Живые и мёртвые

Эпизод 1. Полнолуние

Старый, полузаброшенный деревенский погост. Звёздная майская ночь. Полнолуние.

Посреди покосившихся крестов и, поросших густой лебедой-травой, невысоких бугорков – в чёрной, наискосок стеганой кожаной куртке и замусоленной старой майке Motley Crue1 чудил странный длинноволосый юноша: то сядет-посидит по-турецки, как Будда, то вдруг вскочит и, воздев руки к небу, в голос завопит как полоумный, то, переминаясь с ноги на ногу, что-то забормочет себе под нос и, бог весть знает, что ещё творит.

Но, как паренёк не силился и что бы он не предпринимал – ничего незаурядного вокруг не происходило. Только, разве что, звёзды, часто рассыпанные по небесам, светили аномально ярко, а громадная луна озаряла ночной погост не менее ясно, чем это было бы под силу солнцу самым ярким днём. На полном безветрии, будто в такт какой-то нездешней музыке, щедро отбрасывая на всю округу вычурные тени, качались из стороны в сторону разлапистые ели и сосны, а редкие берёзки, насквозь пропитанные лунным соком, казалось, вот-вот заговорят человеческим голосом.

Покойники с надгробных плит взирали на юношу совершенно равнодушно – будто он ни капли их не удивлял и нисколько не возмущал их спокойствия.

А Витя, тем временем, всё не унимался и не прерывал ворожбы: вот он уже исступленно, как бесноватый трясся, сбивчиво, но выразительно выкрикивая заклятия: «Именем Сатаны! Приди, явись, покорись! Мёртвые, восстаньте!» – а в его голове звенели забойные риффы Black Sabbath.2

Но тут за спиной донесся леденящий душу протяжный усталый вздох и на плечо легла чья-то тяжелая и холодная пятерня. Всё тело в раз покрылось колючими мурашками, волосы на голове и жопе наэлектризовались и встали дыборем, волю и разум сковал парализующий страх – нельзя было пошевелить ни ногой, ни головой, ни другими-какими членами. Глаза растопырились настежь – хотелось зажмуриться, но сделать этого было никак нельзя. Впору было кричать: «Караул!»

Но нутро, обуреваемое чудовищным, непостижимым, первобытным ужасом, как молния изнутри, осветила спасительная надежда: «Вдруг это вышел из алкогольного штопора кореш Вася Дихлофос? Или мама не смогла уснуть и пошла повсюду меня разыскивать и сейчас будет бранить и грузить своей совестью, ответственностью и Святым Писанием?»

Все эти короткие мгновения, растянулись в вечность, а Витя всем своим существом лелеял свои зыбкие надежды и не хотел с ними расставаться наперекор всему: «Пусть даже и зря, пусть за моей спиной стоит самое лютое уёбище из самых мрачных глубин преисподней. Я буду надеяться на лучшее! Боженька родненький, помилуй! Я буду хорошим. Послушным. Я завяжу с металлом! Я буду помогать маме!»

И Бог не был глух к позднему раскаянию и отчаянным мольбам заблудшего своего раба Виктора Аморалова – так, по крайней мере, ему, Вите, показалось.

В голове вдруг всё встало на свои места: «Позади меня стоит Пётр (сторож) – просто он бухой в дугу. Как я сразу не подумал?» – он даже теперь уже начал горько сокрушаться о своей постыдной несмелости и уже успел пожалеть о своём поспешном раскаянии: «Нетушки, как бы не так! Чтобы я завязал с металлом?! – хуюшки вашей Дунюшке! Петя-сторож – пьяный, и всего…»

Эпизод 2. Кладбище в майскую ночь

– Акакий-мертвец – голодный. – негромко кто-то прошептал Виктору в затылок.

И тут же, с перемазанными в грязи костями, да редкими клочками плоти, весь в лоскутах от старой холщовой вышиванки, во всей своей мертвецкой красе перед уже обмочившим штаны Виктором предстал трупак: «Ну не надо, не бойся, голубчик! Не надо! Тише, соколик!», – увещевал тот бедолагу. Его звали Акакий.

И откуда не возьмись, целыми ватагами – словно как по команде, отовсюду стали выползать мертвецы – один другого краше: кто-то как белый скелет, кто-то с ещё разъедаемой червями плотью, а кто-то – так совсем свеженький.

Здесь даже было немало Витиных знакомцев: вот в мощах того патлатого трупака без труда узнавался Гэндальф – старый, олдовый3 металлист. У него даже был свой метал-ансамбль – Vurdalak. Гэндальф когда-то работал на стройке и упал с подъёмного крана. Вон – дядя Володя Сивоконь, а тот долговязый в крутом розовом пиджаке – это никто иной, как Иван Кожемяка – при жизни он активно занимался рэкетом, ездил на разборки, сидел в тюрьме и шмалял4 из волыны5. Вон – батин шурин, вон – Андрюхин батя, а по чёрной рясе сразу угадывается наш прежний священник Никодим.

– Ну, кто это тут безобразит?! – спросила выползавшая из-под бугорка землячка.

– Вить, ты чё? Мудак что-ли? – процедил дядя Володя.

– Рок-н-ролл, бля!, – сложив пальцы в козу просипел Гэндальф.

– Я его, суку, на части разорву! На кичу посажу щегла! – заголосил Кожемяка.

Вскоре поднялся неодобрительный ропот и мёртвые, медленно хватая руками воздух, приближались к юноше.

Акакий картинно поднял руки вверх, призывая усопших не спешить с расправой: «Не горячитесь, товарищи, не горячитесь! Не пристало нам – мертвякам, поднимать такой Содом. Перед нами – Вечность, нам следует быть выше всего этого».

– Конечно! Чего всем кладбищем из-за салаги беспокоиться? Ешь его, Акакий!

– Да я о том же! Из-за чего сыр бор-то? Из-за какого-то юнца безусого? – продолжал Акакий.

– Какое беззаконие! Что за безобразие? Чей это внук!? – волновались мертвецы.

Никодим неуклюжей походкой, в износках поповской рясы, гремя толстенной золотой цепугой с увесистым крестом наперевес, приковылял к Виктору вплотную и стал тщательно цедить его пустыми впадинами глаз: «Уж я то знаю, что это за гусь! По запаху чую! Эдакий смрад я ни с чем не перепутаю! По венам по его, по жилам, течёт треклятая кровь Амораловых! Будешь держать ответ, сукин сын, за всё племя!»

– Посадите белу птицу на перо! – осклабившись проревел разъярённый Кожемяка.

– А ну его, ребяты, на запчасти! На запчасти! – бушевали мертвяки.

– Ну, не перестало нам, усопшим, так шуметь, – спокойно продолжил Акакий. – Ну мы же все – земляки, соседи, а старожилы уж как лет триста друг дружку знают, как облупленных, и, почти все – приходимся роднёй!

– Да, роднёй! – соглашаясь ответил Никодим. – И дети-то мои – произошли от вашего проклятого семени, ни от моего вовсе. Пока я в церкви вёл свою паству к спасению бессмертной души, пока я, с высоты своего церковного чина, стоя у врат алтаря, освящал паршивых заблудших овец Светом евангельского чтения, такой же точно Аморалов искушал мою законную жену. Знай я то заранее – так ещё бы при жизни, в самом младенчестве, проклял это негодное отребье, в котором всю жизнь души не чаял и всё вытаскивал из вытрезвителей да обезьянников по всему Союзу.

Эпизод 3. Проклятие

– Отец Никодим, Вы уж в сырой земле лет как семнадцать почуете. Вам не надоело? – возразил Акакий. – Да… От жизни нашей, через край переполненной страстями, разгульной и грешной, порой даже и за оградою могильной всех нас трясёт, как алкашей с перепою – соглашусь. Но! Не пристало нам беспокоиться по пустякам. Мы же – мёртвые, как-никак! Что нам эти все житейские дрязги? Наша жизнь уже далеко позади… Суета сует, как говорится. Пусть она живых перемалывает, а мы-то – умудрённые Смертью. На хера вот вам сдался этот Горбачёв со своей перестройкой? Или этот ваш прогрессивный Ельцин? Оглянитесь! Посмотрите, какая красота царит вокруг! Какое удивительное небо! Какие звёзды! Как щедро светит луна! Смерть всем дарует безграничное Умиротворение, Отдохновение, Прощение и Забвение! А вы, неблагодарные , отворачиваетесь от сих благословенных даров – вот и волтузит вас в коробчонках с бока на бок всем вашим нерадивым невесткам да свекровкам назло. А вам что? Прям так надо им сниться? Обязательно стращать? – «Ой, забросили огород! Ай, продали участок! Внучка станет проституткой-потаскухой, ведь она поступила в Москву, в институт, и уехала!» – И давай жути нагонять на православных, страху напущать, мослами стучать, из темноты зыркать, у окошек маячить да красоваться перед роднёй. А ещё в хату ходить кудесить, а то ещё, глядишь, – кого укокошить. Ладно ещё – новобранцы, вон – разбойнички всей честной компанией преставились, сорока дней ещё нет. Им простительно. Ну а когда старожилы веками напролёт озоруют? Это, скажу я вам, – ну просто некрасиво! Ведите себя, пожалуйста, прилично. Это же кладбище! Вечный санаторий для всех и каждого – никакие коммунисты об этом и мечтать не смели, а мы с вами здесь бесплатно отдыхаем!

– Вы поглядите как поёт! Ну прям «Агнец Божий»! Весь благостный такой, тихий… А к моей попадье в коробчонку-то зачем лазишь, Антихрист? – раздался голос.

– Да по-соседски, Никодим, по-соседски! – ни секунды не думая, мгновенно, на голубом глазу соврал Акакий.

– Да хоть ссы в глаза – всё божья роса! Ладно, сосед, кто только к ней не лазил… Чего уж греха таить? Но, правнучка твого я лично разделаю – напьюсь горячей кровушки допьяна. Ну и тебя, конечно, угощу и весь честной народ, конечно, тоже. Но, прежде всего тебя, Акакий, и Марию твою попотчеваю, и сына Ивана с Галиной. Я – добрый дядька.

– С хуя ли сгорела баня? – твёрдо отрезал Акакий.

– А ты что, сосед, сам не видишь, что правнучек-то твой творит? Как кощунствует? Да где? – На святой земле! Нехорошо! Нехорошо!!! Нам, добрым людям спать не даёт, паразит этакий!

– А ты б лучше за комаров взялся, а не за отпрысков моих. Ты троих уже погубил. Проклял. Теперь лежат молодые где-то на свалке, не отпетые – я тебе ни слова не сказал! Ни слова! Помолюсь, поплачу втихомолку, и будет… Но Витю тебе на расправу не отдам! Не отдам, слышишь ли ты меня?! Некому скоро будет за меня жить на белом свете. Кто будет эту лямку тянуть? – возразил Акакий.

– Знаешь, я весь свой земной путь любил и растил твоё поросячье семя. – парировал Отец Никодим. – А когда под старость лет, неподалёку от смерти, моя попадья во всём покаялась – я трое суток ни с кем не разговаривал, сидел один. Скрючился, сгорбился, постарел лет на десять… А потом встал, выгнал и проклял ублюдков и топором супружнице бошку отмахнул! А я ведь любил её… Любил как душу и люблю теперь! И этих отпрысков твоих ублюдков люблю тоже! Люблю, Акакий, понимаешь? Люблю! Но мне не продолжить свой род. Мой дом и дача, и «Волга»6, и всё что в тяжком труде нажито – улетело в трубу… Я белыми днями в могиле глаз не смыкаю – мне не спится, не курится, не поётся… Гляжу на деревья, травы, облака, слушаю ночного филина… Гляжу и вижу как всё взывает к отмщению! Всё, Акакий! – от самой ничтожной букашечки, былинки до высочайших ночных светил и созвездий! Всё!!! Понимаешь?! Это сильнее меня, это сильнее нагорной проповеди Христа, это больше самой возвышенной Любви! Вот гляжу я на тебя, и диву даюсь. – продолжал старец Никодим. – Тебе легко рассуждать о смерти… Ты в своё время с утреца самогонкой причастился – и ходишь весь день весёлый. На работе начальство делает вид, что платит, а ты – делаешь вид, что работаешь. С женой живёшь дружно и налево ходить не забываешь, и, на восьмом десятке лет, в окружении взрослых детей и малолетних внуков, тихо помираешь. А сейчас, видите-ли, санаторий у него! Конечно! Как же иначе?! Но, на деле – ты злодей. Злодей, каких ещё поискать нужно. Кто спокойно спит когда ближний так горько мучается – тот впадает в страшный грех, и это – не просто равнодушие, это – архиравнодушие! Ты – страшный человек, Акакий. Ты и подобные тебе, имя которым – легион, ибо вас – тьмы!

– Да чем я перед тобой виновен, Отче? А ли тем, что не такая горькая мне досталось доля? Что не болею я как ты болеешь? Не страдаю как ты? А хоть бы и страдал – то легче тебе с того было, что ли? Сильно полегчало бы? Надолго ли?

Никодим зло перекосил рожу: «А чё? Глядишь бы и полегчало. Хоть на секундочку».

Акакий подошёл и горячо его обнял: «Прости, Отче! Я вижу твои терзания и муки, и сочувствую тебе искренне. Я не чувствую нутром твои страдания и боль за всю твою даром потраченную жизнь. Я так далеко и мне страшно только от того, что во вселенной такое вообще возможно. Я далёк от всего этого, ведь это не мой жребий в конце концов, не мой».

– То есть, другими словами тебе по хую?

– Да что с меня взять? Я – просто мирный мечтатель и тихий созерцатель, не более того.

– Говори прямо! Не юли!

– В общих чертах – да. Да, мне по хую!

Никодим силой оттолкнул Акакия.

– Да, ты в своём праве мстителя. – с готовностью сопротивляться продолжал Акакий. – Но я в своём праве родителя и чура. Так что, Витю тебе не отдам. Тем паче, что я уже возложил на него свою мёртвую руку.

– Знаю я твою руку – то не на смерть вовсе. На удачу скорее. – усмехнулся в ответ старик. – Быть может на болезнь лишь только. И, уж тем паче, далеко не на ту смерть, что я для него лелею.

– Почему? Может помрёт, а может и нет. Может дураком станет, а может – полудурком. Но, вряд ли отделается обоссанными штанами. Я, ж, всё-таки, мертвец, но там – как Бог даст. Но, я – первый возложил на него руку, он мой. Таков закон мёртвых.

Тут, звучно гремя костями и цепугою, Никодим со страшной силою затрясся, а пустые глазницы вспыхнули инфернальном огнём. Какая-то неведомая злая сила подняла его вверх над кронами деревьев.

– Давай состязаться в магическое искусстве! – проорал поп. – В призыве демонов, управлении стихией! В некромантии! Выходи на ристалище, сосед! Но, знай – если я возьму верх, то изведу всех Амораловых под корень. И буду, хоть и ненадолго, но всё-же чуточку счастливее! Ахахаха-Ухухухухуу-Ииииихххааааааа!!! – зло расхохотался поп.

Среди покойников возник нешуточный переполох. Все , вдруг, стали тревожно переглядываться, кое-кто утёк в свои могилы, а Витя, и без того окоченевший от страха, ещё и обосрался.

Эпизод 4. Беспредел

Ну и мудак же ты, сосед! Да с каждым годом всё лохмаче делаешься. – мысленно молвил Акакий. – От тебя, такого дурака, так просто не отделаешься. Он может и ограду завалить и даже крест на болота утащить. Что доброго от него ждать?

– Нет, ты это зря придумал. Давай просто решим проблему по старинке? – уже вслух произнёс Акакий. – Выйдем за оградку – раз-на раз на кулаки, а опосля – вернёмся каждый в свой удел и забудем уже, наконец, эту горькую распрю?

– А вот хер ты угадал! – молвил поп, уже предвкушая борьбу. – Я тебе – не хвост собачий, ирод! Это тебе не у пивного ларька с пьянчугами драться! Ты имеешь дело с протоиереем Никодимом, и Это – война! Война на уничтожение, на полнейшее истребление, под корень!

Вскоре, с дубиной наперевес, прибежали сердитые мертвец с мертвячкой – это были Иван Акакиевич с супругой, а за ними – ещё трое облезлых, но, с почти целыми глазными яблоками, – то были его, Ивановы сотоварищи. Следом спешила ещё ватага – племянники и братья Ивановой супруги Галины. Ещё ковыляли с пяток-другой каких-то уж совсем ветхих скелетов: кто – без черепушки, кто – без рук, кто – по-пластунски, без ног, многие из них сыпались прямо на ходу. Это была «старая гвардия» Акакия.

На сторону Никодима встали все усердные богомолы – завсегдатаи его прихода, в основном старухи.

Заварушка начиналась нешуточная: друзья-товарищи, братья-сёстры, зятья, кумовья, отцы и дети. Узы крови, узы дружбы, другие-какие причины.

Всё переплеталось самым причудливым узором. Всё вокруг зашумело, загудело и понеслось хромой козой галопом вскачь по огородам…

Покойники стали друг с дружкой спорить и ругаться: кто-то кого-то в чём-то громко убеждает, кто-то – вспоминает старые долги… Один мертвец клянётся другому в вечной дружбе и безвозмездной помощи, второй другому объясняет какой тот педераст, что не стоит в одном ряду с ним за Акакия, третий – всей душою и мощами с Акакием, но приходится Никодиму роднёй, четвёртый – так горячо орал, призывая мёртвых встать на защиту батюшки, что аж вылетела челюсть, у пятого – свои доводы, у шестого – свой интерес, седьмому-восьмому – эта ссора вообще безразлична, но сын полез или жене больше всех надо.