- -
- 100%
- +
Но Григорий направился не к ним. Он пошёл в противоположную сторону, туда, где у самого края пирса, в тени старого навеса, стояла лодка. Не яхта — именно лодка. Деревянная, с облупившимся лаком на бортах, с потускневшими медными деталями и пустым местом там, где должно было быть название.
Она была... прекрасна. Даже в своём запущенном состоянии.
— Это она? — спросила Римма, подходя ближе.
— Она, — голос Григория изменился. Стал тише, мягче. Исчезла та холодная ирония, с которой он разговаривал в машине. — Моя старушка.
— Сколько ей лет?
— Больше, чем нам с тобой вместе взятым. Шестьдесят три.
Римма провела ладонью по борту. Дерево было шершавым, тёплым от солнца, и под слоем старого лака угадывалась благородная текстура.
— Красное дерево? — спросила она.
Он посмотрел на неё с интересом.
— Красное. Ты действительно разбираешься.
— Я же говорила. Реставратор.
— Реставратор мебели, — уточнил он. — А это лодка.
— Дерево есть дерево, — она пожала плечами. — Оно везде одинаково благодарно отвечает на заботу. И одинаково мстительно гниёт, если о нём забыть.
Он молчал несколько секунд, разглядывая её так, словно видел впервые.
— Знаешь, мышонок, — произнёс он, наконец. — Кажется, судьба действительно знала, что делала, когда подсунула мне тебя на пляже.
— Это я себя сама подсунула, — напомнила она. — Точнее, схватила за руку.
— Детали. Идём, покажу фронт работ.
Он легко запрыгнул на борт, протянул ей руку. Римма вложила ладонь в его — и снова почувствовала это странное, пьянящее ощущение правильности происходящего. Его пальцы сомкнулись вокруг её, сильные и уверенные, и одним движением он втянул её на палубу.
Она оказалась слишком близко. Настолько близко, что пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Настолько близко, что она снова почувствовала запах сандала и кедра. Настолько близко, что если бы она сделала шаг вперёд, их грудные клетки соприкоснулись бы.
Она не сделала шаг. Но и не отступила.
— Здесь нужна шлифовка, — сказал он, не отпуская её руки. — Весь борт. Потом грунтовка, потом лак. Справишься?
— Я... — она сглотнула. — Я реставрировала бюро XVIII века. Думаю, с лодкой справлюсь.
— Бюро XVIII века, — повторил он задумчиво. — И как, удачно?
— Заказчик плакал, когда увидел результат.
— От счастья или от ужаса?
— От счёта за работу.
Он улыбнулся. Не усмехнулся — именно улыбнулся, открыто и тепло, и Римма почувствовала, как где-то в груди предательски ёкнуло.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём.
Следующие два часа пролетели как один миг.
Он показал ей инструменты: шлифовальную машинку, наждачную бумагу разной зернистости, кисти для лака. Объяснил, какие участки требуют особого внимания, где дерево повело от времени, а где просто нужно снять старый слой и покрыть новым. Она слушала, задавала вопросы, спорила, когда ей казалось, что он предлагает неправильный подход к обработке стыков, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что ей... нравится.
Нравится стоять на палубе старой лодки, вдыхая запах моря и дерева. Нравится чувствовать инструмент в руках. Нравится смотреть, как он двигается — экономно, точно, без лишней суеты, но с какой-то особой нежностью, когда касается дерева.
И особенно ей нравилось, когда он подходил слишком близко, чтобы поправить её руку.
— Не так, — сказал он в третий раз, и его ладонь легла поверх её, направляя движение шлифовальной машинки. — Медленнее. Дай дереву дышать. Оно живое, мышонок. Чувствуй его.
Она чувствовала. Чувствовала тепло его груди за своей спиной. Чувствовала его дыхание у своего виска. Чувствовала, как его пальцы скользят по её запястью, поправляя хват.
И она чувствовала, как предательски горят уши.
— Вот так, — его голос прозвучал совсем близко, у самого уха. — Теперь правильно.
— Спасибо, — выдавила она, не узнавая собственный голос.
Он не отходил. Стоял за её спиной, почти касаясь, и она кожей ощущала исходящее от него тепло.
— Римма, — позвал он тихо.
— М-м?
— Ты опять покраснела.
— Это от работы. Физический труд разогревает кровь.
— Кровь, — повторил он, и в его голосе послышалась улыбка. — Конечно. Кровь.
Он наконец отступил, и она выдохнула. Только сейчас поняла, что всё это время не дышала.
— На сегодня хватит, — объявил он. — Солнце садится, а ты ещё не обедала.
— Я не голодна.
В этот момент её живот издал такой громкий звук, что чайки на пирсе взлетели.
Григорий выразительно посмотрел на неё.
— Ладно, — сдалась она. — Голодна.
— Конечно, — он спрыгнул на пирс и снова протянул ей руку. — Идём. В отеле отличный ресторан. Шеф-повар — итальянец, делает пасту, от которой плачут даже те, кто на диете.
Она приняла его руку, и он снова помог ей спуститься. На этот раз она споткнулась — доски пирса были неровными, — и он подхватил её, придержав за талию.
На одно бесконечное мгновение она оказалась прижатой к его груди. Её ладони упёрлись в его плечи — твёрдые, горячие даже через ткань рубашки. Его руки лежали на её талии, большие, надёжные, и не спешили отпускать.
— Осторожнее, мышонок, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Ты сегодня уже дважды чуть не упала. Я начинаю думать, что тебе нужен постоянный присмотр.
— Я просто неуклюжая, — прошептала она.
— Я заметил.
Он не отпускал. И она не делала попыток вырваться. Они стояли на пирсе, в лучах закатного солнца, окрасившего море в розовый и золотой, и где-то вдалеке кричали чайки.
— Григорий Викторович, — позвал чей-то голос.
Он медленно, словно нехотя, отпустил её и обернулся. К ним спешил мужчина в рабочем комбинезоне.
— Простите, что отвлекаю. Там насос на третьем эллинге барахлит. Вы просили доложить, если что.
— Иду, — бросил он и снова повернулся к Римме. — Подождёшь в машине? Или хочешь посмотреть, как я ругаюсь с подрядчиками?
— Ругаетесь? — она приподняла бровь. — А как же прямота и экономия нервов?
— Иногда, — сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Для достижения результата требуется не только прямота, но и громкость. Но ты права. Я предпочту не травмировать твой чувствительный слух. Иди в машину. Я быстро.
Она кивнула и направилась к «Мерседесу». Уже у самой дверцы обернулась. Он стоял на пирсе, высокий, в развевающейся на ветру белой рубашке, и смотрел ей вслед.
И в его взгляде было что-то такое, от чего у неё снова покраснели уши.
Водитель обернулся к ней.
— Хорошо провели время, барышня?
— Кажется, да, — ответила она честно. — А вы давно работаете у Григория Викторовича?
— Пятнадцать лет, — он улыбнулся. — Хороший человек. Строгий, но справедливый. И улыбается редко. А при вас — уже два раза за день. Я считал.
— Вы считали его улыбки?
— А как же. У нас на это тотализатор среди персонала. Я сегодня выиграл пятьсот рублей.
Римма рассмеялась.
— Рада, что оправдала Ваши инвестиции.
Когда Григорий вернулся в машину, действительно быстро, не прошло и десяти минут, он застал Римму в странном состоянии: она сидела, прикрыв рот ладонью, и тряслась от беззвучного смеха.
— Что? — спросил он подозрительно.
— Ничего, — она вытерла выступившие слёзы. — Просто у Вас замечательный персонал.
Он перевёл взгляд на водителя. Тот смотрел строго перед собой, но усы подрагивали.
— Игнат, — произнёс Григорий ледяным тоном. — Ты опять?
— Никак нет, Григорий Викторович. Просто барышне понравился вид из окна.
— Какой вид? Мы на парковке.
— Вот именно, — сказала Римма. — Потрясающий вид на парковку. Я такое только в Сочи видела.
Григорий посмотрел на неё, потом на Игната, потом снова на неё.
— Вы двое спелись, — констатировал он. — Это опасно.
— Почему? — невинно спросила Римма.
— Потому что я не привык, чтобы против меня играли в команде. Я привык выигрывать в одиночку.
— Значит, пора учиться новому, — она похлопала его по руке. — Говорят, командная работа развивает эмпатию.
Он посмотрел на её ладонь, лежащую на его руке. Потом — на неё.
— Ты сейчас пытаешься меня перевоспитать, мышонок?
— Я? Что Вы! Просто предлагаю вам расширить кругозор.
— Мой кругозор достаточно широк.
— Сомневаюсь.
— Сомневайся. Это твоё право.
Римма смотрела в окно на проплывающие пальмы и огни набережной и думала о том, что её сердце бьётся слишком быстро для человека, который просто сидит в машине.
И ещё она думала, что, кажется, попала. Сильно, бесповоротно и совершенно не по плану.
Когда машина остановилась у входа в отель, солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасад «Империала» в розовый и золотой. Григорий вышел первым, обошёл машину и открыл дверь с её стороны. Протянул руку. Она вложила ладонь в его, уже почти привычно, и он помог ей выбраться наружу, задержав её пальцы в своих чуть дольше, чем требовали приличия.
— Ты голодна, — констатировал он. — Я слышал, как твой желудок пел арию на верфи.
— Он не пел арию, — возмутилась Римма. — Он просто... напоминал о себе. Деликатно.
— Деликатно, — повторил он с сомнением. — Чайки взлетели, мышонок.
— Чайки у вас здесь пугливые.
— Чайки здесь наглые, как и их хозяин. Идём. Ресторан отеля. Я обещал тебе пасту, от которой плачут даже те, кто на диете.
— Я не на диете, — зачем-то сообщила она.
Он окинул её фигуру взглядом — медленным, оценивающим, от которого у неё снова загорелись уши.
— Я заметил. И это прекрасно.
Она хотела спросить, что именно он заметил, но передумала. С ним было опасно задавать уточняющие вопросы. Он всегда отвечал. Прямо. И от этих ответов у неё подкашивались колени.
Ресторан отеля «Империал» назывался «Лагуна» и располагался на открытой террасе с видом на море. Белые скатерти, свечи в стеклянных колбах, живая музыка — где-то в углу пианист играл что-то нежное и ненавязчивое. Официанты двигались бесшумно, словно тени, предугадывая желания гостей раньше, чем те успевали их озвучить.
Когда они вошли, метрдотель — пожилой мужчина с седыми висками и выправкой бывшего военного — склонил голову в лёгком поклоне.
— Григорий Викторович. Ваш столик готов.
Их проводили к столику у самого края террасы, откуда открывался вид на закатное море. Григорий отодвинул для неё стул.
— Расскажи о себе, — сказал он, когда официант налил им воды и бесшумно исчез.
— Что именно? Родилась, училась, реставрирую мебель.
— Не увиливай. Расскажи что-то интересное.
Она задумалась, вертя в пальцах бокал.
— Я боюсь грозы, — сказала наконец. — Панически. До дрожи. И ещё боюсь темноты. Сплю с ночником, хотя понимаю, что это стыдно.
— Почему стыдно?
— Потому что взрослые люди не должны бояться темноты.
— Взрослые люди боятся гораздо более глупых вещей, — он отпил воды. — Например, потерять контроль. Или признаться себе в том, что они одиноки. Темнота — это честный страх. Первобытный.
Она посмотрела на него с интересом.
— А ты? Чего боишься ты?
Он помолчал. Пауза затянулась настолько, что Римма уже решила — он не ответит.
— Я боюсь, что лодка никогда не поплывёт, — сказал он наконец. — Что я потрачу годы, восстановлю её до последней доски, а она так и останется стоять на верфи. Памятником. Не живой.
— Почему она может не поплыть?
— Потому что я боюсь воды, — он усмехнулся. — Не всей. Только глубокой. Той, где не видно дна.
Римма уставилась на него, не веря своим ушам.
— Ты? Владелец верфи. Боишься глубины.
— Я плаваю у берега, — признался он. — Там, где могу встать на дно. Дальше — нет. Глупо, правда?
— Это не глупо, — тихо сказала она. — Это... человечно.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.