Цугцванг. Разумовский

Глава 1. Отцовский наказ

«Цугцванг — это позиция, в которой любой возможный ход только ухудшает положение. Иногда, чтобы выиграть, нужно сначала всё потерять».

Григорий

Батька вызвал меня в кабинет сразу после завтрака. Я тогда ещё не знал, что он задумал, но по тому, как он хмурил брови и молчал, разрезая яичницу, чуял: дело нечисто. Старый пёс, что лежал у его ног, поскуливал, будто тоже понимал — сегодня что-то изменится. Я сидел за столом, вертел в пальцах дедов перстень и ждал. Батька никогда не спешил, когда речь шла о важном. Он любил потянуть, пожевать губу, постучать пальцами по столу, а потом выдать такое, от чего земля из-под ног уходила. Я привык. Почти.

— Зайди, — бросил он, откладывая вилку.

Я поднялся, одёрнул рубашку и пошёл за ним. Каблуки сапог глухо стучали по паркету. В кабинете пахло табаком и старыми книгами — запах, который я помнил с детства. На стенах висели портреты предков: дед в казачьем башлыке, прадед с шашкой, ещё кто-то с Георгиевским крестом. Все они смотрели на меня строго, будто спрашивали: «А ты достоин?» Я до сих пор не знал ответа.

Батька сел за стол, тяжело, по-стариковски, хотя ему только шестьдесят с хвостиком. Он был ещё крепок, но что-то в нём надломилось после того, как он казнил своего брата — дядю Виктора, кто убил мать. Я видел эту казнь. Я до сих пор слышал, как бахнул выстрел. И после этого батька стал другим. Ушёл в себя. Перестал улыбаться. А теперь, кажется, решил уйти совсем.

— Садись, Григорий, — сказал он, кивая на стул напротив.

Я сел. Спину держал прямо. Руки положил на колени, чтобы не крутить перстень. Батька этого не любил. Он вообще не любил, когда я нервничал. «Ты — Разумовский, — говорил он. — Мы не дёргаемся».

— Я уезжаю, — произнёс он без предисловий. — В станицу. К Надежде. Она ждёт меня.

Я ждал чего угодно, только не этого. Надежда — простая женщина из дальней станицы, вдова, с которой батька познакомился прошлой осенью. Я думал, это так, блажь. А оно вон как обернулось.

— Совсем? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Совсем, — он кивнул. — Я устал, сына. Устал от крови, от интриг, от всего этого. Ты молодой, сильный. Ты справишься. А я хочу пожить для себя. Хоть немного.

Он говорил спокойно, но я видел, как его пальцы сжали подлокотник. Ему было трудно. Трудно уходить, трудно оставлять меня, трудно признать, что он больше не Хозяин. Но он решил. А если батька решал что-то, его ничто не могло остановить.

— Клан остаётся на тебе, — продолжил он. — Я передаю тебе печать.

Он открыл ящик стола и достал небольшую шкатулку. Внутри лежала печать — тяжёлая, серебряная, с выгравированным гербом Разумовских: два скрещённых колоса и казачья шашка. Этой печатью скрепляли все важные документы, приказы, договоры. Она была символом власти. И сейчас батька протягивал её мне.

— Держи, — сказал он. — Теперь ты — Хозяин.

Я взял печать. Она оказалась тяжелее, чем я думал. Или это не печать была тяжёлой, а груз, который она на меня возлагала. Я сжал её в ладони и почувствовал, как металл холодит кожу.

— Слухай сюда, — батька посмотрел мне прямо в глаза. — Ты горячий, Гришка. Всегда был горячим. Как и я в молодости. Но горячность до добра не доводит. Я из-за неё много дров наломал. И мать твою не уберёг. Ты должен быть умнее. Холоднее. Думай головой, а не кулаками.

— Я понял, бать, — ответил я, хотя внутри всё кипело. Какой, к чёрту, холод? Как можно быть холодным, когда вокруг враги, когда старая гвардия воротит нос, когда каждый день приносит новые проблемы?

— Не понял, — он покачал головой. — Но поймёшь. Жизнь научит. А пока — слушай. У тебя есть Каттька. Она теперь Вяземская, но она — Разумовская по крови. Не забывай об этом. Держись за семью. Семья — это всё.

Я молча кивнул. Слова застряли в горле.

— Ну, вот и добро, — батька встал, обошёл стол и обнял меня. Крепко, по-мужски, хлопнув по спине. — Не подведи. Я верю в тебя.

— Не подведу, — выдавил я.

Он отпустил меня, взял со стула свою старую кубанку, надвинул на лоб и вышел. Я остался в кабинете один. В руке — печать. На стене — портреты предков. В голове — пустота.

Подошёл к окну. Во дворе уже стояла машина — старая «Нива», которую батька любил больше, чем все свои внедорожники. Рядом с ней — Надежда, обычная округлая женщина в платке, с добрым лицом и натруженными руками. Она не пыталась быть хозяйкой, не лезла в дела, просто была рядом с батькой, когда ему это было нужно. Я уважал её за это. Батька вышел, обнял её за плечи, и они сели в машину. «Нива» затарахтела и покатила по аллее, поднимая пыль. Я смотрел, как она исчезает за кипарисами, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Я остался один.

— Ну шо, Григорий Сергеич, — раздался голос за спиной. — Теперь ты тут главный.

Я обернулся. В дверях стоял Дядько, наш начальник охраны, старый казак с седым оселедцем и лицом, изрезанным морщинами. Он служил ещё моему деду, потом отцу, а теперь, видать, будет служить мне. Если захочет.

— Выходит, так, — ответил я.

— Добро, — он кивнул. — Я за тебя, Григорий Сергеич. Ты парень горячий, но справедливый. Это главное. А горячность… ну, остынешь.

Я хмыкнул. Легко сказать — остынешь. После того, что я видел, после того, что сделал батька, после того, как Катя уехала в Питер и стала Вяземской, а я остался здесь разгребать дерьмо… Нет, горячность была частью меня. Она кипела в крови, как молодая буза в бочке. Но батька прав: надо учиться её сдерживать. Иначе сожрёт.

Я сел за стол. Положил печать перед собой и долго смотрел на неё. Потом обвёл взглядом портреты. Дед, прадед с шашкой. Все они были Хозяевами. Все они прошли через кровь, через войны, через предательства. И никто из них не сломался. Неужели я слабее?

— Ну шо, деды, — прошептал я, глядя на портреты, — принимайте в свою компанию. Только вы уж не судите строго. Я тока учусь.

В кабинете повисла тишина. Только часы тикали на стене да где-то вдалеке лаяли собаки. Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Впереди было много дел. Нужно было разобраться с «Новыми», которые совсем обнаглели. Нужно было доказать старой гвардии, что я не мальчишка. Нужно было заслужить уважение. И ещё — нужно было найти себе жену. Батька намекал, что пора. Клану нужен наследник. А я… я даже думать об этом не хотел.

Глава 2. Новая метла

Утро началось с дурных вестей. Я еще кофе не допил, а Дядько уже стоял в дверях кабинета и мял в руках какую-то бумажку. По его лицу было видно — ничего хорошего не жди. Я отставил чашку и откинулся в кресле. Перстень деда привычно лёг в ладонь, и я закрутил его пальцами.

— Ну, шо там? — спросил я.

— Поставщики, Григорий Сергеич, — Дядько вздохнул. — Те, что из Новороссийска. Говорят, цены поднимают. На десять процентов. И ещё «Новые» к ним наведывались. Теперь они боятся с нами работать.

Я сжал перстень так, что он впился в кожу. Десять процентов — это не просто цифры. Это удар по всему хозяйству. Виноградники, зерно, портовые перевозки — всё завязано на этих поставщиках. Если они сейчас сорвут контракты, мы потеряем кучу денег. А «Новые» — те самые ублюдки, что объявились с месяц назад, — видать, решили подмять под себя и наших партнёров. Сучьи дети.

— Собери совет, — сказал я, поднимаясь. — Через час. Всех старейшин. И Нестеренко чтоб был обязательно.

— Будет сделано, — Дядько кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к окну и уставился на виноградники. Солнце только вставало, красило лозы в золотой. Красиво, аж дух захватывает. Но мне было не до красоты. В голове крутились мысли, одна другой гаже. Поставщики. «Новые». Старая гвардия, что воротит нос от «мальчишки». Батька уехал, оставив меня одного, и теперь каждый, кому не лень, проверяет меня на прочность. Шо ж, пусть проверяют. Я им покажу, кто тут Хозяин.

Через час в большом зале усадьбы собрались старейшины. Длинный дубовый стол, за которым когда-то сидел дед, потом отец, теперь занял я. По бокам расселись казаки — старые, битые жизнью, с седыми усами и выцветшими глазами. Некоторые помнили ещё деда, некоторые воевали с батькой в девяностые. И все они смотрели на меня с той особой смесью уважения и сомнения, от которой у меня сводило челюсти. «Ну-ну, мальчик, покажи, на что ты годен», — читалось в их глазах.

Во главе стола, справа от меня, сидел атаман Нестеренко. Ему было под шестьдесят, но выглядел он крепко — сухой, жилистый, с длинным седым оселедцем и усами, что свисали ниже подбородка. Одет в бешмет и кубанку, которую не снимал даже в помещении. Он был правой рукой отца, его советником, его другом. Но ко мне он относился… как к щенку, которого надо ещё дрессировать.

— Ну шо, Григорий Сергеич, — начал он, не дав мне и рта раскрыть. — Докладывают, поставщики бунтуют. Цены поднимают, работать с нами не хотят. Как ты с ними договаривался?

— Я с ними не договаривался, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Я с ними только встретился. Они сразу выдвинули условия.

— Условия, — Нестеренко хмыкнул и переглянулся с соседом. — А ты им шо? Согласился?

— Нет. Сказал, что подумаю.

— Подумаю, — он покачал головой. — Батька твой не думал. Он сразу ставил на место. А ты думаешь.

Я сжал челюсти. Хотелось врезать кулаком по столу, но я сдержался. Нельзя. Если сорвусь — они увидят слабость. Горячность — это не то, что им нужно показать.

— Батька мой, — произнёс я медленно, чеканя слова. — Работал в другое время. Сейчас другие люди, другие правила. Если мы будем давить, мы потеряем партнёров. Нам нужно договариваться. Это не слабость, это стратегия.

— Стратегия, — Нестеренко скривился. — Слышь, Григорий, ты мальчишка ещё. Ты думаешь, что всё можно решить словами? А вот «Новые» слова не понимают. Они понимают только силу. И поставщики твои тоже. Дай им понять, что с нами шутки плохи. А ты — «договариваться». Э-эх!

Он махнул рукой, и несколько старейшин согласно закивали. Я обвёл их взглядом. Все они смотрели на меня — кто с сочувствием, кто с презрением. И в каждом взгляде читалось одно: «Не дорос». Я сжал перстень в кулаке так, что он проткнул кожу. Хотелось крикнуть: «Слухайте сюда, старые черти! Я — Хозяин! Меня батька поставил!» Но крик — это слабость. Я должен доказать делом.

— Добро, — сказал я, вставая. — Я услышал вас. Совет окончен. Расходитесь.

— А поставщики? — не унимался Нестеренко. — Шо с ними делать будешь?

— Разберусь. По-своему.

Они переглянулись, но спорить не стали. Поднялись, загремели стульями, потянулись к выходу. Я стоял и смотрел, как они уходят. Спины, сгорбленные годами, седые затылки, старые кубанки. Они уважали моего отца. Меня — пока нет. И это надо было менять. Не словами — делами.

Когда зал опустел, я вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко и палило нещадно. Я стянул рубашку, оставшись в одной майке, и пошёл через виноградник. Мне нужно было проветрить голову. Мысли путались, и я надеялся, что физическая усталость их хоть немного приведёт в порядок.

Я шёл между рядами лоз, и солнце уже припекало так, что рубашка липла к спине, а по вискам катился пот. Гроздья наливались соком, тяжёлые, тёмные, почти чёрные на изломе, и я срывал попадавшиеся под руку ягоды, давил их в пальцах, чувствовал, как сок затекает под ногти. Липкий. Сладкий. Такой же, как в детстве, когда батька впервые привёл меня сюда, в этот самый виноградник, и сказал: «Слухай, Гришка, земля — она всё помнит. И людей помнит, и кровь, и пот. Ты к ней с уважением — и она тебе ответит». Я тогда пацаном был, не понимал, о чём он. Теперь понимаю.

Батька, по ходу, был прав. Горячность — мой враг. Я сколько раз уже срывался за этот месяц? Не сосчитать. То на поставщиков рыкну, то кулаком по столу так, что чернильница подпрыгивает, то с Нестеренко на совете чуть не сцепился, прямо при всех. А Нестеренко, бисов сын, только рад. Смотрит на меня своими выцветшими глазами, ус крутит и ухмыляется, мол, ну что, щенок, доигрался? Думает, раз батька уехал, так он тут хозяин. Думает, я не вижу, как он под меня копает, как шепчется с казаками за моей спиной. Вижу. Всё вижу. И злюсь так, что в глазах темнеет. Но батька сказал: «Думай головой, а не кулаками». А я, как назло, только кулаками и умею. Но ничего, научусь. Заставлю себя. Потому что «Новые» уже обнаглели вконец — лезут на наши станицы, пугают фермеров, жгут склады. Им бы только слабину мою увидеть, и всё — сожрут с потрохами. Так что держись, Гришка. Держись.

Батька намекал, и не раз: «Пора, Григорий. Клану нужна хозяйка». А у меня как представлю, что в дом войдёт чужая женщина, сядет на место, где мать сидела, так всё внутри переворачивается. Да и была у меня одна. Давно. Вера. Смешливая, с косой до пояса, с глазами, как кубанское небо в августе. Я её с шестнадцати лет любил, думал — женюсь, как только встану на ноги. А её убили. Не по-людски убили — из-за бати, из-за каких-то разборок, из-за того, что клан наш тогда на ножах был с соседями. Я её хоронил и клялся, что больше никогда. Никого. Сердце, думал, вместе с ней в землю лёг. Ан нет. Сердце помнит. И болит. Так болит, хоть волком вой. Но нельзя. Нельзя показывать. Потому что Хозяин не может быть слабым. Потому что батька учил: «Боль — это внутри. Снаружи — только холод». Ну и хожу я, значит, со своим холодом. А думаю про то, что, может, и правда пора. Может, хватит уже себя хоронить вместе с ней. Может, клан важнее. Выбора у меня, по сути, и нет.

Думал я это все, думал, и тут увидел её.

Она стояла в дальнем конце виноградника, у самого края, где начиналась станица. Девушка лет двадцати, с русыми волосами, что выбивались из-под платка. Простое ситцевое платье, босые ноги, корзина с виноградом в руках. Она наклонилась, чтобы поднять упавшую гроздь, и я замер. Солнце просвечивало сквозь тонкую ткань платья, обрисовывая её фигуру, и у меня перехватило дыхание. Не было в ней ничего от тех холёных женщин, что крутились вокруг нашего клана. Никакой косметики, никаких украшений. Только чистая, нетронутая красота.

Она выпрямилась, откинула волосы назад и вдруг заметила меня. На мгновение её глаза расширились. Серые. Как грозовое небо. Девушка замерла. Корзина чуть качнулась, но она удержала её. Мы стояли друг напротив друга, разделённые рядами лоз, и я не мог отвести взгляд. Сердце толкалось где-то в горле, и я, бисов сын, впервые за много лет почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Добрый день, — сказала она тихо, и голос её был мягким, с той самой кубанской певучестью.

— Добрый, — ответил я и удивился тому, как хрипло прозвучал голос. — Ты кто такая? Я тебя раньше не видел.

— Я Анька, — она чуть улыбнулась. — Дочка Панаса. Мы тут недалеко живём, за станицей. А Вы — Григорий Сергеич? Хозяин?

— Можно просто Григорий, — сказал я и сам не узнал себя. Обычно я требовал уважения, а тут — «просто Григорий». Шо ж ты делаешь со мной, девка?

— Григорий, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Греческое.

— Турецкое, — поправил я. — У меня бабка турчанка была.

— Ой, — она прикрыла рот ладошкой, и я заметил, как щеки покраснели. — Простите, я не хотела…

— Ничего, — я шагнул ближе. — Ты не бойся меня. Я не кусаюсь. По крайней мере, без предупреждения.

Она засмеялась — тихо, переливчато, и этот смех ударил по мне сильнее любого вина. Я стоял и смотрел на неё, как дурак. Она была невысокой, стройной, с тонкими запястьями и длинными волосами, спадавшими с плеч. На щеках — лёгкий румянец. И пахло от неё виноградом и ещё чем-то сладким, полевым. Я вдохнул этот запах и почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Ты работаешь на виноградниках? — спросил я, просто чтобы что-то сказать.

— Да, помогаю бате, — она пожала плечами. — Тут всегда нужны руки. Я с детства тут.

— А не тяжело? — я кивнул на корзину. — Ты такая хрупкая.

— Хрупкая? — она снова засмеялась. — Ой, не скажите. Я мешки с зерном таскала, когда у бати спину прихватило. Так что я крепкая.

Я усмехнулся. Крепкая. Да, видно, что не из неженок. И от этого она нравилась мне ещё больше. Анька — дочь простого фермера. Не из кланов, не из донов. Обычная кубанская девка. Но что-то в ней было такое, что заставляло моё сердце биться чаще. Может, её простота. Может, её искренность. А может, то, как она смотрела на меня — без страха, без заискивания.

— Шо ж ты, Анька, — сказал я, и голос мой прозвучал ниже. — Будь осторожна. Тут иногда бродят всякие. Молодые, наглые. Ты если что — сразу к нам, в усадьбу. Мы защитим.

— Спасибо, — она кивнула, но в её глазах мелькнула искорка. — Но я и сама могу за себя постоять. Меня батька научил.

— Чему?

— Ну, — она замялась. — Пару приёмов показал. И ещё у меня дробовик есть.

Я расхохотался. Дробовик! Эта хрупкая девчонка с дробовиком — картина, от которой я не мог оторваться.

— Ладно, Анька с дробовиком, — я подмигнул ей. — Давай знакомиться. Я Григорий, как ты уже знаешь. А ты, значит, Анна.

— Анна Панасовна, — она присела в шутливом реверансе. — Будем знакомы.

— Будем, — я протянул руку, и она вложила свою ладошку. Тёплую, сухую, с мозолями от работы. Я задержал её на мгновение и почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Нет, это не просто симпатия. Это что-то другое. Одержимость, бисов сын. Одержимость.

— Мне пора, — она мягко высвободила руку. — Батя ждёт. Рада была познакомиться, Григорий Сергеич. Заходите в гости, если будете в наших краях. У нас всегда рады хорошим людям.

— Зайду, — пообещал я. — Обязательно.

Она развернулась и пошла по тропинке, легко, как лань. Я стоял и смотрел ей вслед, пока фигура не скрылась за кипарисами. Потом глубоко вдохнул и потёр костяшки пальцев. Ну, Гришка, ты попал. По самые уши.

Я развернулся и быстрым шагом пошёл к усадьбе. В голове крутилось только одно. И я знал, что сегодня не усну. Потому что она уже заняла все мои мысли. И от этого было страшно. Страшно — и в то же время хорошо. Так хорошо, как не было уже много лет. После всей этой крови, грязи и потерь вдруг появилось что-то чистое. Что-то, ради чего хотелось жить.

И я, Григорий Разумовский, Хозяин Кубани, поклялся себе: я найду её снова. И сделаю своей.

Глава 3. Звонок сестре

Ночь после встречи с Анной я не спал. Ворочался, как медведь в берлоге, скидывал подушку, снова клал, вставал пить воду, опять ложился. Ничего не помогало. Перед глазами стояла она — русые волосы, серые глаза, и эта её улыбка тихая, смущённая. Я лежал и представлял, как провожу ладонью по её волосам, как касаюсь губами шеи, как она вздрагивает и краснеет. От этих мыслей становилось жарко, и я, бисов сын, не мог ничего с собой поделать. Член стоял колом, и сколько бы я ни ворочался, он не желал утихать.

— Та шо ж ты делаешь со мной, Анька, — прошептал я в темноту.

Ответа не было. Только цикады трещали за окном да где-то далеко лаяли собаки. Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Мысли путались. С одной стороны — дела, «Новые», старая гвардия, Нестеренко, что воротит нос. С другой — она. Девка из простых, дочка бедного фермера, что и мешка-то с зерном, поди, не поднимет. Но я не мог выкинуть её из головы. Хотел. Пытался. Не выходило.

Под утро я встал, умылся ледяной водой, натянул джинсы и рубашку. Дядько уже ждал меня внизу, но я махнул рукой — потом. Сначала нужно было поговорить с Катей. Она — моя сестра, и она поймёт. Может, совет даст. А может, просто выслушает.

Я прошёл в кабинет, закрыл дверь на ключ и набрал её номер. Гудки шли долго, и я уже решил, что она не возьмёт — время раннее, у них там, в Питере, ещё, поди, спят. Но на четвёртом гудке раздался щелчок, и её голос, сонный, но уже встревоженный, произнёс:

— Гриша? Что случилось?

— Ничего не случилось, Кать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто поговорить хотел.

— В такую рань? — она хмыкнула, и я услышал, как она зевает. — Ты меня разбудил, братец. У нас тут ночь ещё, вообще-то.

— Прости, — я усмехнулся. — Забыл, что вы там, на севере, поздно встаёте.

— Мы не поздно встаём, мы поздно ложимся, — парировала она. — У меня тут муж, знаешь ли, который не даёт спать по ночам.

— Катя! — я чуть не поперхнулся. — Не надо мне подробностей.

— Ты сам начал, — она рассмеялась, и смех у неё был такой же, как в детстве, звонкий, переливчатый. — Ладно, говори, что случилось.

Я замолчал, собираясь с мыслями. Крутил перстень на пальце — туда-сюда, туда-сюда. Потом выдохнул и сказал:

— У нас тут проблемы, Кать. «Новые» объявились. Молодая группировка, наглая, беспредельная. Они поставщиков моих запугивают, цены взвинчивают, людей сманивают. И старая гвардия меня не слушает. Нестеренко в открытую говорит, что я мальчишка и не справлюсь. А ещё… — я запнулся. — Ещё батька уехал.

— Знаю, — тихо сказала Катя. — Он мне звонил. Сказал, что ты справишься.

— Справлюсь, — я кивнул, хотя она не видела. — Но мне нужна помощь, Кать. Мне нужен кто-то, кто умеет думать. Стратег. Как ты там справлялась с Иваном? Он же у тебя гений.

— Он у меня ледяной принц, — она снова усмехнулась. — Но да, стратег. Я поговорю с ним, Гриш. Он пришлёт кого-нибудь. У нас есть один человек — Гера Барятинский. Он умный, хитрый и умеет договариваться. И ещё он друг Ивана. Думаю, он подойдёт.

— Гера? — я хмыкнул. — Это шо за имя такое?

— Аристократическое, — она засмеялась. — Ты там с ним поаккуратнее, он нежный.

— Я с ним по-нашему, — ответил я. — Спасибо, сестра. Ты меня выручаешь.

— Это мой долг, — сказала она серьёзно. — Ты мой брат, Гриша. Мы — семья. Если что-то нужно, звони. Всегда.

— Добро, — я помолчал. — А как ты там вообще? Как Иван? Как…

— Как Вяземские? — она тихо рассмеялась. — Я привыкла, Гриш. Тут холодно, но люди тёплые.

— Ты всегда была горячей, — сказал я. — Пошла в нашу породу.

— А ты? — вдруг спросила она. — У тебя кто-то есть?

Я замер. Крутить перстень перестал. Сердце забилось быстрее.

— Есть одна девка, — сказал я хрипло. — Дочь фермера. Анна.

— О, — в её голосе мелькнул интерес. — Рассказывай.

— Нечего рассказывать, — буркнул я. — Я её только раз видел. Но… не могу забыть, бисов сын. Она мне покоя не даёт.

— Ты влюбился, — констатировала Катя, и я прямо слышал, как она улыбается. — Это хорошо, Гриш. Тебе давно пора.

— Я не влюбился, — возразил я, но сам себе не поверил. — Просто хочу её. Сильно. До дрожи.

— Это одно и то же, — она помолчала. — Слушай, если она тебе нравится, не упусти. Жизнь короткая. Я это поняла, когда чуть не потеряла Ваню. Не жди, пока станет поздно.

— Я не жду, — сказал я. — Я уже всё узнал про неё. Она — младшая дочь Панаса, фермера из станицы. У него ещё три дочери старше. Я поеду к нему сегодня. Предложу выкуп.

— Выкуп? — Катя поперхнулась. — Гриш, двадцать первый век на дворе. Какой выкуп?

— По-нашему, — я усмехнулся. — Традиция. Я же Хозяин. Мне положено.

— Ладно, удачи тебе, — она засмеялась. — Только не напугай девочку. Ты, когда серьезный, страшный.

— Я не серьезный, — я хмыкнул. — Я просто… решительный.

— Вот именно, — она вздохнула. — Ладно, братец, я позвоню насчёт Геры. А ты там… будь осторожен. И передай от меня привет виноградникам.

— Передам, — пообещал я. — Спасибо, сестра.

Я отключился и откинулся в кресле. Разговор с Катей немного успокоил. Всё-таки семья — это главное, что у меня есть. И то, что она готова помочь, давало мне силы.

Но мысли об Аньке не уходили. Я снова вспомнил её — как она стояла в винограднике, как поправляла выбившуюся прядь, как улыбалась, прикрывая рот ладошкой. И снова возбуждение ударило в пах. Я сжал челюсти. Нет, так дальше нельзя. Надо ехать. Сегодня же.

Вызвал Дядько и велел готовить машину.

Ферма Панаса находилась в трёх километрах от усадьбы, за старой мельницей. Я ехал и смотрел, как проплывают за окнами виноградники, поля, перелески. Но я не замечал красоты. Думал только о ней.

У ворот меня встретил сам Панас — сухой, жилистый старик с обветренным лицом и натруженными руками. Он был из тех, кто всю жизнь пахал землю и ничего не просил у власти. Увидев мой внедорожник, он нахмурился, но страха в его глазах не было. Только настороженность.

— Доброго дня, Григорий Сергеич, — сказал он, снимая кубанку. — Чем обязаны?

— Доброго, Панас, — я вышел из машины и протянул руку. Он пожал её, крепко, по-мужски. — Разговор есть. Важный.

— Ну, заходите, — он кивнул на хату.

Я вошёл. В хате пахло борщом, хлебом и травами, которые свисали под потолком. Простая обстановка: деревянный стол, лавки, икона в углу. И девушки. Четыре дочки Панаса сидели за столом и перебирали фасоль. Увидев меня, они замерли. Три старшие — крепкие, румяные, с любопытством разглядывали гостя. А младшая, Анна, спряталась за спину отца и опустила глаза. Её щёки горели, и она теребила край передника.