжное выражение влюблённого мелькнуло в его глазах:
– Что ты делаешь, ненормальная? Ты же не просто перебежала двор, а потеряла уйму крови. Лежи спокойно. И кстати… спасибо, что защитила от меня чертовски хорошую собаку.
Лиз помолчала минуту: она не собиралась отвечать любезностью на любезность.
– Где я? – наконец хрипло пробормотала она, оглядываясь. – Это не моя комната. Это…
– Да, моя спальня. Сюда было гораздо ближе тебя доставить.
– Но я испачкала кровью постель, – шепнула Лиз.
Марис лишь криво усмехнулся:
– Это, конечно, не та кровь, которую я хотел бы увидеть, но всё же я сохраню эти простыни, пока у меня не будет чего-то иного. Или, может, закончим их пачкать прямо сейчас? – выразительным жестом он положил руку на неподвижное тело Элизы и ощутил, как напряглись под его ладонью мышцы упругого женского живота.
– Не стоит, – прошипела сквозь зубы Лиз.
– Ты так считаешь? – скаля белые зубы в ухмылке, Марис проник пальцами под край тонкой рубашки.
Девушка задёргалась, сопротивляясь, затем двинула в ход тяжёлую артиллерию:
– Пожалуйста, не сейчас… мне больно.
– Я знаю. Очень жаль, – лёгкими касаниями он поглаживал её грудь. – Но ты не так уж сильно и пострадала.
– Нет? – с сомнением переспросила Элиза.
Он отрицательно качнул головой:
– Я видел намного хуже. Всё заживёт через пару месяцев, но останутся следы.
– Шрамы? – в голосе девушки звучал лишь лёгкий интерес, а не ужас. – И сколько?
– Я наложил больше сорока. От плеча и до… – он нежно потрогал женскую щиколотку, – до ноги. Тебе повезло, что собаки не откусили твои чудесные розовые пальчики.
Элиза поднесла незабинтованную руку к лицу, разглядывая её:
– Все с левой стороны?
– Да. Наверное, услышав лай, ты инстинктивно повернулась этим боком, прикрывая лицо.
– Может быть, – равнодушно проговорила девушка. – Наверное, я была неосторожна и не подумала о собаках. Я только хотела уйти. Подальше от твоих унижений.
– Я был свиньёй, Лиз, прости меня, – глаза Мариса были серьёзны и полны раскаяния.
Здоровой рукой жертва агрессии почесала повязку на левом плече:
– Что-то не хочется.
– Лиз!
– Я говорю совершенную истину, – жарко вскинулась она. – Стоит мне что-то простить тебе, как твоя совесть успокаивается, и ты увлекаешься подготовкой новой аферы. Теперь тебе не вредно будет и пострадать… Чёрт, мои рёбра! – она осторожно пощупала толстый марлевый панцирь на боку.
– Ну, Стронберг, ты проклянёшь тот день, когда познакомился со мной! Я буду стонать от боли так громко все эти два месяца, чтобы тебя совесть съела до самых интересных мест… Я изведу тебя своим нытьём насмерть.
Марис лишь хмыкнул:
– Ну, думаю, что неделю я это переживу, милая.
– Неделю? – встревожилась Элиза. – Ты обещал мне два месяца как минимум.
– Для окончательного выздоровления, – уточнил Марис. – А швы снимем гораздо раньше, укусы к тому времени подживут. Так вот, раз ты говоришь, что совесть должна будет подзакусить моими интересными местами, придется за ещё оставшееся время поработать на износ. Непосредственно этими местами, я имею в виду. Тогда, может быть, к концу второго месяца ты будешь озабочена не планами мести, а утренней тошнотой и подбором имён для малыша.
– Свинья! – Элиза с негодованием дёрнулась, попыталась отвернуть от него лицо.
– Да, да, – с раздражающим её весельем продолжал настаивать Марис. – Можешь врать себе сколько угодно, но ты хочешь этого так же сильно, как кошка в марте. А я могу тебе в этом помочь.
– Не сомневаюсь, – фыркнула Элиза.
– И правильно делаешь, – серьёзно уверил её господин. – Но если всё же возникнут какие-то сомнения, зови – я только буду рад доказать тебе свои возможности.
– Убирайся, – Элиза закрыла глаза.
– Из моей спальни? – Марис неискренне удивился. – Ты знаешь, обычно я провожу ночи здесь.
– Ну а сейчас пойди к Рейхан или ещё кому-нибудь из твоих любовниц! – длинные женские ресницы нехотя приподнялись. – Может быть, уйти мне? – она сделала соответствующее движение и сразу была вознаграждена пригвоздившими её к постели руками Мариса.
– Как же, уже ушла. Достаточно капли дождя, чтобы сбить тебя сейчас с ног.
– Тогда попроси дождь не капать, – нашла в себе силы для насмешки женщина. И застонала, когда огненный поцелуй боли обжег её.
Марис злорадно ухмылялся.
– Болит? Это тебе за то, что ты пыталась сбежать от меня, – его губы остановились в сантиметре от плотно сжатого рта Элизы, дыхание щекотало её лицо. – Отныне я буду внимательнее. У тебя даже возможности не появится снова пойти на авантюру.
Девушка сморщилась:
– Какое у тебя право…
– Ну, прав жениха ты, по-видимому, за мною не признаёшь. Но этой ночью, несколько часов назад, я помог тебе родиться заново. Этими руками я сшивал кусочки Лиз Линтрем… а ведь, ты знаешь, обычно те, кто побывал в объятиях смерти и вернулся, получают новое имя. Я предлагаю назвать тебя Алис Лалие.
– Спасибо за то, что хоть не Стронберг, – пробормотала девушка. И уже громче добавила. – Прости, но Линтрем мне нравится куда больше.
– Ну, как пожелаешь, – с лёгким разочарованием на лице Марис сдался. – Но запомни: все наши дети будут носить только мою фамилию, даже если ты предпочтёшь жить со мною как любовница, не вступая в брак.
– Любовница?! – неведомая энергия стремительно подбросила её вверх. – Ещё чего не хватало!
– Тебе этого не хватало? – с привычной лёгкостью Марис перевернул смысл её фразы наоборот. Он вытянулся во весь рост на просторной кровати рядом, бережно обнимая Элизу за талию. – Что же ты мучалась, дорогая? Могла бы сказать мне об этом и…
Здоровой рукой Лиз закрыла его рот, чувствуя, как ласкает её ладонь кончик горячего языка.
– Лучше молчи, Стронберг. Для тебя нет ничего святого! Я не выдерживаю твоего темперамента и пяти минут, не говоря уже обо всей жизни. Тебе нужна в жёны совсем другая женщина – дерзкая, раскованная, остроумная…
– Может, порекомендуешь кого-нибудь? – невнятно пробормотал он из-под её руки. – Но только условие: чтобы она раздвигала перед мной ножки так же охотно, как и ты.