ВРЕМЯ РАДОВАЛО НАС. Очерки и рассказы

Идем от калитки к калитке, стучим в двери убогих глинобитных домишек, они, впрочем, без замков, подвешены на ременных петлях и открываются сами по себе, кричим «апа», «ата», что значит «мать», «отец», слышим в ответ «мен бельмейс», откуда и пошло наше русское «ни бельмеса не понимаю». Внутри все то же: дети, старики и старухи, глинобитные полы, в углу – свернутые общесемейные одеяла и кошмы, мебели никакой нет. Наше занятие становится скучно-ленивым. Так и подходим к очередной мазанке, стучим, зовем – тишина. Сержант берется за косо висящую древнюю дверь, а в ответ треск, гром и огонь, сержанта отшвыривает от двери, а из нее вылетает с двустволкой человек в штанах местного образца, где мотня свешивается до колен, но в гимнастерке под халатом, халат сбрасывается, и человек сигает через дувал.

У сержанта разорвано горло в клочья, набухает кровью шинель, глаза еще некоторое время смотрят на нас. На лошади приносится ротный, за ним несколько местных.

– Будь пуля – могли бы и спасти, а тут картечь, – говорит капитан, – эх, солдат, солдат, столько пройти мимо пуль всех наших войн и дома под братство народов угодить… – И к хозяину-хлебосолу, – так, говоришь, нет у вас дезертиров, сплошная любовь к советской власти, знаешь наверняка, кто и куда ушел…

– Вай, вай, какой нехороший человек, шайтан, чужой, совсем чужой, там тугай дальше, другой область, другой республика, вай-вай…

Появляется и особист.

– Тут такое дело, – говорит он, – уклонистов, дезертиров раисы прячут в тугаях и горах, они там пашут и сеют, по заготовкам планы колхозам помогают выполнять, рабочих-то рук больше нет, считай, на оборону тоже работают, давай документы оформлять…

Но мы уже злы, с пулями в патроннике смотрим всё, а к вечеру приказ: «Учения закончены, возвращаться в часть, на смену придет подразделение частей НКВД».

Казармы уже кажутся родным домом, а в памяти на всю жизнь – самый вкусный плов, самый страшный страх от соседей и рассеченное картечным дуплетом тело нашего старшего сержанта, первого нашего опекуна, и первая жертва, первая кровь той войны для нас.

В казарме на первом построении наш комроты четко и жестко говорит:

– Во время выполнения боевого задания геройски погиб старый русский солдат, прошедший империалистическую, гражданскую и другие войны, и нашу Отечественную, Матвей Иванович Матюшов. Погиб он от подлой пули. Помните о нем. То, чему он вас учил, спасет не одну вашу жизнь. Слава старшему сержанту Матюшову, да будет он увековечен в ратных делах нашей части…

Проходят дни, и о сержанте Матюшове с нами говорят по-иному другие офицеры:

– Погиб он, конечно, погиб, но тут такое дело – дружба народов в единой братской семье народов Советского Союза, как учит товарищ Сталин, все мы братья, а как брат может поднять руку на брата? Враг у нас один – фашист, и у нас главное – к победе над ним стремиться и для этого повышать свое политическое сознание и владение оружием…

А дальше становится совсем уж неясно. Новые неизвестные нам офицеры допытываются у нас о состоянии здоровья нашего сержанта, не нюхал ли он анашу, не дрался ли с местными, не навестил ли в домишке попутно какую-нибудь жительницу… А не убился ли он сам от выстрела или самопроизвольно, а может, пуля прилетела с другой стороны и все было не тут, а «там», да были ли дезертиры да и сам наш поход на них, а не простое учение с проходом кишлака…

Мы продолжаем зубрить Уставы и выдержки из трудов товарища Сталина, бегать, прыгать, окапываться, стрелять без патронов и маршировать на плацу, последнее занятие начинает вытеснять все остальные.

Маршируем с ружьями наперевес, наизготовку, на плече, маршевым, строевым, парадным, когда ногу задираешь почти до уровня подбородка, шагами, хитроумными перестроениями, а главное – пение, которое должно укреплять наш дух, единство душ и патриотического порыва к победе.

Наш комбриг, говорят, был до революции полковником, в том же звании пребывает и ныне. Врут – не врут, но замашки у него явно царские или белогвардейские. Он высок, суховат и сед, и явно зациклен на своем внутреннем старорежимном календаре, по которому и устраиваются наши шествия.

Взводы разбиты по партиям и голосам: одна шеренга тенорит, другая басит, третьи гудят, – хор, одним словом. В качестве концертмейстера периодически появляется на ландо (были такие лошадиные коляски в дореволюционное время) шикарная, виденная до этого лишь в кино да на картине Крамского «Незнакомка», дива с распущенными по плечам волосами, ну прямо из той, дворянской жизни. Она младше нашего полковника раза в два, говорят, в оперетте пела. Руководит в нашем клубе художественной самодеятельностью, ее опасаются больше, чем командиров, считая ее соправительницей нашего отца-командира. Она прохаживается вдоль наших рядов и выманивает пальчиком из них самых рослых и видных ребят. Сопровождающий офицер записывает их фамилии и приказывает явиться на прослушивание в гарнизонный ДК. Из наших попадает Эрик, самый рослый и ухоженный из нас, мы по сравнению с ним дворовые пацаны, губы у него слегка выворочены, как у негра, и вообще он очень похож на Маяковского, он из семьи «закрытых» спецов. Эрик розовеет, затем бледнеет и говорит:

– Все, ребята, приговор, когда еще встретимся…

Ходят слухи в полку, что после занятий «вокалом», как только опереточная дива охладевает к ученику, за сценой взлетает невидимая дирижерская палочка в руках супруга, и на следующий день недавний солист с маршевой, хорошо, если не со штрафной, ротой отправляется в эшелон.

Товарищ же полковник на трибуне прямо подрагивает в такт шагу и песням проходящих мимо него взводов и рот. Он бдительно следит за голосами и распевом, новых песен не признает, все должны быть исконными времен Суворова, Кутузова, Шипки и Порт-Артура, парадных гвардейских маршей дореволюционных времен, главная же, как гимн, «Взвейтесь, соколы, орлами».

Идут взводы, роты и батальоны, и над плацем, открывая шествие, раскатывается, рокочет от ряда к ряду эта песня, в которую никак не вплетаюсь я. А наша боеготовность находится в прямой зависимости от нашей песенной мощи, что должна быть явлена со всей патриотической силой и проникновением, подтверждая, что в здоровом теле – здоровый дух, легкие и горло. Но я замечен с трибуны, рота остановлена, и по команде «боец, ко мне!» марширую к группе командиров вокруг комбрига. Столько офицеров сразу вижу впервые.

– Почему не поешь, боец? – спрашивает комбриг.

– Слуха нет, – рапортую я.

– Проверим. Давай-ка, как в басне, «спой, светик, не стыдись…», – говорит он проникновенно.

В моей душе мгновенно срабатывает вложенная многодневными тренировками установка на героическое «Бородино», и с возвышенной страстью взвываю:

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром…

– Молчать! – взрывается командир, принявший это как фамильярность на свой счет, но вскоре успокаивается. – Ты потише, нотки повспоминай, фа, до, ре, ну и остальное… У тебя в семье песни пели, какие?

– Много пели, товарищ полковник, – про Галю, козака Голоту, матроса Железняка, про кузнецов, кующих счастия ключи, тачанку, конницу Буденного, про валенки, три танкиста, любимый город…

– Давай что-нибудь из этого…

Я выбираю песню про Галю, но меня обрывают.

– Феноменально! А ты на голову не падал?

– Так точно! Падал! Дошкольником с карниза второго этажа, сознание терял и зрение…

– Ротного ко мне! – командует полковник.

Шелест прошел по свите и понесся приказ, а за ним, прихрамывавший на раненую ногу, с рукой у козырька застыл ротный.

– В строй его. И чтоб здесь нигде не пел…

Напряжение снимается, свита смеется. Я снова в строю.

– Вперед, соколы, запевай! – командует полковник.

С этой песней «Взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать, то ли дело под шатрами в поле лагерем стоять» мы пройдем последним маршем после окончания полковой школы в вагоны-теплушки, которые повезут нас через Среднюю Азию к порту Красноводск, что на Каспийском море, а далее – на пароходе до Дагестана и далее на Запад…

Но перед этим мы побываем с полной боевой оружейной выкладкой в горах, пустынях, и садах, и краях, там уже было, что было, то было…