- -
- 100%
- +
— Павел, двадцать лет — серьёзная дата, — обратился к нему Андрей. — Когда вы смотрите на свадебную фотографию, вам верится, что прошло столько времени?
— Иногда мне кажется, что прошло несколько жизней, — ответил Павел с мягким смехом. — Мы были совсем молодыми, не знали, как строить семью, спорили из-за мелочей и верили, что одной любви достаточно для всего.
Он говорил по написанному мной сценарию, но не смотрел на суфлёр. Павел всегда прекрасно запоминал тексты, особенно если знал, что произносить их придётся перед большой аудиторией.
— Потом родилась Лиза, появились первые серьёзные трудности, работа, усталость и страх не справиться, — продолжал он, поворачиваясь ко мне. — Но рядом была женщина, которая никогда не позволяла мне выбирать самый лёгкий ответ.
Зрители тихо зааплодировали. Павел улыбнулся мне так тепло, что на секунду я увидела не мужчину из малой гримёрной, а человека, с которым прожила половину взрослой жизни.
Именно это было самым страшным. Предатель не исчезал и не превращался в незнакомца, потому что сидящий рядом мужчина одновременно оставался отцом моих детей, человеком, который держал меня за руку в роддоме, варил кофе по утрам и знал, какую музыку я включаю, когда не могу работать.
— Что помогло вам сохранить доверие? — спросил Андрей. — За двадцать лет наверняка случались кризисы, когда проще было разойтись, чем продолжать искать общий язык.
Павел сделал рассчитанную паузу. Затем посмотрел прямо в камеру, и выражение его лица стало серьёзным.
— Секрет в том, что мы продолжали выбирать друг друга каждый день, — произнёс он моими словами. — Не один раз перед алтарём, не только в счастливые моменты, а снова и снова, когда уставали, обижались, не понимали друг друга и сомневались.
На экране показали фотографию из Петербурга. Мы стояли спиной к объективу и держались за руки, а зрители вновь зааплодировали, увидев точно рассчитанный символ близости.
— Любовь нельзя удержать обещаниями, страхом, привычкой или общей фамилией, — продолжал Павел, и его голос стал ниже. — Она остаётся живой только там, где двое продолжают выбирать друг друга, не отнимая у другого свободу отказаться.
Он всё-таки не заменил мою формулировку. Павел произнёс её идеально, с правильными паузами и нужным выражением глаз, а я сидела рядом и думала о том, что меньше часа назад он объяснял любовнице, почему моя свобода отказаться не имеет никакого значения.
Аплодисменты стали громче. Кто-то в первом ряду вытер слезу, а Андрей повернулся ко мне с улыбкой.
— Ирина, вы слышали эту речь раньше или Павел решил сделать вам сюрприз?
— Отдельные мысли мне знакомы, — ответила я и почувствовала, как пальцы мужа вновь сжались вокруг моей руки. — Но сегодня они действительно прозвучали по-новому.
Павел повернулся ко мне. Для зрителей этот взгляд должен был казаться влюблённым, однако я видела предупреждение.
— Яна, вы работаете рядом с этой семьёй уже несколько лет, — продолжил ведущий, переводя разговор к следующему участнику. — Насколько трудно соответствовать такой высокой планке?
Яна улыбнулась, сложив руки на коленях. В студийном свете она выглядела почти беззащитной, и только я знала, что семь месяцев она живёт в квартире, которую считает будущим домом с моим мужем.
— Рядом с Ириной и Павлом трудно не верить в зрелую любовь, — сказала она, обращаясь сначала к ведущему, а затем к камере. — Их брак для меня всегда был образцом, потому что они не изображают идеальных людей, а умеют оставаться командой даже в сложные периоды.
Она сделала паузу перед словом «образец» именно так, как я просила. На экране появилась свадебная фотография, а зрители снова зааплодировали.
— Я многому научилась у Ирины, — продолжила Яна, теперь глядя прямо на меня. — Она умеет слышать то, что человек ещё не способен сформулировать, и помогает каждому рядом с ней стать лучше.
Я не знала, насколько искренне она это говорила. Возможно, Яна действительно уважала меня и одновременно спала с моим мужем, потому что люди редко укладываются в простые роли, которые мы назначаем им ради собственного удобства.
— Спасибо, — произнесла я, не отводя взгляда. — Надеюсь, ты запомнишь не только то, как помогать другим формулировать чувства, но и то, что однажды придётся отвечать за собственные.
Улыбка Яны дрогнула. Андрей, не понимая скрытого смысла, рассмеялся и заметил, что это звучит как хорошее наставление молодому специалисту.
Павел накрыл мою руку второй ладонью. Для зрителей жест становился ещё нежнее, но ноготь большого пальца впился мне в кожу.
— Ирина, теперь ваше слово, — объявил ведущий. — Что вы хотели бы сказать человеку, с которым прожили двадцать лет?
Передо мной загорелся красный огонёк камеры. Я видела лица зрителей, ожидающих красивого признания, Яну, которая перестала улыбаться, и Павла, уверенного, что я не посмею разрушить то, что мы строили столько лет.
Он ошибался не в том, что считал меня разумной. Я действительно понимала стоимость рекламных контрактов, репутации, работы сотрудников и будущей книги лучше, чем любой человек в этой студии.
Павел ошибся, решив, что разум всегда заставляет женщину терпеть. Иногда разум всего лишь помогает выбрать место, где правда прозвучит так громко, что её уже невозможно будет запереть в семейной спальне.
— Павел прав, — начала я и почувствовала, как он немного расслабился. — Счастливый брак невозможен без честности, а любовь остаётся живой только там, где люди продолжают выбирать друг друга свободно.
Андрей согласно кивнул. В первом ряду пожилая женщина улыбнулась мне, заранее готовясь услышать слова благодарности мужу.
— Поэтому сегодня я тоже хочу сделать честный выбор, — продолжила я, глядя в центральную камеру. — Несколько минут назад я узнала, что больше года мой муж состоит в отношениях с нашей соведущей Яной Мироновой.
В студии стало настолько тихо, что я услышала собственное дыхание. Павел перестал сжимать мою руку, но не отпустил её, словно ещё надеялся удержать меня физически, если уже не мог остановить словами.
Андрей повернулся к режиссёрской стойке. В наушнике ему что-то быстро говорили, но он не успел произнести ни одной фразы.
— Я также хочу сообщить ещё одну вещь, — сказала я, понимая, что времени остаётся совсем мало. — Все восемь книг о любви, доверии и семейных ценностях, изданные под именем Павла Ракитина, написала я.
— Ира, прекрати, — прошептал Павел, больше не заботясь о том, услышит ли его микрофон. — Ты не понимаешь, что делаешь.
— Я очень хорошо понимаю, — ответила я и впервые за весь вечер посмотрела прямо на него. — Именно поэтому говорю сейчас.
На экране за нами исчезла свадебная фотография. Вместо неё появилась заставка программы, музыка резко стала громче, а голос ведущего сообщил о техническом перерыве.
Основная камера погасла. Однако в зале несколько человек уже держали телефоны, и девушка во втором ряду продолжала снимать, несмотря на требование администратора убрать устройство.
Павел встал первым. Он сорвал с лацкана микрофон, бросил его на кресло и повернулся ко мне с лицом, которого не видела публика.
— В гримёрную, — сказал он тихо, но так резко, что Андрей отступил в сторону. — Немедленно.
— Павел, сейчас не время, — вмешался ведущий, снимая наушник. — У нас прямой эфир, нужно решить, что делать дальше.
— Дальше ничего не будет, — отрезал мой муж. — Ставьте повтор старого выпуска и уберите зрителей из студии.
Сергей подбежал к нам, одновременно споря с кем-то по гарнитуре. Вокруг началось движение: администраторы просили людей выключить телефоны, операторы отходили от камер, а Яна всё ещё сидела в кресле, будто не могла заставить себя подняться.
— Ролик уже уходит в сеть, — сообщил Сергей, закрывая рукой микрофон гарнитуры. — Кто-то ведёт прямую трансляцию из зала. Мы не успеем это остановить.
Павел посмотрел на него так, словно тот лично организовал утечку. Затем схватил меня за локоть и повёл за кулисы, не обращая внимания на сотрудников.
Я освободила руку ещё в коридоре. Он остановился, но не попытался схватить меня снова, потому что вокруг находилось слишком много свидетелей.
В большой гримёрной уже собрались продюсер, юрист компании, руководитель рекламного отдела и несколько редакторов. Яна вошла последней и остановилась у двери, прижимая ладони к животу.
— Все лишние выйдите, — приказал Павел, закрывая дверь. — Остаются Ирина, Яна, Марина и Олег.
Редакторы и ассистенты быстро покинули комнату. Никто не посмотрел на меня, но я чувствовала их внимание даже после того, как дверь закрылась.
— Ты представляешь, что сейчас произошло? — спросил Павел, поворачиваясь ко мне. — У нас три миллиона обязательств только по сегодняшнему эфиру, рекламная интеграция, партнёры в зале и договор с издательством.
Он не спросил, как давно я стояла за дверью. Не попытался объяснить услышанное, не попросил прощения и даже не произнёс моего имени так, как называл меня дома.
Первым его чувством оказался не страх потерять жену. Павел боялся потерять проект.
— Я представляю, что произошло, — ответила я, снимая с одежды микрофон. — Ты больше года спишь с Яной, поселил её в квартире, купленной на деньги нашей компании, и собирался объявить мне об этом после выхода новой книги.
— Не сейчас, — процедил Павел, бросив быстрый взгляд на юриста. — Мы обсудим личные вопросы дома.
— Это перестало быть только личным, когда ты построил на нашем браке бизнес, — сказала я и положила микрофон на стол. — Ты каждый день продавал людям образ верного мужа, пока ехал после съёмок к любовнице.
— Не произноси это слово таким тоном, будто тебе пятнадцать лет, — оборвал меня Павел. — У взрослых отношений бывают сложные периоды, и мы давно жили скорее как партнёры, чем как супруги.
— Я об этом не знала, — ответила я, и юрист Марина опустила взгляд. — Видимо, партнёрство у нас тоже было односторонним.
Яна двинулась к двери. Лицо у неё побледнело, и прежняя уверенность исчезла.
— Я уйду, — сказала она, берясь за ручку. — Вам нужно поговорить без меня.
— Останься, — приказал Павел, даже не оборачиваясь. — Ты участник ситуации и должна понимать, что от тебя сейчас потребуется.
Яна медленно убрала руку от двери. В этот момент я впервые увидела, что с ней он разговаривает почти так же, как со мной, только она ещё принимала его командный тон за признак силы.
— Что потребуется от неё? — спросила я. — Ещё раз назвать наш брак образцом, только уже на другой площадке?
— От всех потребуется перестать действовать эмоционально, — ответил Павел и повернулся к продюсеру. — Олег, связывайся с площадками и требуй удаления роликов. Марина, готовь заявление о семейном кризисе и недопустимости травли. Никаких подтверждений романа до общего решения.
— Ролики уже копируют, — осторожно заметил Олег. — Даже если оригинал удалят, через час будут десятки перезаливов.
— Тогда нужно изменить повестку, а не бегать за каждой копией, — сказал Павел. — Мы покажем, что Ирина пережила острый эмоциональный срыв из-за сложностей в семье.
Я посмотрела на него и почувствовала, как внутри окончательно исчезает растерянность. Он не просто не собирался признавать свою вину, а уже готовил версию, в которой моё разоблачение станет симптомом болезни.
— Ты назовёшь меня неадекватной? — спросила я. — Это и есть правильная версия для прессы, которую я должна была написать сама?
Павел впервые замолчал. Он понял, что я слышала разговор целиком, но даже это не заставило его изменить тон.
— Я не называл тебя неадекватной, — произнёс он после паузы. — Ты находилась в состоянии шока и совершила действие, которое навредит тебе не меньше, чем мне.
— Какая забота, — сказала я, убирая сценарий в сумку. — Даже изменяя мне, ты беспокоишься, чтобы последствия не оказались слишком тяжёлыми.
— Ирина, прекрати этот театр, — потребовал он. — Ты уже получила свою сцену.
Слово «театр» прозвучало особенно нелепо в гримёрной, где каждая деталь нашей семейной жизни годами превращалась в декорацию. Я посмотрела на зеркало, вокруг которого горели лампы, и увидела нас всех: Павла в центре, Яну возле двери, сотрудников, ожидающих его решений, и себя, всё ещё одетую для празднования счастливого брака.
— Сейчас ты поедешь домой, — продолжил Павел, заметив, что я молчу. — Завтра успокоишься, и мы решим, как это исправить.
Он говорил так уверенно, будто мой отъезд, завтрашнее настроение и дальнейшие действия уже были включены в утверждённый сценарий. Возможно, раньше этого хватило бы, чтобы я действительно села в машину, приехала домой и стала ждать, когда муж найдёт время объяснить мне мою собственную жизнь.
— Нет, — ответила я, застёгивая сумку. — Ты останешься здесь и будешь спасать свои контракты. Я поеду домой, потому что сама решила уехать.
— Не играй словами, — раздражённо сказал Павел. — Сейчас не время доказывать независимость.
— Для тебя подходящего времени никогда не будет, — заметила я и направилась к двери. — Сначала юбилейный эфир, потом книга, потом рекламные обязательства, потом выпускной Матвея. Ты всегда найдёшь причину, почему моя жизнь должна подождать.
Павел шагнул следом. Яна отступила, освобождая проход, но смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать.
— Ирина, — тихо начала она. — Я правда думала, что вы всё знаете.
— Не сейчас, — перебила я, повторяя слова Павла. — Когда-нибудь тебе придётся понять, почему ты так охотно поверила в удобную ложь. Но сегодня у меня нет сил помогать тебе формулировать ответ.
Она опустила глаза. Павел хотел остановить меня ещё раз, но юрист Марина уже говорила ему, что необходимо срочно согласовать заявление, и его внимание переключилось.
Я вышла из гримёрной одна. В коридоре сотрудники делали вид, что заняты телефонами, кабелями и декорациями, хотя новости уже разлетались быстрее, чем кто-либо успевал их удалять.
Полина стояла у стены и плакала. Увидев меня, она быстро вытерла лицо и попыталась заговорить, но я лишь попросила вызвать машину к служебному входу.
— Я могу поехать с вами, — предложила она. — Или позвать Лизу, она сейчас в офисе и уже знает.
— Не нужно никого звать, — ответила я. — Просто убедитесь, что Матвею не звонят журналисты. Его номер есть в старых документах проекта.
Полина кивнула и сразу начала кому-то писать. Даже в этот момент я продолжала думать о детях, утечках, чужих ошибках и последствиях для команды, а Павел, вероятно, уже составлял план, как использовать именно эту мою ответственность против меня.
У служебного выхода шёл дождь. Я не заметила его раньше, потому что приехала в студию днём, когда небо было светлым и чистым, а теперь асфальт блестел под фонарями, и вода стекала с крыши тяжёлыми струями.
Машина подъехала через несколько минут. Водитель узнал меня, посмотрел в зеркало, затем быстро отвёл взгляд, потому что ролик уже появился в новостных каналах.
— На Сосновую улицу, — сказала я, садясь на заднее сиденье. — И, пожалуйста, без радио.
Он молча выключил звук. Телефон в моей сумке вибрировал почти непрерывно, но я не доставала его, пока студия не исчезла за поворотом.
На экране было сорок семь пропущенных вызовов. Звонили Лиза, редакторы, издательство, несколько журналистов, моя сестра и три неизвестных номера.
От Павла не было ни одного звонка. Он прислал только короткое сообщение: «Ничего больше не публикуй. Завтра в десять встречаемся с юристами».
Я прочитала его дважды. Даже после прямого эфира, разоблачения и двадцати лет брака он не спрашивал, где я и добралась ли домой, а назначал встречу, словно я оставалась сотрудницей, нарушившей рабочую дисциплину.
Следом пришло сообщение от Яны. Она написала: «Мне очень жаль. Он говорил, что вы давно живёте отдельно и всё решили».
Я не ответила. В тот момент мне не хотелось выяснять, сколько именно лжи Павел распределил между нами, потому что любая новая подробность ничего не меняла в главном.
Он был уверен, что я останусь. Уверен настолько, что обсуждал с любовницей не возможность моего ухода, а форму, в которой я помогу им пережить скандал.
Дорога домой заняла почти час. Дождь усиливался, вода расплывалась по стеклу, превращая город в пятна света, и я впервые позволила себе закрыть глаза.
Передо мной возник Павел в день нашей свадьбы. Он держал меня за обе руки и обещал, что никогда не позволит работе стать важнее семьи, потому что видел, как карьера разрушила брак его родителей.
Потом вспомнилась ночь после рождения Лизы. Я не могла встать, ребёнок плакал, а Павел ходил по палате с дочерью на руках и шептал, что теперь у него есть две самые важные женщины в мире.
Были поездки, болезни, ссоры, примирения, рождение Матвея, первый кредит, страх потерять дом и тот вечер, когда Павел вернулся после дебютного эфира и сказал, что без меня не произнёс бы ни одной правильной фразы.
Все эти моменты оставались настоящими. Измена не стирала их, но заставляла заново оценить, где закончилась любовь и началась уверенность Павла, что однажды заслуженное право на меня уже невозможно потерять.
Когда машина остановилась возле дома, в окнах второго этажа горел свет. Матвей должен был вернуться с тренировки только через час, но его рюкзак лежал в прихожей, а мокрые кроссовки стояли возле двери.
Я сняла туфли, повесила плащ и услышала шаги на лестнице. Сын спустился быстро, однако остановился на середине, словно не понимал, можно ли подойти ко мне.
В шестнадцать лет он почти сравнялся ростом с отцом. Тёмные волосы были растрёпаны, на нём оставалась школьная толстовка, а телефон он сжимал так крепко, что побелели пальцы.
— Мам, — сказал Матвей и посмотрел мне в лицо. — Это правда?
Я не стала спрашивать, что именно он имеет в виду. За последний час ему могли прислать десятки версий, нарезок и комментариев.
— Да, — ответила я, проходя в гостиную. — У отца отношения с Яной. Я узнала об этом сегодня перед эфиром.
Матвей пошёл за мной. На журнальном столике стояла нетронутая тарелка с бутербродами, а телевизор был выключен, хотя пульт лежал рядом.
— Почему ты сказала это там? — спросил он, и в его голосе прозвучала злость. — Ты не могла поговорить с ним дома? Теперь все в школе знают, мне уже человек двадцать написали.
Я села на диван и положила сумку рядом. Хотелось обнять сына, объяснить, что мне тоже страшно, и попросить его хотя бы сегодня не требовать от меня правильных решений, но он не был обязан становиться взрослым только потому, что его родители разрушили привычный мир.
— Я могла поговорить дома, — признала я. — И, возможно, должна была сначала подумать о том, как это ударит по тебе и Лизе. Я не успела этого сделать, и за эту часть решения отвечаю я.
Матвей смотрел настороженно. Вероятно, он ожидал, что я начну оправдываться болью или обвиню во всём отца.
— Но я не буду говорить, что самой проблемы нет только потому, что правда прозвучала неудобно, — продолжила я. — Твой отец больше года обманывал меня, тебя, Лизу и людей, которым рассказывал о честности. Я узнала об этом за несколько минут до эфира и решила больше не поддерживать ложь.
— А книги? — спросил сын после паузы. — Ты правда их писала?
— Да, — ответила я. — Отец давал идеи, рассказывал случаи из практики и утверждал итоговый текст, но сами книги писала я.
Матвей медленно сел в кресло напротив. Он провёл ладонью по волосам и посмотрел в сторону, пытаясь вместить в привычный образ отца ещё одну ложь.
— Почему тогда на них его имя? — спросил он. — Почему ты столько лет молчала?
Этот вопрос оказался тяжелее предыдущего. Ответ не помещался в красивую фразу о жертвенности, любви или семейном партнёрстве, потому что в нём было слишком много моих собственных решений.
— Сначала мы думали, что одна фамилия поможет проекту, — объяснила я. — Отец был психологом, выступал перед людьми, и издательство считало, что его имя будет продаваться лучше. Потом первая книга стала успешной, появилась вторая, третья, и каждый раз казалось, что уже поздно всё менять.
— Но ты могла потребовать, — тихо сказал Матвей. — Ты же не боялась папу.
— Я не боялась его, — согласилась я. — Я боялась разрушить то, что мы строили вместе. Это не одно и то же, хотя сегодня я уже не уверена, что разница была такой большой.
Сын опустил голову. Телефон снова завибрировал в его руке, и он сразу отключил звук.
— Папа написал, что ты сейчас не в порядке, — сообщил Матвей. — Он сказал не верить всему, что появляется в интернете, и что завтра вы дадите нормальное объяснение.
Я почувствовала усталость настолько сильную, что на секунду захотелось лечь прямо на диван и закрыть глаза. Павел уже начал работать с детьми, хотя ещё недавно требовал обсуждать всё дома.
— Я не собираюсь давать объяснение, которое сделает его измену недоразумением, — сказала я. — Но я также не буду заставлять тебя выбирать между нами. Ты имеешь право любить отца, злиться на меня и не отвечать одноклассникам.
— Я не знаю, что им говорить, — признался Матвей. — Они спрашивают, спал ли отец с Яной прямо в студии, правда ли ты сошла с ума и зачем ты написала ему книги, если теперь называешь это обманом.
— Ничего не говори, — посоветовала я. — Ты не пресс-секретарь нашей семьи и не обязан объяснять чужие поступки.
Матвей впервые посмотрел на меня не с раздражением, а с растерянностью. Он всё ещё был ребёнком, несмотря на рост, серьёзное лицо и привычку отвечать односложно.
— Ты разведёшься с ним? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила я. — Сегодня я узнала правду. Всё остальное буду решать позже, но делать вид, что ничего не произошло, я не стану.
Сын кивнул, хотя этот ответ его не успокоил. Затем поднялся, постоял несколько секунд возле кресла и всё-таки подошёл ко мне.
Он не обнял меня полностью, а лишь неловко коснулся плечом, как делал последние пару лет, когда уже считал себя слишком взрослым для детских проявлений нежности. Я прижала ладонь к его спине и почувствовала, как он напряжён.
— Я злюсь на тебя, — сказал Матвей, не отстраняясь. — Но на него тоже.
— Имеешь право, — ответила я. — Сегодня тебе не нужно никого защищать.
Он ушёл наверх, а я осталась в гостиной. В доме было тихо, только дождь стучал по окнам и телефон продолжал напоминать о мире, который уже обсуждал нашу семью.
Я наконец открыла новостную ленту. Ролик из студии набрал несколько сотен тысяч просмотров, а короткая фраза «мой муж состоит в отношениях с нашей соведущей» разлеталась по каналам отдельно от всего остального.
Одни комментаторы писали, что я смелая женщина. Другие обвиняли меня в том, что я разрушила карьеру мужа из-за личной обиды, а третьи требовали доказательств авторства и называли признание о книгах попыткой воспользоваться скандалом.
Я не стала читать дальше. Чужая ярость и поддержка одинаково плохо проникали сквозь усталость.
Пришло сообщение от Лизы: «Мам, я не могу сейчас говорить. В офисе кошмар. Папа сказал, что завтра всё объяснит».
Я ответила, что люблю её и не требую немедленно занимать чью-либо сторону. Затем положила телефон на стол, но экран снова загорелся почти сразу.
На официальной странице Павла появилось заявление.
Фотография была выбрана безупречно. Мы стояли рядом на летней веранде, он держал меня за плечи, а я смеялась, повернувшись к нему.
Под снимком был опубликован короткий текст:
«Моя жена переживает тяжёлый эмоциональный кризис. Я прошу не травить женщину, которую люблю, и дать нашей семье возможность справиться с этим испытанием. За двадцать лет вместе мы переживали сложные периоды и всегда находили силы услышать друг друга. Сейчас нам особенно необходимы тишина, уважение и право не превращать личную боль в общественный приговор».
Я прочитала заявление один раз, затем вернулась к началу. Слова были слишком знакомыми, даже порядок фраз казался почти родным.
Четыре года назад один из приглашённых экспертов нашей программы попал в скандал после публичной ссоры с женой. Тогда Павел попросил меня срочно подготовить нейтральный шаблон, который не признавал бы вину, выражал заботу о пострадавшей женщине и одновременно представлял её эмоционально нестабильной.
Я нашла старый файл в личной почте. Название сохранилось: «Антикризисное заявление — семейный конфликт».
Павел заменил несколько слов и поставил под текстом своё имя. Даже защищаясь от обвинения в том, что годами присваивал мои тексты, он снова не смог заговорить самостоятельно.
Я смотрела на экран телефона и впервые за весь вечер почувствовала не боль, а почти беззвучный смех. Он поднимался изнутри, смешивался с усталостью и превращался во что-то холодное, от чего мне стало легче дышать.
Мой муж был уверен, что завтра я успокоюсь и помогу ему всё исправить. Он ещё не понял, что сегодня лишился не только верной жены.