Галстук

Глава 4. Что это было

Лиза

Просыпаться в чужой постели — это искусство. В музеях висят картины с названиями вроде «Женщина, пробуждающаяся в неге». У них там простыни струятся шёлком, волосы разметаны художественно, и луч солнца падает ровно на изгиб обнажённого бедра. Я не имела с этими картинами ничего общего. Просыпаться в чужой постели я могла двумя способами: либо как раздавленный бульдозером ёжик, либо как тревожный суслик, который слышит шаги хищника. Сегодня был второй вариант.

Сначала я почувствовала тепло. Чужое, плотное, обволакивающее, лежащее на моей талии поперёк, как несущая балка перекрытия, которую зачем-то положили не на ту стену. Балка дышала. Медленно, глубоко, с лёгким хрипом на выдохе — будто где-то вдали работал компрессор. Затем меня накрыл запах. Хвоя, сандал, кофе и что-то ещё — что-то мужское, тёплое, от чего внутри всё сжималось в тугой узел где-то между солнечным сплетением и головой. Пахло Кириллом Романовым. Пахло сексом. Пахло катастрофой.

Я открыла глаза.

Серый ноябрьский свет процеживался сквозь панорамное окно без намёка на шторы. Вчера мне было всё равно, есть ли тут шторы, потому что я была занята. Сегодня мне хотелось зашторить не только окно, но и всю свою жизнь. За окном расстилалась Москва — мокрая, щетинистая небоскрёбами, перечёркнутая тёмной лентой реки. Где-то далеко, почти на горизонте, угадывались шпили Сити. Город просыпался, но здесь, на тридцатом этаже пентхауса «Триумф», время застыло. Как и я.

Я скосила глаза вправо.

Кирилл Романов спал.

Вот так новость. Ледяной Принц спал. Не сидел в своём кресле с чашкой кофе, не листал отчёты, не отдавал приказы Викентию Павловичу. Спал. Как обычный человек. На животе, лицом к двери, зарывшись щекой в подушку. Одна рука вытянута под подушкой, вторая — тяжёлая, горячая — лежала на моей талии. Пепельно-русые волосы растрепались и торчали во все стороны, как у мальчишки, которого только что отодрали от компьютерной игры. Ресницы — неожиданно длинные, тёмные — лежали на щеках. Рот чуть приоткрыт. На скуле отпечатался след от складки наволочки. Он выглядел уязвимым, живым и до абсурда настоящим.

Я замерла. Боялась дышать. Моё сердце колотилось где-то в горле, как теннисный мячик, застрявший в водосточной трубе. Мысли понеслись галопом.

Я переспала с боссом.

Нет, я переспала с Кириллом Романовым. Это другое.

Нет, это то же самое, просто звучит более эпично. Как заголовок светской хроники: «Серая мышка соблазнила Ледяного Принца. Подробности — на четырнадцатой странице».

Господи, он же мой начальник. Мой. Начальник. Тот самый, который четыре месяца смотрел на меня как на пыль, подлежащую уборке. Тот самый, который командует «Климова, кофе», даже когда не хочет кофе. Тот самый, который в пятницу утром чуть не испепелил меня взглядом за испорченные галстуки, а в субботу вечером связывал мне руки синим шёлком и шептал «расслабься».

И мне это, чёрт побери, понравилось.

Я зажмурилась досчитала до пяти. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Его рука всё ещё лежала на моей талии. Его дыхание всё ещё было ровным. На его спине, между лопатками, я заметила крошечную родинку, которой не видела раньше. И это было до ужаса интимным.

Я попыталась восстановить в памяти финал вчерашнего вечера. Мы работали. Он наклонялся ко мне. Я дрожала. Он прижимался. Мы ужинали. Я стонала над лазаньей, и он сказал «так стонут в постели». Потом был душ, полотенце на его бёдрах, его футболка на мне, синий галстук, «расслабься», поцелуи, постель, «я архитектор, я довожу проекты до конца», дважды — Господи! — дважды я кончала, выкрикивая его имя, и во второй раз он рухнул следом за мной, а потом прижал меня к себе и сказал: «Спи». И я вырубилась. Как старая «нокиа», у которой кончилась батарея. Никаких разговоров о чувствах, никаких обещаний, никаких «что это было». Только его рука, которая, видимо, так и осталась на мне.

Это было самое идеальное, самое страшное, самое грандиозное «что это было» в моей жизни.

Я лежала в его постели, в его футболке (она задралась до пояса, и я чувствовала прохладу простыней на бёдрах), и мой мозг, который всю ночь провёл в отключке, теперь навёрстывал упущенное. Он генерировал мысли с такой скоростью, что мне казалось, череп сейчас треснет.

Он старше меня на тринадцать лет. Он владеет компанией, в которой я работаю за копейки, и копейки эти я получаю из его рук. Он живёт в пентхаусе с тремя душами и полами с подогревом, а я — в общаге, где лифт не работает с сентября и в углу растёт плесень. Он носит костюмы и галстуки за сотни долларов, я ношу юбку-карандаш мышиного цвета и бант, который кричит «я не понимаю, зачем я здесь». Он решает миллиардные контракты, я путаю цифры в сметах и проливаю кофе на его коллекционные вещи. Мы из разных миров. Буквально из разных галактик. Между нами пропасть размером с Марианскую впадину, и я только что прыгнула в неё с разбега, даже не проверив глубину.

Я замерла. Снова прислушалась к его дыханию. Ровное. Глубокое. Спит.

Так, Лизавета. Ты взрослая женщина. Ты имеешь право на личную жизнь. Ты имеешь право спать с кем хочешь, даже если этот кто-то — твой босс, архитектурный гений и человек с эмоциональным диапазоном бетонной плиты. Ты не сделала ничего противозаконного. Ну, если не считать порчу дорогостоящего имущества, но это было в пятницу, а в субботу всё было по взаимному согласию. Он спрашивал разрешения. Ты сказала: «Не останавливайся». Ты взрослая. Всё в порядке.

Нет, не в порядке... Совершенно не в порядке. Потому что ты не можешь просто так взять и переспать с Кириллом Романовым. Такие вещи не проходят бесследно. После такого не говорят: «Доброе утро, Кирилл Андреевич, Вам кофе как обычно?» После такого меняют имя, страну и, желательно, галактику.

Я представила себе понедельник. Я вхожу в приёмную в своём дурацком костюме с бантом. Викентий Павлович смотрит на меня поверх очков и говорит: «Климова, ты опоздала на две минуты». Я сажусь за свой стол, открываю ноутбук. Выходит Романов. Смотрит на меня. И либо смотрит сквозь, как раньше, либо — что в тысячу раз хуже — смотрит тем самым взглядом, которым он смотрел на меня ночью, когда мои руки были связаны, и я дрожала. Взглядом, от которого у меня подкашиваются колени. И коллеги замечают. И секретарь замечает. И к вечеру понедельника весь офис гудит: «Климова спит с боссом». «Климова получила место через постель». «Климова — очередная игрушка Романова, он поиграет и выбросит, как всех предыдущих». Я понятия не имела, были ли «предыдущие», но слухи не нуждаются в фактах.

А даже если слухов не будет. Даже если он сохранит всё в тайне. Даже если мы будем делать вид, что между нами ничего нет. Как я буду выдерживать это каждый день? Сидеть в трёх метрах от него, зная, как он дышит, когда близко? Зная, какой звук он издаёт, когда кончает, и как я целовала его ночью?

Я вспомнила его слова: «Я довожу проекты до конца». Проекты. Он называл меня проектом. Проект — это то, что начинают, ведут и завершают. У проекта всегда есть финальная стадия. Сдача объекта. Акт приёмки. И что потом? Проект закрыт. Проект сдан. Проект забыт.

Он поиграет и выбросит.

От этой мысли у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Я не плакала, но глаза предательски защипало. Я знала, что это несправедливо по отношению к нему. Он не давал поводов думать, что он такой. Он, наоборот, вёл себя совершенно иначе, чем те парни, что были у меня раньше. Он был внимателен. Заботлив, в своей властной манере. Он смотрел на меня так, будто я имею значение. Но я не могла отделаться от мысли, что это временно. Что я — эпизод. Яркий, жаркий но эпизод. Потому что, если честно, что я могла ему дать? Я не актриса, не модель, не дочь миллиардера. Я девочка, которая спотыкается о ровный пол. Я хаос. А он — порядок. Мы несовместимы, как масло и вода. Как плесень и стерильная операционная.

Всё. Хватит.

Беги.

Я осторожно, на миллиметр сдвинула его руку. Он не пошевелился. Дыхание осталось ровным, глубоким. Я сдвинула ещё. Ещё. Его пальцы дрогнули, будто хотели сжаться, но не сжались. Я выскользнула из-под его ладони и села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле.

Я оглядела спальню. Бетонные стены, никаких украшений. Серое постельное бельё. На тумбочке — синий галстук, свёрнутый аккуратным кольцом. Тот самый, которым он связывал мне руки. Сейчас он лежал там, обычный кусок шёлка, свидетель моего падения. Картина маслом под названием «Утро после».

Я тихо сползла с кровати. Ноги дрожали. Колени подгибались. Я натянула одежду, тихо выскользнула из комнаты. Схватила очки, ноутбук.

Где телефон? На тумбочке. Рядом с галстуком. Чёрт. Я тихо простонала про себя. Подниматься назад — риск разбудить. Но без телефона я не вызвать такси. Я замерла на полпути к лестнице, прислушиваясь. Тишина. Только далёкий гул холодильника и где-то снаружи — шум ветра.

Я поднялась. Ступеньки не скрипели — дорогой дом, дорогие материалы, идеальная тишина. Дверь спальни была приоткрыта. Он спал в той же позе — на животе, лицом к окну, голый до пояса. Я скользнула внутрь, как тень, и схватила телефон с тумбочки, чуть не смахнув синий галстук. Он зашевелился? Нет. Я замерла на целую вечность. Нет, показалось.

Я выдохнула, развернулась и на цыпочках спустилась вниз. У входной двери я надела обувь, открыла замок. Дверь вела прямо в лифтовый холл. Лифт был персональный, пришёл сразу. Я вошла, нажала кнопку «1» и прижалась спиной к зеркальной стене. Сердце выпрыгивало из груди.

Я сбежала.

Как профессиональная трусиха. Как мастер спорта по побегам.

Лифт плавно заскользил вниз. Я вызывала такси через приложение, пальцы попадали мимо кнопок. Я стояла, смотрела на своё отражение в зеркале — бледная, с красными пятнами на шее — и понимала, что совершаю самую большую ошибку в жизни. Или самую правильную вещь. Я ещё не решила.

В такси я рухнула на заднее сиденье, прижимая телефон и ноут к груди. За окном тянулся серый, мокрый город. Дождь смывал остатки ночной грязи, но не мои мысли. Рекламный щит «Бастиона» — «Строим будущее» — проплыл мимо. Его компания. Его лицо. Его голос в моей голове: «Расслабься. Я держу».Я тряхнула головой, прогоняя наваждение.

Таксист, пожилой мужчина с усами и в кепке, покосился на меня в зеркало заднего вида.

— У вас всё в порядке, девушка? Вы какая-то бледная.

— Да. В полном. Всё отлично. Просто... ноябрь.

— Вы плачете.

Я коснулась щеки. Мокрая. Чёрт.

— Это аллергия. На ноябрь. У меня всегда так в ноябре. Сезонное.

Он хмыкнул и не стал допытываться. Я украдкой вытерла слёзы рукавом свитера.

Телефон пиликнул. Сообщение. Я вздрогнула так, что чуть не выронила телефон из рук.

Кирилл Романов: «Где ты?»

Два слова. Без эмодзи. Без угроз. Просто «Где ты?» Но от этих двух слов у меня всё внутри оборвалось. Я смотрела на экран, не зная, что ответить. Пальцы зависли над клавиатурой.

Я уехала домой. Мне нужно было. Прости.

Нет, не отправлять. Звучит как оправдание.

Я испугалась. Давай просто забудем.

Нет, это жестко.

Спи дальше, я пошла за хлебом, скоро вернусь.

Это идиотизм.

Я не ответила. Просто выключила звук и убрала телефон в карман. Через минуту пришло ещё одно сообщение. Я не посмотрела. Ещё одно. Я чувствовала вибрацию через ткань. Я не смотрела.

Почему я сбежала? Потому что мне страшно. Потому что он — система, порядок, контроль. А я — хаос. Я проливаю кофе. Я прячу галстуки. Я оступаюсь на ровном месте. Я не вписываюсь в его идеально выверенную жизнь. И однажды он поймёт это и просто... вычеркнет меня. Как ошибку в смете. А я не хочу быть ошибкой. Я лучше убегу первой, чем дожидаться, пока меня вычеркнут.

В общаге было всё как всегда. Запах подгоревшей гречки с общей кухни, чьи-то крики из-за стенки (кажется, соседи смотрели футбол), вечно неработающий лифт. Я поднялась на пятый этаж пешком, цепляясь за перила. Каждый шаг отдавался в висках. В комнате было холоднее, чем в пентхаусе. Моя кровать, мои чертежи, мой плакат с Гауди. Пятно плесени в углу приветствовало меня, как старый друг.

Я села на кровать и обхватила колени руками. Тишина. Только холодильник гудит, да где-то капает вода из крана. И тут на меня накатило. Не тихие слёзы, как в такси. А настоящий, некрасивый, душераздирающий рёв. Я уткнулась лицом в колени и рыдала. По Кириллу, по себе, по тому, что, возможно, испортила единственную хорошую вещь в своей жизни. Потому что я трусиха. Потому что привыкла быть пылью. Потому что пыль не падает — она уже на полу, и ей некуда падать. А он был высотой, с которой падать очень больно.

Телефон вибрировал ещё и ещё. Я не отвечала. Я просто плакала. Потом, когда сил уже не было, я подняла его. На экране горели уведомления.

Кирилл Романов: «Лизавета. Я проснулся. Тебя нет. Твои вещи исчезли. Это называется «побег».

Кирилл Романов: «Ответь».

Я смотрела на эти сообщения, и каждое слово вбивалось в меня, как гвоздь. Он не кричал, не угрожал, не требовал вернуться.

Я выключила телефон совсем. Экран погас. Я осталась одна с пустотой внутри.

Вот и всё, Лизавета. Ты снова одна. Поздравляю.

Глава 5. Четыре коробки

Лиза

Понедельник начался с нервяка.

Я стояла у окна в приёмной, сжимая в руке пластиковую бутылку с отстоянной водой, и тупо смотрела на подоконник. Кактус был тощим, колючим и злым — прямо как я после выходных. Его оставила предыдущая ассистентка, которую Романов уволил за то, что она перепутала даты совещания с японцами и отправила их в переговорную на первом этаже, когда встреча была на девятом. Японцы ждали сорок минут, вежливо попивая чай, а потом уехали, и контракт сорвался. На следующий день ассистентка исчезла, оставив после себя только этот кактус и запах её духов, который выветривался ещё неделю. С тех пор кактус жил здесь на птичьих правах, и поливать его было негласной обязанностью того, кто занимал пост младшего ассистента.

То есть моей.

Я капнула воды в горшок. Кактус недовольно впитал влагу, и мне показалось, что одна из колючек дрогнула в мою сторону с немым укором.

— Ты тоже считаешь, что я дура? — спросила я шёпотом, косясь на колючего стража.

Кактус промолчал. Что, в общем-то, было самым красноречивым ответом из возможных.

За окном моросил всё тот же ноябрьский дождь — серый, нудный, бесконечный, как бюджетная опера. Улица внизу блестела мокрым асфальтом, отражая свинцовое небо и редкие фары машин. Люди спешили на работу, прятались под черными тусклыми зонтами, и с этого этажа они казались мне муравьями в деловых костюмах. Я разглядывала их бездумно — просто чтобы занять глаза и не думать о том, что через несколько минут начнётся рабочий день, в который я вступаю с ощущением, будто у меня внутри застрял кусок свинца.

А потом я заметила его.

Чёрный «Майбах» вывернул из-за угла с той же плавностью, с какой акула выплывает из тени рифа, и бесшумно подкатил к центральному входу «Романов-Тауэр». Дворники машины мерно смахивали капли с лобового стекла. Всё вокруг: мокрый асфальт, серая пелена дождя, гудящие в пробке машины — на мгновение отошло на второй план.

Моё сердце споткнулось. Буквально. Сделало «тын-тын» и пропустило один удар.

Дверца открылась, и из машины вышел он.

Кирилл Романов.

Тёмно-синий костюм по понедельникам. Я готова была поклясться, что помнила его гардероб лучше, чем свой собственный. Белая рубашка. Галстук новый, графитовый с тонкой серебряной полоской, которого я раньше не видела. Должно быть, куплен в выходные, пока я рыдала в кровати. Пальто перекинуто через руку. Портфель из тёмно-коричневой — кожи в другой. Он выглядел как всегда безупречно, холодно, недосягаемо, как шпиль небоскрёба. Человек, который построил «Бастион». Человек, который три дня назад связывал мне руки синим шёлком, целовал шею и шептал «расслабься, я держу». Человек, который воскресным утром проснулся в пустой постели.

Человек, который не поехал за мной.

Я ведь ждала. Всю субботу после обеда, после того как вернулась домой и выплакала всё, что могла. Ждала, что он приедет. Поднимется на пятый этаж и постучит тремя чёткими ударами. Как в пятницу. Распахнёт дверь и скажет что-то властное и невыносимое. Но он не приехал. Не позвонил. Не написал. За весь воскресный день — ни одного слова, ни единого сообщения.

Я провела эти тридцать шесть часов, пережёвывая одну и ту же мысль, как жвачку, которая давно потеряла вкус, но которую невозможно выплюнуть: «Он не приехал. Значит, я была права. Значит, это была интрижка. Значит, проект завершён. Фундамент залит, стены возведены, объект сдан. Конец».

И вот теперь он шёл по тротуару ко входу в башню. Его шаг был размашистым, уверенным, как у человека, который знает, куда и зачем идёт. Он не смотрел по сторонам. Не поднимал голову к окнам. Не знал, что я здесь стою с бутылкой для кактуса и не могу оторвать взгляд от его макушки. Идеальный пробор. Идеально уложенные волосы. Даже под дождём этот человек выглядел так, будто сошёл с обложки делового журнала.