Адвокаты

Глава 1.

Ступени Арбитражного суда города Москвы в середине июля — это отдельный, тщательно продуманный ад для женских каблуков. Серый гранит, нагретый солнцем до температуры сковородки, на которой какой-то садист забыл выключить газ, и полировка, скользкая, как обещания оппонента на досудебном урегулировании. Марья Ивановна Лисицина спускалась по этим ступеням с грацией кошки, которая только что сожрала хозяйскую канарейку и теперь ждет аплодисментов, а не наказания.

Она выиграла.

Нет, не так. Она размазала. Растоптала. Уничтожила юридический отдел компании «ТехноПромКомплайн» с той же легкостью, с какой её бабушка в детстве лепила пельмени — ловко, быстро и с осознанием собственного превосходства над материалом. Семизначная сумма гонорара, которая буквально в эту минуту летела по цифровым проводам на её личный счет в банке «Северный Капитал», приятно грела не столько карман, сколько эго.

— Марья Ивановна! — за спиной раздался цокот шпилек, напоминающий стрекот встревоженного сверчка. Это была Анечка, её помощница, существо двадцати трех лет от роду, облаченное в офисный сарафан цвета «вырви глаз фуксия» и вооруженное планшетом. — Марья Ивановна, это было... это было как в кино! Вы когда сказали про преюдициальность и про то, что их экспертиза пахнет...

— Фальсификацией, Анечка. Она пахнет фальсификацией, дешевым одеколоном их юриста и отчаянием, — Марья остановилась, поправила на плече ремешок сумки (винтажный Chanel, подарок самой себе за прошлую победу) и вдохнула воздух, который даже выхлопные газы Садового кольца не могли испортить. — И да, это было красиво. Я была великолепна. Запиши где-нибудь у себя в ежедневнике: «Вторник, 14:37. Марья Ивановна Лисицина была великолепна». Поставь галочку.

Анечка, привыкшая к манере общения начальницы, деловито застучала по экрану, но тут же подняла взгляд, полный священного ужаса трудоголика перед надвигающимся цейтнотом.

— Я уже подготовила папки по делу «СтройФриИнвест». Первое слушание через три недели, нужно запросить обеспечительные меры, и еще ответчики прислали ходатайство об отложении, но я думаю, мы можем...

— Отпуск, — произнесла Марья.

Планшет в руках Анечки дернулся.

— Простите?

— От-пуск. Существительное мужского рода, второе склонение, от слова «отпускать». В данном контексте означает, что я, Марья Ивановна Лисицина, отпускаю себя на все четыре стороны как минимум на десять дней. Ты, Анечка, отпускаешь мое расписание. А господа из «СтройФриИнвест» пусть пока отпускают вожжи и копят деньги на мой следующий гонорар.

Марья повернулась к помощнице и, увидев её вытянувшееся лицо, на котором читалась паника, смешанная с попыткой перезагрузить реальность, рассмеялась. Смех у неё был негромкий, грудной, с легкой хрипотцой — идеальный аккомпанемент для бокала мартини или для того, чтобы поставить на место зарвавшегося адвоката.

— Анечка, закрой рот. Муха залетит, а у нас в офисе и без того проблем хватает. Да, я беру отпуск. Впервые за... сколько мы работаем вместе?

— Десять лет и четыре месяца, — прошелестела Анечка.

— Вот видишь. Десять лет и четыре месяца я не видела моря. Мои волосы помнят запах тонера для офисного принтера лучше, чем запах соли и йода. Мои глаза видели больше судебных актов, чем закатов. Это непорядок, Анечка. Это, я бы даже сказала, преступление против человечности, совершенное по отношению к самой себе. А я юрист. Я не могу допускать преступлений.

Она снова зашагала вниз, и каблуки выбивали по граниту победную дробь.

— Куда вы поедете? — Анечка семенила рядом, чуть не спотыкаясь. — Мальдивы? Сейшелы? Альпы?

— Турция, — бросила Марья через плечо.

Планшет жалобно пискнул, оповещая о том, что Анечка случайно нажала кнопку выключения.

— Тур-ци-я? — по слогам переспросила помощница. — Марья Ивановна, простите, но Турция — это... ну... для менеджеров среднего звена и пакетных туристов с детьми. А вы... вы только что положили в карман сумму с шестью нулями! Вы можете позволить себе виллу на Лазурном берегу, личного дворецкого и...

— Именно поэтому я полечу в Турцию, — Марья подошла к своему автомобилю — черной «Ауди», которая выглядела так же хищно, как её хозяйка после выигранного дела. — Потому что могу позволить себе не доказывать никому, что я могу позволить себе Лазурный берег. Я хочу лежать на шезлонге, пить что-то сладкое и глупое из кокосового ореха, читать глупый детектив в мягкой обложке и не думать о сроках исковой давности. Это и есть высшая форма роскоши, Анечка. Свобода быть обычной.

Она села в машину, опустила стекло и добавила, глядя на совершенно потерянную помощницу:

— И да, если кто-то из клиентов умрет или воскреснет — не беспокоить. Если начнется Третья мировая — звони, но только если она затронет мои активы. Всё остальное подождет.

«Ауди» мягко тронулась с места, оставляя Анечку на раскаленных ступенях суда с ощущением, что привычный мир только что треснул по швам.

Глава 2.

Самолет приземлился в аэропорту Милас-Бодрум в три часа пополудни, и Марья Ивановна Лисицина, сходя по трапу, чувствовала себя так, словно с неё сняли свинцовый корсет, который она носила последние десять лет. Нет, не в буквальном смысле — корсетов она не носила, предпочитая строгие костюмы-двойки от Max Mara, — но ощущение освобождения было именно таким: физическим, почти тактильным.

Жара ударила в лицо. Марья сняла пиджак еще в салоне, оставшись в шелковой блузке цвета топленого молока, и теперь, стоя на бетонной площадке, вдыхала воздух, пахнущий разогретым асфальтом, солью и чем-то цветочным — то ли олеандр, то ли жасмин, то ли свобода.

— Марья Ивановна, вас встречают? — спросила стюардесса, провожавшая её до выхода, с той смесью почтительности и любопытства, которая обычно адресуется пассажирам бизнес-класса, купившим билет в один конец и не имеющим при себе ничего, кроме сумки Birkin и выражения лица «я могу купить этот самолет, если захочу».

— Нет, — ответила Марья, поправляя на плече ремешок упомянутой сумки. — Я в бегах. От самой себя. Это очень романтично, не находите?

Стюардесса моргнула, не зная, как реагировать, и Марья великодушно улыбнулась.

— Шучу. Трансфер заказан. Черный «Мерседес», водитель с табличкой «Мисс Лис». Я решила, что «Лисицина» — слишком длинно для курорта. Пусть буду просто Лис. Хитрая, рыжая и опасная.

— У вас светлые волосы, — заметила стюардесса.

— Это чтобы вводить в заблуждение, — Марья подмигнула и зашагала к зданию терминала, чувствуя, как каблуки (да, она надела каблуки в самолет, потому что ноги юриста не знают отдыха) выбивают по бетону ритм победного марша.

Десять лет. Десять лет она шла к этому моменту. Дело «Корпорация «Северный Проток» против Консорциума «Южные Активы» — семь томов материалов, четыреста часов подготовки, двадцать три заседания и одна финальная речь, после которой судья снял очки, протер их и сказал: «Суд удаляется для вынесения решения». А через неделю огласил вердикт, от которого у противной стороны случилось коллективное несварение.

Полная победа. Семизначная сумма гонорара. И заявление об уходе, написанное тем же вечером на фирменном бланке «Горчаков, Райхель и Партнеры».

— Марья Ивановна, вы с ума сошли? — спросил тогда Горчаков-старший, глядя на неё поверх очков так, словно она предложила ему задекларировать все доходы.

— Напротив, — ответила она, поправляя на столе папку с делом. — Я впервые за десять лет пришла в здравый рассудок. Я выиграла вам крупнейшее дело в истории фирмы. Моя фамилия должна быть на двери. Если нет — я ухожу.

Через три дня над ресепшном фирмы добавили ее фамиию. Золотые буквы «Горчаков, Райхель, Лисицина и Партнеры». А еще через день Марья купила билет в Бодрум, собрала чемодан и улетела, оставив нового помощника — Анечку повысили, и теперь она мучила стажера — с инструкцией: «Если кто-то умрет или воскреснет, звони. Если начнется Третья мировая, звони. Если просто хотят поговорить — я умерла и воскресну через десять дней».

Теперь она сидела на заднем сиденье черного «Мерседеса», мчавшегося по серпантину вдоль побережья, и смотрела, как Эгейское море разворачивается перед ней, словно дорогой подарок, который она наконец-то позволила себе принять.

Отель «Кристал Luxury Resort & Spa» оказался именно таким, каким его описывали на сайте: белоснежные корпуса, спускающиеся террасами к частному пляжу, пальмы в кадках, мраморные полы в лобби и персонал, вышколенный до состояния, близкого к телепатии. Администратор за стойкой, молодой мужчина с идеальной укладкой и улыбкой, вышколенной, вероятно, на пятичасовом тренинге по гостеприимству, склонил голову ровно на пятнадцать градусов.

— Добро пожаловать, мисс Лис. Ваш номер готов. Люкс с видом на море, отдельный выход к бассейну, халат нужного размера, как вы запрашивали.

Марья одобрительно кивнула. Она всегда запрашивала халат нужного размера, даже в отелях, где это не предусмотрено. Это была её маленькая проверка на профпригодность сервиса. Если персонал мог выполнить этот каприз — с ними можно иметь дело.

— Прекрасно, — сказала она, принимая ключ-карту. — И запомните, пожалуйста: для вас я просто Марья. Нет, не «госпожа Лисицина», не «ваша честь» — это я для суда, — она усмехнулась собственной шутке, — и не «мисс Лис». Просто Марья. Я приехала сюда, чтобы забыть, кто я такая. Помогите мне в этом.

Администратор снова склонил голову, на этот раз, кажется, на восемнадцать градусов — признак высшей степени понимания.

— Разумеется, просто Марья. Если что-то понадобится — просто позвоните.

Номер оказался именно таким, каким она его представляла: просторный, светлый, с огромной кроватью, застеленной белоснежным бельем, с панорамными окнами, выходящими на бесконечную бирюзу, и с балконом, на котором стояли два шезлонга и столик с вазой, полной белых роз.

Марья бросила сумку на кресло, скинула туфли и вышла на балкон. Море дышало внизу, ленивое и равнодушное ко всем её победам, поражениям и золотым табличкам. И это было прекрасно.

— Так, — сказала она вслух, опираясь на перила. — План на ближайшие десять дней: пункт первый — забыть, что я юрист. Пункт второй — забыть, что я знаю сто юридических уловок. Пункт третий — забыть, что любая проблема решается переговорами. Пункт четвертый — научиться решать проблемы, просто плюнув на них с высокой колокольни. Пункт пятый — пить коктейли с зонтиками. Пункт шестой — ни с кем не спорить. Пункт седьмой — особенно с собой.

Внутренний голос, тот самый, который всегда находил слабые места в её логике, ехидно заметил: «Пункт восьмой — провалить все предыдущие пункты к исходу второго дня».

Марья хмыкнула и пошла распаковывать чемодан.

Через два часа, приняв душ, переодевшись в легкое льняное платье цвета слоновой кости — купленное в аэропорту в припадке курортного транса, — и оставив волосы распущенными (бунт против привычного строго пучка), она спустилась в бар у бассейна.

Бар назывался «Лагуна» и представлял собой длинную деревянную стойку под навесом, окруженную высокими стульями и пальмами в кадках. Вода в бассейне светилась бирюзой, подсвеченная изнутри, и плавно переходила в темнеющее море на горизонте. Закат только начинался, раскрашивая небо в персиковые и розовые тона, и Марья, устроившись на высоком стуле, почувствовала, как напряжение последних недель — нет, лет — начинает отпускать её, словно старая резинка, которую наконец-то развязали.

— Что желает прекрасная синьорина? — бармен, молодой турок с улыбкой, способной растопить айсберг, уже стоял перед ней, поигрывая шейкером.

— Джин-тоник, — буркнула Марья по привычке, но тут же остановилась. — Нет. Подождите. Что вы посоветуете человеку, который последние двенадцать лет пил только то, что положено по статусу, и ни разу не пробовал то, что хочется?

Бармен на мгновение задумался, потом его глаза загорелись.

— «Пина Колада», — сказал он с таким благоговением, словно предлагал эликсир вечной молодости. — С двойной порцией рома. С ананасовым соком, кокосовыми сливками и обязательно с зонтиком. И вишенкой. Это напиток для тех, кто наконец-то перестал притворяться взрослым.

Марья рассмеялась.

— Звучит как диагноз. Давайте. И побольше льда. У меня сегодня был тяжелый день: я два часа выбирала между двумя абсолютно одинаковыми шезлонгами у бассейна. Нервы на пределе.

Бармен засмеялся в ответ и зазвенел шейкером. Марья откинулась на спинку стула, подставляя лицо последним лучам солнца, и подумала, что, кажется, начинает понимать, зачем люди ездят в отпуск.

А потом за её спиной раздался голос.

— Я бы на вашем месте не рисковал. «Пина Колада» в этом баре — это русская рулетка. Либо вас унесет в рай, либо вы проснетесь завтра с мыслью, что продали душу за кокосовый сироп.

Марья обернулась.

Он стоял в двух шагах, облокотившись на соседний высокий стул, и смотрел на неё с таким выражением, словно только что выиграл спор с самим собой. Высокий. Очень высокий. Марья, даже сидя на барном стуле, отметила, что в полный рост он, вероятно, возвышался бы над ней на добрых полголовы, несмотря на её каблуки. Широкие плечи, обтянутые белой льняной рубашкой с закатанными до локтей рукавами, открывающими сильные предплечья с проступившими венами. Русые волосы, прямые, зачесаны назад, но одна прядь упрямо падала на лоб, и он смахнул её резким, почти раздраженным движением. Лицо — слишком правильное, слишком симметричное, чтобы быть просто красивым. Скорее, оно было высечено из мрамора скульптором, который не признавал компромиссов. И глаза — серые, цвета грозовой тучи, смотревшие на неё с таким спокойным, оценивающим любопытством, словно он уже знал о ней всё, что хотел знать, и теперь просто ждал, когда она это подтвердит.

— Простите? — Марья приподняла бровь. Дерзость, её верная спутница в суде и в жизни, проснулась быстрее, чем она успела вспомнить о пункте шестом своего плана («ни с кем не спорить»).

— Я говорю, — он сел на соседний стул, и пространство между ними сократилось до опасного минимума, — что вы слишком красивы, чтобы рисковать пищеварением. Позвольте мне заказать для вас что-нибудь более... надежное.

— Я похожа на женщину, которая нуждается в том, чтобы кто-то заказывал за неё напитки?

— Вы похожи на женщину, которая привыкла всё контролировать, — он чуть склонил голову набок, разглядывая её с той же дотошностью, с какой она сама изучала оппонентов перед процессом. — Включая то, что она пьет. Но здесь, — он обвел рукой бар, бассейн, море, — контроль — это единственное, что вам не нужно. И, кажется, единственное, чего вы на самом деле хотите. Отпустить вожжи. Хотя бы на один вечер.

Марья открыла рот, чтобы возразить — у неё было готово блестящее возражение о недопустимости непрошеных психологических анализов, — но он уже повернулся к бармену.

— Для леди — «Белый русский». Сливки, водка, кофейный ликер. Крепко, сладко и абсолютно безопасно для пищеварения. Мне — виски. «Лагавулин», шестнадцать лет. Один кубик льда. Не больше.

Бармен, который секунду назад смотрел на Марью с восторгом человека, понявшего её экзистенциальную тоску, теперь смотрел на незнакомца с выражением, близким к религиозному трепету. Он мгновенно отставил начатую «Пина Коладу» в сторону и схватился за бутылку водки.

— Я не просила «Белый русский», — заметила Марья, хотя где-то глубоко внутри — там, где жила та самая уставшая от контроля женщина, — она уже сдалась.

— Вы не просили, — согласился он, не глядя на неё. — Но вы выпьете. Хотя бы для того, чтобы доказать мне, что умеете принимать подарки, не требуя чека.

— А вы всегда такой... настойчивый?

— Всегда, — он наконец повернулся к ней, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Это мое профессиональное проклятие.

Марья насторожилась. Профессиональное. Вот оно. Сейчас он скажет что-то вроде «я генеральный директор» или «я владелец сети отелей», и она снова окажется в своей стихии — в мире статусов, должностей и негласных иерархий.

— И чем же вы занимаетесь? — спросила она невинным тоном, принимая из рук бармена запотевший стакан с кремовой жидкостью.

Он помедлил ровно секунду. Ровно столько, сколько нужно, чтобы придумать убедительную ложь.

— Недвижимостью, — сказал он, делая глоток виски. — Покупаю, продаю, иногда строю. Скучно до зубного скрежета. А вы?

Марья чуть не поперхнулась. Она тоже помедлила ровно секунду.

— Консалтинг, — выпалила она, сама удивляясь, как легко ложь слетела с языка. — Помогаю людям... договариваться.

— Договариваться, — повторил он, и в его голосе прозвучала странная интонация — то ли насмешка, то ли узнавание. — Звучит как работа для очень терпеливого человека.

— Я очень терпеливая, — соврала Марья, которая сегодня утром мысленно составила исковое заявление на стюардессу, забывшую принести ей теплую булочку.

— А я нет, — сказал он просто. — Терпение — это для тех, кто не умеет брать то, что хочет, сразу.

Она сделала глоток «Белого русского». Сливки, водка и кофейный ликер взорвались на языке кремовой, обволакивающей сладостью, и она поймала себя на мысли, что напиток действительно хорош.

— И что же вы хотите взять сразу? — спросила она, ставя стакан на стойку.

Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что у неё перехватило дыхание.

— Сегодня вечером — ваше имя, — сказал он наконец. — Я слышал, как вы представились на ресепшене. «Просто Марья». Это звучит как вызов. Как будто вы хотите, чтобы кто-то доказал, что вы не «просто».

Марья усмехнулась, пытаясь скрыть, как сильно его слова попали в цель.

— А вы, значит, тот самый «кто-то»?

— Я просто Петр, — он протянул ей руку. — Просто мужчина, который сидит в баре и пытается понять, почему такая женщина, как вы, приехала на море одна и заказывает напитки, которые ей на самом деле не нравятся.

Она пожала его руку. Ладонь оказалась сухой, теплой и неожиданно твердой. И задержалась в его хватке чуть дольше, чем того требовал этикет.

— Может быть, я приехала одна, потому что мне так нравится, — сказала она, высвобождая руку.

— Может быть, — согласился он. — А может быть, вы просто еще не встретили того, с кем захочется остаться.

— И вы, конечно, кандидат?

— Я не кандидат, Марья, — он снова взял свой стакан и посмотрел на неё поверх ободка. — Я — единственный вариант, который вам здесь предложат. Остальные — массовка.

Марья рассмеялась. Искренне, громко, запрокинув голову. Боже, какая самоуверенность. Какая наглая, возмутительная, совершенно очаровательная самоуверенность.

— Вы всегда так... прямолинейны с незнакомками?

— Только с теми, кто врет о своей профессии так же неубедительно, как я, — сказал он, и его серые глаза блеснули.

Марья замерла.

— Простите?

— «Консалтинг. Помогаю людям договариваться», — процитировал он с той же интонацией, с какой она произнесла это пять минут назад. — Марья, дорогая, в вашем взгляде читается Уголовный кодекс, а в том, как вы поправили ремешок сумки, — параграф о недобросовестной конкуренции. Вы юрист. И, судя по сумке Birkin и номеру люкс, очень хороший юрист.

Она сузила глаза.

— А вы, — медленно произнесла она, чувствуя, как азарт охотника, загнавшего добычу, разливается по венам, — говорите «недвижимость» с той же интонацией, с какой мои клиенты говорят «мы обязательно оплатим счет в понедельник». Вы не строите дома, Петр. Вы разрушаете аргументы. Вы такой же юрист. И, судя по виски за триста евро и манере заказывать за других, очень дорогой юрист.

Они смотрели друг на друга поверх стаканов. Закат догорал, окрашивая его лицо в теплые тона, и в его серых глазах плясали золотые искры.

— Туше, — сказал он наконец, и его губы дрогнули в улыбке — первой настоящей улыбке за весь вечер, открывшей белые зубы и небольшую ямочку на левой щеке, которую она раньше не замечала.

— Так мы оба врали, — констатировала Марья, делая еще один глоток «Белого русского».

— Мы оба защищались, — поправил он. — Это профессиональная деформация. Мы не можем просто так взять и сказать незнакомцу, кто мы на самом деле. Вдруг он окажется оппонентом.

— Или клиентом.

— Или судьей.

— Или налоговым инспектором.

Они обменялись понимающими взглядами, и Марья вдруг почувствовала, как между ними протянулась невидимая нить — нить общего опыта, общего цинизма и общей усталости от мира, в котором каждое слово может быть использовано против тебя.

— Значит, — сказала она, поднимая стакан, — предлагаю перемирие. На время отпуска. Никаких дел, никаких процессов, никаких «исходя из вышеизложенного». Просто Марья и просто Петр. Два человека, которые приехали на море, чтобы забыть, кто они такие.

Он поднял свой бокал и легонько стукнул им о её бокал.

— Согласен.

Именно этого она и хотела. Курортный роман без последствий. С мужчиной, который понимает правила игры, потому что играет по тем же правилам.

— Договорились, — сказала она. — А теперь, раз мы оба признались, что мы юристы, может, перестанем притворяться и закажем нормальные напитки?

— Что вы хотите?

— «Пина Коладу», — призналась она. — С двойной порцией рома, глупым зонтиком и вишенкой. Я устала быть взрослой, Петр. Я устала контролировать. Я хочу быть глупой, легкомысленной и немножко пьяной.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на нежность — странное, непривычное выражение для человека с таким жестким ртом.

— Тогда «Пина Колада» для леди, — сказал он бармену. — И еще один «Лагавулин» для меня. И да, побольше льда. Кажется, этот вечер будет длинным.

К тому моменту, как небо над Бодрумом окончательно почернело, усеявшись бриллиантовой крошкой звезд, Марья Ивановна Лисицина выпила две «Пина Колады», один «Белый русский» и ровно половину бокала белого вина, которое Петр заказал «для баланса». Баланс, по его версии, заключался в том, чтобы чередовать сладкое с сухим, а ром — с чем-то более благородным.

Сама Марья считала, что баланс — это когда ты сидишь на барном стуле, твои босоножки валяются под стойкой (она скинула их час назад, заявив, что «каблуки — это патриархальный заговор против женских ног»), а напротив тебя сидит мужчина, который смотрит так, словно хочет выпить тебя вместо своего виски.

— Значит, — сказала она, подперев щеку ладонью и разглядывая Петра с той степенью откровенности, которую позволял себе только алкоголь и отсутствие свидетелей, — ты говоришь, что специализируешься на корпоративных спорах. Это же скучно до смерти. Тонны бумаг, километры оговорок, и в конце кто-то кому-то должен денег. Фу.

Петр хмыкнул, покручивая в пальцах бокал. Лед в его виски давно растаял, но он, кажется, этого даже не заметил — слишком занят был тем, чтобы смотреть на неё.

— А ты, Марья, специализируешься на чём? Кроме как «помогаю людям договариваться»?

— Я специализируюсь на том, чтобы выигрывать, — она ткнула пальцем в его сторону, и палец описал в воздухе слегка нетрезвую дугу. — У меня есть дар. Я смотрю на дело — и вижу, где оппонент проколется. Вот смотрю на тебя, например, и вижу...

— Что? — он подался вперёд, и его колено под стойкой коснулось её бедра. Случайно? Вряд ли. Петр не производил впечатления человека, который делает что-то случайно.

— Что ты врёшь насчёт корпоративных споров, — выпалила Марья. — У тебя взгляд не бухгалтера. У тебя взгляд... хищника. Ты, наверное, уголовными делами занимаешься. Или банкротством. Там, где можно пустить людей по миру и не поморщиться.

Он расхохотался. Искренне, запрокинув голову, и в свете фонариков, развешанных над баром, его русые волосы блеснули серебром.

— Ты опасная женщина.

— Я знаю. Мне это каждый день говорят. Обычно перед тем, как подписать мировое соглашение на моих условиях.

— И каковы твои условия? — он поставил стакан на стойку и полностью развернулся к ней, так что теперь их колени соприкасались уже без всяких «случайно».