- -
- 100%
- +
— Я и не пытаюсь, — произнёс он с лёгким раздражением. — Я пытаюсь не позволить тебе уничтожить всё за одну ночь, пока ты не способна мыслить спокойно.
Я повернулась к нему так резко, что он на мгновение отступил. В зеркале за его спиной отразились наши лица, и я вдруг увидела нас будто со стороны: известные врачи, семейная пара, люди, которых фотографировали на юбилеях и благотворительных вечерах, потому что мы якобы олицетворяли надёжность. На самом деле рядом со мной стоял мужчина, который считал мою боль временным помутнением рассудка.
— Осторожнее, Герман, — произнесла я негромко, заставляя каждое слово прозвучать отчётливо. — Ещё раз скажешь, что я не способна мыслить, и я начну отвечать не как жена, которую ты обманул, а как женщина, которую ты пытаешься объявить неадекватной.
Он задержал на мне взгляд, но спорить не стал. Лифт остановился, двери разъехались, и мы вышли в пустой вестибюль, где ночной охранник поднялся из-за стойки и привычно пожелал нам доброй ночи. Герман кивнул ему, а я не смогла ответить, потому что пожелание показалось издевательским: доброй эта ночь уже не могла стать ни при каких обстоятельствах.
На парковке моросил мелкий дождь. Герман направился к своей машине и открыл передо мной пассажирскую дверь, словно всё ещё оставался заботливым мужем, который не позволит жене ехать уставшей после долгой смены. Я остановилась в нескольких шагах и достала из сумки ключи от своей машины.
— Я поеду отдельно, — сказала я, нажимая кнопку сигнализации. Фары вспыхнули в другом конце парковки, и этот слабый свет показался мне единственным направлением, которое я могла выбрать сама. — Не хочу сидеть рядом с тобой даже двадцать минут.
— Ты едва стоишь на ногах, — возразил Герман и закрыл дверь чуть сильнее, чем требовалось. — Не устраивай бессмысленный риск только ради демонстрации.
— Я четырнадцать часов принимала решения, от которых зависели чужие жизни, — ответила я, направляясь к своей машине. — Думаю, с дорогой до дома справлюсь без твоего руководства.
Он не стал удерживать меня при охраннике, но сел в автомобиль почти одновременно со мной и выехал следом. Всю дорогу его фары отражались в зеркале заднего вида, и я чувствовала себя не женой, возвращающейся домой, а человеком, которого сопровождают к месту допроса. Несколько раз телефон на пассажирском сиденье загорался от сообщений, но я не читала их. Мне не хотелось знать, пишет ли Герман, звонит ли Нина Павловна или, возможно, Алиса уже спрашивает, куда исчез мужчина, который обещал быть рядом.
Город за окнами был почти пустым. Светофоры переключались для редких машин, дождь превращал фонари в расплывчатые золотые пятна, а я ехала по знакомому маршруту и вспоминала другие ночи, когда мы возвращались вместе. Иногда после тяжёлых дежурств Герман брал меня за руку на светофоре, иногда останавливался у круглосуточной кофейни и покупал два горячих стакана, хотя я всегда говорила, что ночью не пью кофе. Тогда его настойчивость казалась заботой. Теперь я думала о том, сколько раз он касался моей руки после того, как несколькими часами раньше обнимал Алису.
Ворота открылись автоматически, и я въехала во двор первой. Дом встретил меня мягким светом у крыльца, тёмными окнами второго этажа и знакомым силуэтом старой яблони, которую мы посадили в год поступления Дарьи в школу. Я долго считала это место доказательством того, что мы состоялись: здесь росла наша дочь, здесь проходили праздники, здесь мы с Германом сидели летними вечерами на террасе и строили планы. Теперь стены не изменились, но дом уже казался декорацией, внутри которой годами шёл спектакль без моего ведома.
Герман вошёл через минуту после меня и сразу включил свет в гостиной. Я сняла туфли в прихожей, поставила сумку на тумбу и заметила, что рядом с ключами лежит его дорогая зажигалка, хотя он бросил курить пять лет назад. Раньше я бы решила, что её оставил кто-то из гостей. Теперь в каждой детали появлялась скрытая жизнь, и я больше не знала, какие вещи в собственном доме принадлежат правде.
— Тебе нужно выпить воды и сесть, — сказал Герман, проходя на кухню. Он открыл шкаф, достал стакан и налил воду так привычно, будто наша ночь закончилась обычной ссорой. — Мы поговорим спокойно, без истерик и обвинений, иначе не придём ни к чему разумному.
— Я не просила воды, — ответила я, оставаясь в дверях. — И не обещала разговаривать так, чтобы тебе было удобно.
Он поставил стакан на стол и повернулся ко мне. В ярком кухонном свете Герман выглядел старше, чем несколько часов назад: у рта обозначились глубокие складки, на подбородке проступила седина, а глаза покраснели от усталости. Но мне не было его жаль, потому что эту усталость он выбрал сам, как выбрал Алису, тайные встречи и ребёнка.
— Хорошо, — произнёс он после короткой паузы и положил ладони на край стола. — Спрашивай. Я отвечу настолько честно, насколько смогу.
— Насколько сможешь? — переспросила я и медленно прошла к окну. За стеклом его машина блестела под дождём, и мне вдруг стало интересно, сидела ли Алиса на пассажирском месте, поправляла ли зеркало, оставляла ли запах духов. — После четырнадцати месяцев лжи ты заранее оставляешь себе право не говорить всей правды?
— Некоторые подробности только причинят тебе дополнительную боль, — пояснил Герман, стараясь говорить мягко. — Я не вижу смысла превращать разговор в перечисление гостиниц, ресторанов и дат.
— А я вижу, — ответила я, поворачиваясь к нему. — Мне нужно понять, где именно проходила моя жизнь, пока ты строил другую.
Он закрыл глаза на секунду, будто собирался с терпением. Я слишком хорошо знала этот жест: так Герман выглядел перед сложной встречей, когда собеседник не соглашался с его очевидными аргументами. Даже теперь он относился ко мне как к человеку, которого необходимо правильно провести через неприятную информацию.
— Всё началось после прошлогоднего благотворительного вечера, — сказал он наконец. — Мы с Алисой задержались в клинике, потом поехали обсудить кампанию в ресторан. Я выпил больше обычного, она тоже. В ту ночь мы оказались вместе.
Я вспомнила тот вечер. Я сама не пришла на благотворительный ужин, потому что у пациентки начались осложнения, и несколько часов провела в операционной. Герман вернулся домой около трёх ночи, разбудил меня, когда лёг рядом, и сказал, что мероприятие прошло блестяще. Утром он принёс кофе в спальню и поцеловал меня в висок.
— И после одной случайной ночи всё продолжилось больше года, — произнесла я. — Значит, случайность быстро превратилась в очень удобную привычку.
— Это не было привычкой, — возразил Герман, нахмурившись. — Между нами возникли чувства.
— Любовь? — спросила я, и это слово царапнуло горло сильнее, чем я ожидала. — Ты любишь её?
Он не ответил сразу. Подошёл к столу, переставил нетронутый стакан и провёл пальцем по влажному ободку, хотя в кухне всегда лежали салфетки. Его молчание оказалось достаточно длинным, чтобы я успела услышать несколько возможных ответов и испугаться каждого.
— Я к ней привязан, — сказал Герман наконец. — Она важна мне, особенно сейчас. Но любовь — слишком простое слово для того, что существует между взрослыми людьми.
— Когда ты говорил, что любишь меня, слово почему-то не казалось тебе простым, — заметила я, и он отвёл взгляд. — Или со временем выяснилось, что взрослость нужна только для объяснения предательства?
— Я люблю тебя, — произнёс Герман спокойно, почти буднично. — Именно поэтому не собирался уходить.
Я почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на смех, но не позволила ему вырваться. Слова, которые когда-то могли удержать меня рядом с ним в любой беде, теперь прозвучали настолько нелепо, что стали ещё одним оскорблением.
— Ты любишь меня, спишь с другой женщиной и сознательно заводишь с ней ребёнка, — сказала я, подходя ближе к столу. — В твоём мире эти три вещи не противоречат друг другу?
— Не обязательно, — ответил он, и в его тоне не было ни вызова, ни стыда. — Вера, нам давно не двадцать лет. Наш брак не держится только на страсти или ежедневной близости. Мы партнёры, родители, люди, которые построили общее дело и прошли через слишком многое, чтобы перечеркнуть всё из-за одной части жизни.
— Из-за одной части? — повторила я, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулаки. — Ты называешь другую женщину и ребёнка одной частью жизни, которую можно спокойно пристроить сбоку?
— Я говорю, что человек сложнее одной роли, — объяснил Герман. Он сел, но тут же поднялся снова, словно не мог найти положение, в котором разговор перестал бы давить на него. — Мы с тобой создали семью, клинику, имя. Алиса не отнимает у тебя ничего из этого.
— Она уже отняла у меня мужа, — сказала я.
— Нет, — отрезал он и впервые повысил голос. Затем сразу взял себя в руки и продолжил тише: — Я здесь. Я не собирался бросать тебя, продавать дом или исчезать из жизни Дарьи. Я хотел найти решение, при котором никто не останется разрушен.
— И поэтому решил, что разрушенной останусь только я, но буду достаточно воспитанной, чтобы этого не показывать, — ответила я. — Очень рациональный план.
Герман сжал губы. Я видела, как ему хотелось обвинить меня в преувеличении, но он понимал, что очередное замечание о моих эмоциях только усилит ссору. Вместо этого он подошёл к кофемашине, нажал кнопку и несколько секунд стоял, слушая гул механизма.
— Мы с тобой давно живём иначе, чем в первые годы, — сказал он, не оборачиваясь. — У нас разные графики, разные интересы. Иногда мы неделями видимся только утром и ночью. Ты сама говорила, что клиника стала нашим вторым ребёнком.
— Я говорила это с нежностью, — ответила я. — Не предлагала зачать третьего на стороне.
Он повернулся, держа чашку, и посмотрел на меня с усталой укоризной. Этот взгляд особенно злил, потому что делал виноватой мою неспособность понять его взрослую сложность.
— После того, что произошло при рождении Дарьи, тема детей всегда была для нас запретной, — произнёс Герман осторожнее. — Я не мог сказать тебе, что желание не исчезло. Ты бы услышала только обвинение в своей неспособности родить.
— И потому решил, что гораздо милосерднее будет тайно забеременеть другую, — сказала я. — Поразительно, как легко ты называешь трусость заботой.
Чашка дрогнула в его руке, но Герман поставил её на стол, не расплескав кофе. Он молчал несколько секунд, и я увидела раздражение, которое он всё хуже скрывал.
— Я не собираюсь оправдываться за желание иметь ещё одного ребёнка, — произнёс он твёрдо. — Возможно, способ был неправильным. Возможно, я должен был поговорить с тобой раньше. Но само желание не делает меня виновным.
— Само желание нет, — согласилась я. — Виновным тебя делает выбор, который ты совершил, и ложь, которой покрывал его каждый день.
— Хорошо, — сказал Герман, коротко кивнув. — Я признаю, что лгал. Признаю, что должен был рассказать. Что ещё ты хочешь услышать?
Этот вопрос прозвучал так, будто он выполнил необходимый минимум и теперь ожидал, что разговор перейдёт к практической части. Я смотрела на него и пыталась найти в лице хотя бы тень раскаяния, но видела только усталость человека, которого заставили признать организационную ошибку.
— Я хочу услышать, что именно ты обещал Алисе, — произнесла я. — Не то, что она якобы неправильно поняла, а твои конкретные слова.
Герман отвёл взгляд к окну. За стеклом ветер шевелил ветви яблони, и капли дождя сбегали по стеклу, размывая отражение кухни. Несколько секунд он молчал, а затем пожал плечами.
— Я говорил, что не брошу её с ребёнком, — ответил он. — Что обеспечу жильём, помогу во время беременности и буду участвовать в жизни сына.
— Она ждёт, что ты разведёшься, — сказала я. — Сегодня в палате она уверяла, что наш брак давно закончился.
— Алиса молода и эмоциональна, — объяснил Герман с лёгким раздражением. — Она часто слышит не то, что я говорю, а то, что хочет услышать.
— Ты называл меня холодной женой, с которой живёшь ради клиники? — спросила я и увидела ответ раньше, чем он заговорил.
— Я говорил, что наши отношения изменились, — признал он. — Это правда. Мы давно не живём так, как раньше.
— Мы спали в одной постели, планировали отпуск и выбирали мебель, — напомнила я. — Как именно ты объяснял ей эти подробности изменившихся отношений?
— Я не обязан был отчитываться перед ней о каждом нашем ужине, — сказал Герман, и его голос снова стал жёстче. — Она знала, что я не свободен.
— Но верила, что скоро станешь, — уточнила я. — Иначе не спрашивала бы, когда вы будете жить вместе.
Он замолчал, и это молчание стало признанием. Я подошла к столу, взяла стакан воды, который он налил мне, и сделала несколько глотков, потому что во рту стало сухо. Вода казалась тёплой и безвкусной, но дала возможность не говорить несколько секунд.
— Ты обещал ей развод? — спросила я, ставя стакан обратно.
— Я не говорил, что подам заявление завтра, — ответил Герман. — Я сказал, что после рождения ребёнка нам придётся многое изменить.
— Нам? — переспросила я. — Ты обсуждал с любовницей изменения в моём браке и моей жизни, но не счёл нужным пригласить к разговору меня?
— Разговаривать с тобой до того, как стало понятно, что беременность сохранится, не имело смысла, — произнёс он с той же деловой логикой, которая уже звучала в клинике. — Я не хотел причинять тебе боль из-за ситуации, которая могла закончиться сама.
— Закончиться сама, — повторила я, глядя ему в глаза. — Ты говоришь о возможной потере ребёнка так, будто это решило бы проблему и позволило продолжить жить со мной.
Герман резко отвернулся. На этот раз мои слова действительно задели его, но я не почувствовала удовлетворения, потому что его боль снова относилась к сыну, а не к тому, что он сделал со мной.
— Не нужно превращать худший страх в обвинение, — сказал он глухо. — Я каждый день боялся, что с ребёнком что-то случится.
— А я каждый день не знала, что у моего мужа есть ребёнок, которого он боится потерять, — ответила я. — Видимо, это и есть тот взрослый союз, о котором ты говоришь.
Он провёл ладонью по лицу и опустился на стул. Я осталась стоять напротив, потому что не хотела находиться с ним на одном уровне, как во время семейного разговора, где оба участника имеют равное право на ошибки. Между нами не было равенства: Герман знал всё, а я только начинала собирать обломки собственной жизни.
— Были подарки? — спросила я. — Квартира, украшения, поездки?
— Были, — ответил он без особой охоты. — Я помогал ей, потому что она не могла позволить себе нормальные условия во время беременности.
— На какие деньги?
— На свои, — сказал Герман слишком быстро.
Я посмотрела на него, и он раздражённо выдохнул.
— Часть расходов проходила через клинику, потому что квартира оформлена как служебное жильё, — добавил он. — Это не преступление, Вера. Алиса руководит важным отделом, ей действительно нужно было жить ближе к работе.
— Беременной женщине, которой рекомендовали беречь себя, действительно жизненно необходимо жить ближе к работе, чтобы продолжать готовить юбилей, — произнесла я. — Удобная забота.
— Не начинай выискивать в каждом решении злой умысел, — попросил Герман, сжав переносицу. — Квартира пустовала, водитель всё равно находился в штате, обследования были частью программы. Никто не лишился денег из-за того, что я помог матери своего ребёнка.
— Кроме людей, которые считали эти деньги средствами клиники, а не твоим личным кошельком, — ответила я. — И кроме жены, которая не знала, почему у мужа внезапно стало так много вечерних встреч.
Он поднял на меня глаза, и в них впервые появилась усталость, похожая на настоящую. Однако даже она не смягчила его слов.
— Если бы я рассказал раньше, ты потребовала бы немедленно прекратить отношения и отказаться от ребёнка, — сказал Герман. — Я знал тебя достаточно хорошо, чтобы не ставить Алису под такой удар.
— Нет, — произнесла я, чувствуя, как в груди снова разрастается боль. — Ты знал, что я потребую права решать, останусь ли рядом с мужчиной, который хочет жить с двумя женщинами. Именно этого права ты меня и лишил.
Он молчал, а я вдруг вспомнила поездку в Петербург, которую Герман совершил осенью якобы ради конференции. Он присылал фотографии гостиничного номера, жаловался на дождь, звонил мне вечером и спрашивал, приняла ли я таблетки от давления. Теперь в памяти возникла Алиса, возможно, стоявшая рядом, пока он говорил со мной.
— Ты ездил с ней? — спросила я. — В Петербург, в Сочи, на тот закрытый форум весной?
Герман не стал отрицать. Он кивнул один раз, и этого было достаточно, чтобы прошлый год начал разворачиваться передо мной новой, невыносимой картиной.
— В Петербург и Сочи, — признал он. — На форум Алиса ездила по работе, там ничего не происходило.
— Какая тонкая граница, — сказала я. — На двух поездках вы были любовниками, на третьей всего лишь коллегами. Наверное, я должна оценить твою честность.
— Ты сама попросила отвечать, — напомнил он с раздражением. — Я отвечаю.
— Ты отвечаешь так, будто делаешь мне одолжение, — сказала я. — Будто признание четырнадцати месяцев лжи — жест великодушия.
Герман встал и прошёл к окну. Несколько минут назад он хотел закончить разговор до утра, теперь же казалось, что ночь может длиться бесконечно. Я чувствовала, как усталость превращается в болезненную ясность: каждый новый ответ отнимал у меня часть прошлого, но одновременно делал мужа всё более чужим.
— Чего ты хочешь теперь? — спросила я после паузы. — Не общих слов о том, что никто не должен быть разрушен. Конкретно. Как ты представлял нашу жизнь после рождения ребёнка?
Он обернулся медленно. В его взгляде появилось облегчение, словно мы наконец добрались до темы, ради которой он и приехал домой.
— Я хотел дождаться, пока состояние Алисы станет стабильным, а затем поговорить с тобой, — начал Герман. — Через несколько недель мы должны завершить сделку. После этого у клиники появятся деньги на новое отделение, ты получишь возможность развивать медицинское направление без постоянной борьбы за бюджет, а я смогу отойти от ежедневного управления.
— И заняться новой семьёй? — спросила я.
— Не новой семьёй, — возразил он. — Сыном.
— А Алиса в эту схему не входит?
— Она мать моего ребёнка, и я буду о ней заботиться, — ответил Герман. — Но это не означает, что я собираюсь жениться на ней или переезжать к ней.
Я несколько секунд смотрела на него, не понимая, как человек может произносить подобное без малейшего стыда. Возможно, Алиса знала правду, а возможно, лежала сейчас в палате, уверенная, что после рождения сына получит мужчину, ради которого согласилась быть тайной больше года.
— Ты собирался оставить её в отдельной квартире, приезжать к сыну и возвращаться домой ко мне, — произнесла я. — И считал, что это устроит всех.
— Не сразу, — уточнил Герман, будто проблема заключалась в сроках. — Нам потребовалось бы время, чтобы привыкнуть. Но да, я не видел необходимости разрушать наш брак.
— Ты уже его разрушил.
— Нет, — повторил он с раздражающей уверенностью. — Я нарушил верность. Это тяжело, больно и неправильно, но не всё в браке сводится к верности. Есть двадцать лет общей жизни, дочь, клиника, дом, взаимное уважение.
— Взаимное уважение закончилось в тот момент, когда ты решил, что можешь годами лгать мне во имя собственного удобства, — ответила я. — Или его вообще никогда не было, а я просто не замечала?
Герман сделал шаг ко мне, но остановился, увидев, как я напряглась. Он заговорил мягче, почти ласково, и эта интонация ранила сильнее грубости.
— Вера, посмотри на нас, — сказал он. — Мы не случайная пара, которая прожила вместе три года и обнаружила, что ошиблась. Мы построили всё, что у нас есть, вместе. Ты действительно готова отказаться от двадцати лет из-за того, что в моей жизни появилась другая женщина?
— Не я отказываюсь от двадцати лет, — произнесла я. — Это ты решил, что они дают тебе право на всё.
— Я не прошу тебя принимать Алису в доме, дружить с ней или воспитывать ребёнка, — продолжил Герман, словно не услышал меня. — Она будет жить отдельно. Я обеспечу её, буду видеть сына и выполнять обязанности отца. Твоя повседневная жизнь не изменится настолько, как тебе сейчас кажется.
Я рассмеялась, и на этот раз смех всё-таки прорвался наружу. Он был тихим, неровным и совсем не весёлым, но Герман посмотрел на меня с тревогой, будто боялся, что я действительно теряю контроль.
— Моя повседневная жизнь уже изменилась, — сказала я, вытирая выступившие слёзы ладонью. — Я больше не могу смотреть на тебя и не видеть её. Не могу думать о твоих поездках, звонках, задержках и не спрашивать, где ты был на самом деле. Не могу лечь с тобой в постель, не представляя, как ты возвращался ко мне после неё.
— Сейчас ты говоришь из боли, — произнёс он осторожно.
— А ты говоришь из удобства, — ответила я. — Поэтому моя боль кажется тебе временной, а твой план — вечным.
Он снова сел, на этот раз тяжело, и несколько секунд смотрел на свои руки. Обручальное кольцо оставалось на его пальце. Мне захотелось спросить, снимал ли он его рядом с Алисой, но я не стала: ответ уже не мог сделать эту ночь хуже или лучше.
— Есть ещё одна причина, по которой нельзя принимать решения сейчас, — сказал Герман после паузы. — Сделка с «Медика Нова».
Название прозвучало в нашей кухне почти неприлично. После измены, ребёнка, лжи и тайных поездок он перешёл к будущим покупателям так спокойно, будто именно ради этого разговора терпел мои вопросы.
— Я слушаю, — произнесла я, складывая руки на груди. — Объясни, сколько стоит моё молчание.
— Не драматизируй, — попросил он, но сразу продолжил, заметив мой взгляд. — Они вкладывают значительную сумму при условии, что ты остаёшься медицинским руководителем минимум на три года. Твоё имя, опыт и репутация — основа оценки клиники. Если сейчас начнётся развод, публичный скандал или ты заявишь об уходе, покупатели могут снизить предложение или вообще отказаться.
— Значит, ты скрывал ребёнка не только ради его безопасности, — сказала я. — Ты ждал, пока я подпишу нужные бумаги.
— Я ждал подходящего момента, — поправил Герман. — Сделка важна не только мне. Благодаря ей мы откроем отделение для сложных новорождённых, которое ты сама требовала много лет. Сотрудники получат новые возможности, пациенты — помощь, которой сейчас в городе почти нет.
Он говорил уверенно и правильно. Именно таким голосом Герман обычно убеждал меня потерпеть ещё немного, согласиться на неприятный компромисс или отказаться от конфликта ради клиники. Раньше я верила, что мы оба жертвуем личным во имя общего дела. Теперь оказалось, что жертвовала в основном я.
— И сколько месяцев я должна изображать счастливую жену? — спросила я. — До сделки, после сделки, до рождения ребёнка или до тех пор, пока Алиса окончательно не устанет ждать?
— Несколько месяцев, — ответил Герман. — Пока всё не стабилизируется. Мы спокойно завершим сделку, Алиса родит, ты придёшь в себя, а затем примем решение без давления и публичной грязи.
— Мы? — переспросила я. — Ты уже принял все решения один. Мне оставил только возможность согласиться позднее.
— Я пытаюсь сохранить для тебя всё, что важно, — сказал он, вставая. — Дом останется тебе, даже если мы решим жить отдельно. Твоя работа и положение не изменятся. Дарья продолжит учёбу, ей не придётся выбирать между родителями. Алиса не станет появляться здесь и вмешиваться в твою жизнь. Ребёнок будет жить с ней.
Он перечислял это как условия щедрого соглашения, и каждое новое обещание делало происходящее отвратительнее. Дом, работа, обучение дочери, отдельная квартира для любовницы — Герман распределял имущество и людей, не спрашивая ни одного из них.
— Ты предлагаешь мне собственный дом как компенсацию за мужа, — произнесла я, не сводя с него глаз. — Работу, которую я создавала двадцать лет, как подарок за молчание. Учёбу нашей дочери как награду за то, что я не разрушу твою репутацию.
— Я ничего не покупаю, — возразил он. — Я объясняю, что у тебя нет причин бросать всё и превращать жизнь в войну.
— У меня есть причина, — сказала я. — Я больше не хочу быть твоей женой.
Эти слова прозвучали впервые. Я не готовила их и не знала, окончательное ли это решение, но, произнеся, почувствовала не только боль, но и странное облегчение. Герман замер, и на его лице наконец появилось выражение, которого я ждала всю ночь: настоящий страх.
— Не говори того, о чём пожалеешь утром, — произнёс он тихо. — Ты устала, потрясена и сейчас видишь только худшее.
— Худшее лежит в палате на двадцать девятой неделе беременности, — ответила я. — И называет моего мужа своим мужчиной.
— Она не называла меня так при тебе, — заметил Герман, и я не поверила, что он действительно решил спорить с формулировкой.