Камчатские лоси. Длинными Камчатскими тропами

И, Ивнат думал, как этот их же круглый как шар живот им не мешает с их женами и с нашими ачайваямскими чукчанками-то и спать-то по ночам, наверное, как рыбы, только бочком, если еще, что и могут по их особой мужской-то части они…

Да, и чукчанки нынешние ачайваямские были ведь не промах. Покуда муж на тракторе в Усть Пахачи ездит, они такие падкие до водочки, приглашали, а то и сами, как и сама красная рыба в их реку шли на её запах, а затем… так вот Ивнат, будучи молодым, не у одной из них и ночевал-то, но стеснялся спросить и, почему же они предпочитают их пришлым и еще славянам. Может это даже впитано их кровью и повелось с тех далеких времен, когда хозяин оленеводческого звена, искал способ обновить кровь не только многочисленного своего оленьего стада, но и обновить кровь рода своих пастухов, чтобы было побольше здоровых наследников и поэтому, любому гостю на ночь в полог подкладывал или свою юную неискушенную жизнью дочь, или своих многочисленных на выбор юных племянниц, а то даже и жену свою, если та могла еще у него рожать, а сам хозяин был стар или немощный из-за этих северных здешних реалий и от самого камчатского времени, которое было неумолимо ко всем к ним. Но умудренный опытом, он понимал, что только сыновья и только его дочери способны держать и содержать весь этот трех или пятитысячный табун оленей и сегодня, и завтра, и больше думая об их завтра он так мудро поступал, не позволяя своей красной крови вырождаться в его малом коллективе. И, всё это для того, чтобы то новое поколение оленеводов было максимально здоровым, было бы именно здесь в далеком Ачайваяме и еще где-то. Это для того, лишь бы род их оленный каждодневно процветал и далеко отсюда на всю Камчатку, а может и до самого Анадыря и даже далее чтобы он ширился.

И поэтому, впитав буквально с молоком своей матери своей и той особой, и древней генетической памятью эти древние их ачайваямские нравы и обычаи Ивнат естественно не считал свои первые опыты с женщинами здесь в родном ему Ачайваяме изменой ей, его любимой, его прекрасной и его такой трепетной. Он, как и все его ровесники это воспринимал как ту первую пробу и как ту его тренировку перед его длинным жизненным забегом и, как учебу перед настоящим на долгие годы его счастливым браком.

– Не мог знать и понять этого всего сам Ивнат.

– Он хотел, чтобы и он, и его любила всегда одна девушка. Он хотел и писал ей в своих письмах, что её никому не отдаст и ни с кем, и никогда её не разделит… Может это было от того, что он так рано еще в детстве читал у Толстого в «Ане Карениной» об их настоящей и преданной любви, а может это было от его верной и преданной своему мужу бабушки, которая после того, как её муж утонул в быстрых весенних водах реки Апуки, уже ни с кем так и не сошлась, оставшись на всю жизнь ему и верной, и по-настоящему преданной, только в дни особые посещая ту здешнюю гору шаманку, где прах его соединился где-то на небесах здешних с теми всеми их соплеменниками, когда их божество, когда их божественный черный ворон Кутх кого абсолютно молодым, а кого и немощным стариком забирали на свои безмерные небеса, чтобы оставить только очередную зарубку о них в памяти нашей земной. Так никого в своей долгой жизни больше и не полюбила она. А прожила она по здешним меркам довольно таки не мало – почти восемьдесят два долгих только её года.

И, вот перед его глазами стоял пример верности и преданности его бабушки Ивтагиной Пелагеи Ивнатовны, и он понимал, что не сможет жить, что он не сможет существовать, когда будет знать, что его любимая и его единственная жена, что его так им любимая, ему не верная, что его же она теперь и предала.

И, теперь после смерти, его любимой он ненавидел и этого ачайваямского ловеласа участкового доктора, который при живой-то жене умудрялся в один день спать одновременно с обеими ими. С одной из них утром и дома, а с другой под вечер или даже в обед там на его работе.

А что же наша жизнь?

Сегодня Александру Володину, пересекшему с Петропавловска-Камчатского до Москвы все восемь часовых поясов почему-то не спалось в купе его скорого номер 29 поезда и, казалось ему, что жизнь вокруг него течет как бы отдельно, как и текут отдельно все те далекие отсюда камчатские ручьи и реки. Как бы и на одной Земле он находится, а вот в разных её местах за такой короткий промежуток времени, о котором древний человек и помыслить не мог, чтобы с такой скоростью путешествовать и ему бы перемещаться в Пространстве и в самом земном Времени, и еще всем том космическом Времени, которое позволяет нам и мыслить, и нам же радоваться, и одновременно нам же разочаровываться и даже нам же огорчаться от всего того, что мы узнавали или будем знать даже завтра.

Так вот и он сейчас в этот отпуск перемещается он довольно быстро в земном пространстве, а там за бортом и в Магадане, и в Якутске, и в Норильске, и в Воркуте еще и в Вологде, да и самой в Москве идет земная бурная и насыщенная от него независимая жизнь и вновь абсолютно не зависимо от его здешнего существования и, он, как бы был теперь в двух разных мирах. В одном собственном внутреннем и одновременно в другом внешнем так бы отделенном от него, за которым он мог только что, как бы наблюдать, пользуясь своим зрением, пользуясь своими другими чувствами и, даже глубоко интуитивно понимал да и осознавал он, что там за стеклом его скорого поезда, или за округлым чуть вспотевшим иллюминатором его самолета, которым от как несколько часов назад прилетел с Камчатки идет и кипит истинная земная жизнь, но ни повлиять, ни тем более изменить её течение он никак не властен, как и не властен повлиять он на движение тех миллионов или миллиардов звезд и даже всех тех трех миллиардов таких далеких от него галактик, которые он часто видел на небосклоне, внимательно с помощью телескопа, который не так давно и купил в Москве, всматриваясь в космические необъятные дали и понимая, что сегодня он видит всё то, что может быть было и миллион, и два, а то и миллиард лет назад, как бы назад, он теперь видит саму нашу историю, так как знал, что наша Вселенная как минимум имеет возраст 11 или даже 13, 7 миллиардов лет…. И тот яркий свет, раз сам выйдя со звезды, путешествует по тем Космическим далям, чтобы когда-то отразиться в нашем сознании, зарождая и все наши новые мысли, и рождая наши новые чувства, и важно, и существенно, что тот-то лучик отстоит от нашего сегодня на такое большое Время, на такое большущее расстояние, что понять его теперь или ощутить его, ох как трудно, а многим ведь и это всё ведь недоступно…

– И, стой ли точки вышел этот лучик, которую я вижу на небосклоне, а может он был искривлен, а может он был сфокусирован какой-то черной дырой и всё что меня окружает это настоящий мираж?

Он теперь явственно понимал, что сам человек и есть та окружающая его Великая и невероятно безмерная Вселенная, которую он сам в себе же и отражает, сам себе с годами и приобретаемым земным опытом и он её строит, сам для себя воздвигает и, зачастую от своего не понимания её и законов её развития страдает и болеет он, да зачастую и легко губит себя поддавшись на все эти земные золотые, а у некоторых и бриллиантовые цацки, предпочитая их простому нашему человеческому общению и пониманию, когда сама жизнь человека рядом с тобою является тем неоценимым и не оцененном нами бриллиантом, которому и настоящей цены-то нет….

И он думал, и он теперь едучи в поезде номер 029 размышлял:

– Вот здесь и сейчас он не спит в купе фирменного поезда №029 Москва—Липецк вагон №13 место №25 а там за окном радом с этими стальными путями вовсе другая, самостоятельная и нисколько не зависящая от его воли и желаний жизнь. Такая может быть для кого-то быстротечная жизнь, которая вовсе не зависит от его нынешнего и теперешнего существования, там вне его идет та иная жизнь, которая никому из нас смертных не подвластная, которая как бы течет сама по себе, а ведь еще есть и та третья жизнь там высоко в небесах, откуда тысячи, миллионы и миллиарды лет льется от далёких и мощных звезд этот их свет еще на кого-то и влияет, а может быть тех звезд уже и нет в той точке, откуда те фотоны, что возбуждают нашу сетчатку бесконечно несутся из Космоса и этот тихий мерцающий свет может уже давно и так далеко и вовсе не существует он. А он ведь ясно его видит и он же осознает наличие его сегодня, сейчас, находясь один, почти без попутчиков в своём просторном купе и, он теперь и сейчас думает обо всей и всех жизни, одновременно думает он о вечности и о той мировой бесконечности, которую никто из нас смертных и познать-то никогда не сможет.

Одновременно он думает о себе, о своей жизни и о безмерном, и таком безграничном пространстве вокруг себя.

И, он тихо, чтобы не будить соседей спросил сам себя:

– А, что наша жизнь?

– Каково же только наше жизненное пространство, и каково оно наше высшее божественное предназначение?

– Для чего мы живем и для чего самим создателем мы предназначены?

Вот позавчера он был ведь еще в далеких Камчатских Тиличиках на 60 параллели, если смотреть по карте, стоящего на его рабочем столе круглого глобуса, а вчера вылетел в 16—52 по местному времени из Петропавловска-Камчатского и двинулся вместе со временем со скоростью 789 м в час и ровно в те же 16—52 уже по московскому времени и в тот же день 27 декабря прилетел он в давно родную ему Москву. И, где в его времени жизни потерялись те далекие 9000 км, которые разделяют его ту вчерашнюю жизнь – там, на Камчатке и его сегодняшнюю жизнь – здесь в этом мягком вагоне, в этом скором фирменном поезде Москва-Липецк.

– А его жизнь сегодня – это ведь жизнь скитальца, как того древнего бедуина и одинокого путешественника, жизнь как бы самого стороннего наблюдателя за ним, жизнь вечного странника и отшельника по Земле нашей круглой, который, как тот голодный волк и всегда одинок, и никак ею жизнью не может полностью насытится от того, что так насыщенно живет, что так быстро и искрометно он мыслит, что иногда что-нибудь да созидает, а больше может быть и разрушает он, и, в общем-то, как и все мы, существует на этой такой круглой и такой утлой Земле.

И, может это потому, что ту камчатскую жизнь и его сегодняшнюю жизнь здесь в движущемся скором поезде уравнивает его знание и понимание законов её. Тех сложных законов по которым она зарождается, тех сложных законов по, которым она идет и тех, не ведомых природных и общественных законов, когда она в раз и прекращается, когда всё и вся прекращается, останавливается и куда-то в миг исчезает. За более чем тридцать лет, проведенных им на Камчатском полуострове он видел разного довольно много и знает, да и помнит невероятно много. Он понятно, что помнит и ту его жизнь, когда был еще студентом, или как окончил институт, и когда только начинал он работать, и он ощущает свою пульсирующую сегодняшнюю жизнь, которая подвластная может быть ведь только великому и неумолимому его Времени. Именно от самого Всемирного и Вечного Времени он сегодня и сейчас получает тот свой едва ощутимый кусочек или ломтичек, который ему, как и всем нам выделен Великим Провидением и Могучим Всевышним, создавшим когда то и самого меня, который вероятно знает, как ему дальше идти и куда ему сейчас идти, и который, отпуская нас на саму неумолимую стрелу Вечного Времени не всегда ведь затем и вмешивается в наш Земной путь, да и как он это смог бы сделать, следя одновременно за семью миллиардами разных людей на нашей Земле, ежесекундно, чтобы держать свою руку на их пульсе, разве его Всевышнего смысл и суть его в этом?

– Он же, наш Всевышний, наш Вседержитель выполняет и реализует своё предназначение, уже создав нас, а затем, мы вольны жить и творить, мы вольны следовать или нет его значимым для нас предначертаниям…

– И он Вседержитель наш, как и тот путник, как бы наблюдает из своего вагона, из своего скорого поезда за нами довольно внимательно, так ли мы идем по своему земному Времени.

– И именно теперь, и именно здесь в вагоне Александр Володин начинал ощущать себя и потомком того великого Александра Македонского и самого Петра Великого, и может быть самого Богдана Хмельницкого, и еще Астраханского своего предка – тысячника того неведомого ему тысячника и полковника Кайда, который дал весь его род Кайда и рода того далекого Якименко Ивана Андреевича, которого махновцы в феврале 1919 года вывели в его Савинцах во двор и легко нажали на послушный курок черного и как то чернозем за который он воевал нагана или маузера…

– И он именно теперь понимал, что не будь всех их в свое время, не будь может быть тех великих и таких тех далеких для него сорок тысяч лет назад Адама и Евы, не было бы и это теперь понятно ему, не было бы и его самого сегодня.

– И, нужно было ведь стольким тысячам случайностей возникнуть и одновременно совпасть, чтобы он вот родился в еще не таком и холодном ноябре в том далеком 1950 году в его родных и одновременно далеких степных Савинцах, чтобы затем оказаться уже в 1980 году в Тиличиках здесь на далекой Камчатке, а уже через почти 32 года буквально за сутки, перенестись во Времени и перенестись ему в самом Пространстве и быть в нынешнем 2012 году.

– И, столько вот таких еще будет и случится в его жизни, в его земном бытии случайностей, и куда его земная судьба еще занесет?

– А именно сегодня он уверенно может, как любой титулованный экстрасенс, вычислить, да и описать буквально поминутно и ту прошлую свою и их жизнь, и его сегодняшнюю жизнь, и предположить, с может большой долей вероятности и с большей долей достоверности даже предугадать, как же конкретный человек себя поведет в тех или иных жизненных обстоятельствах легко, понимая и ощущая ту жизнь и его сегодняшнюю жизнь: едет ли тот в таком же, как и он, в его скором поезде номер 029 или находится он в совсем иной жизненной ситуации. Хоть давно своим умом и понимал он, что будущее одного конкретного человека и будущее его родной круглой планеты Земля, будущее его родной семьи и будущее всей Солнечной системы это разновеликие не только объемно физические, но и, прежде всего, ведь такие разнящиеся понятийные и особые трудно ощутимые, и труднопонимаемые многими нами философские категории, так как сами временные промежутки в этих его нынешних измерениях, их существования никак и нисколько не сопоставимы, они абсолютно разные.

Десять лет в его жизни это ведь целая вечность, а те же десять лет для самой Солнечной системы – это лишь одно из её мгновений многомиллионной, а то и многомиллиардной вернее тринадцати и семи десятых миллиардов лет её истории, что обыденному нашему сознанию представить именно вот такой временной промежуток ведь не возможно ни понять, ни даже с чем-то земным и с чем-то видимым здесь в поле его зрения даже сопоставить. И то, что для конкретного человека кажется таким громадным, в том, вне нас планетарном масштабе абсолютное – ничто и то, что в его теперь для него родном селе Тиличики так далеко отсюда от его поезда и от его этого на путях сварных колышущегося вагона, то в планетарном, то в их космическом масштабе и в том громадном мегапарсек или самих парсек, или световых лет исчислении ничтожно мало и даже может быть даже, и не существенно для другой аналогичной области громадной нашей Вселенной.

Но зависимости в нашем мире такие, что ничто друг без друга и быть не может ни он здесь в этом номером 029 скором и фирменном поезде, ни те его Тиличики, которые может быть только просыпаются сейчас, когда он едет и слышит стук колесных пар, которые также не одну тысячу, а то и не один миллион километров уже вне его сознания и сами то они прошли….

И, вот он начинал понимать, что только вечная борьба по-настоящему большого и этого, как и он сам малого, только большая цель и все наши маленькие ежедневные поступки, и те особые наши желания и помыслы наши могут еще как-то препятствовать её достижению данным конкретным и таким малым человеком, этим человечком в безмерном мире Космоса, в мире всех желаний его и его повседневных страстей. И, нисколько уж не важно, где он сейчас в его теперь уже родных в Тиличиках, или здесь в самой Москве, таком сосредоточии одиннадцати или пятнадцати миллионов людей или, как сейчас в купе уютного, колышущегося на поворотах пути вагона почти один, так как пассажиров в вагоне с десяток и не более, молодежь та больше автобусами им и быстрее, и им же дешевле.

Но ведь при желании, находясь и там, и одновременно здесь – он везде может еще и ясно мыслить, и быстро писать, и эффективно анализировать, и размышляя сопоставлять, а это и есть высшие проявления его внутренней насыщенной событиями жизни, его не зависимой от других жизни, но также его довольно ограниченной жизни, поставленной в рамки того Великого Времени, которое ему было выделено Высшим провидением, давно с самого его рождения, а может и ранее еще с зачатия и, никак не зависимо теперь от его упорной воли. А, вот сейчас только от его желания зависит, насколько плотно он в своём сознании это теперь его, вернее своё Время сожмет, своё же Время правильно для достижения поставленной цели и организует его. Ведь он может теперь легко переместится в мыслях в 1728 года, когда был в Савинцах его дед Кайда, и пойти вовремя и в пространство того же 1728 года, когда на далекую Камчатку ехал сам её исследователь и летописец Крашенинников С. П. И, может даже и сам их двоих своего прапрадеда и того студента, а затем ученого Крашенинникова С.П как бы свести в земном пространстве, и отправить своего прапрадеда туда же, по тем самым тропам и из этой игры его воображения никак не исчезает он сам Александр Володин, так как не будь его предков, не будь его прапредков, не было бы и его сегодня, и даже сейчас. И он ощутил, что в этом и есть сама наша жизнь. Что даже самый талантливый писатель, когда расставляет своих героев по шахматной карте жизни, он нисколько не свободен, как здесь и сейчас не свободен человек от того отрезка Времени, который ему выделен Всевышним, нашим всемогущим Господом Богом – Иисусом Христом…

И, все те разговоры на самом на верху о полной нашей и каждого свободе, и об истинной демократии, и о различных формах этой демократии это всё временное и то для нас всех такое привходящее, так как это уже глубокие и большие философские понятийные человеческие категории, которые вероятно где-то витают над реальным этим материальным нашим миром, они подымаются над морями и над океанами, над долинами и бескрайними земными просторами, легко пролетая именно мимо нас самих.

Ведь мы прекрасно знаем, что нет и не может быть абсолютной земной нашей свободы, так, как и нет полной, и настоящей демократии в любом государстве. Всё это делают и воплощают в жизнь конкретные земные люди, которые давно и не нами слеплены из одного и того же теста, и все мы поставлены в определенные и в жесткие временные, в исторические, и в пространственные рамки, выйти за пределы которых мы уж никогда не сможем, как не смогут, и герои нашего повествования, как бы нам не было их жаль, как бы им мы не сочувствовали и не сострадали сами мы. Они все буквально на этих быстро листаемых мною страницах проживут именно только свою жизнь, а мы с Вами в это же их время и в наше время проживем ту свою жизнь и, мы можем, только взглянув из своего оконца не то поезда, не то из иллюминатора самолета увидеть и подметить только отдельные штришки, что-либо из бега их насыщенной и никем не повторенной и неповторимой жизни, но никаких уже не можем повлиять на её неизбежный и давно не нами запрограммированный земной и вероятно чем-то и кем-то детерминированный не нами их бег вместе с их только им даденном Временем и их особом том Пространством.

Вот на этом поезде он проехал деревеньку и он мог явственно ощущать, как в одном придорожном доме молодая пара любит страстно друг друга, упиваясь в неге страсти, а совсем рядом в другом доме одинокая мать, разбуженная криком встала к плачущему ребенку, а там на окраине села в третьем доме человек с утра собирается на рынок, чтобы не опоздать на электричку в 4 часа 14 минут, а в последнем доме стоя на бугристых от ревматизма коленях такая морщинистая старуха по утру молит самого Господа Бога, чтобы её одинокую, потерявшую давно и любимого сына, и потерявшую свою надежду на старость дочь, давно и безвозвратно потерявшую ту свою особую родственную опору в жизни просит Его Всевышнего проникновенно, чтобы Он именно её Всевышний побыстрее забрал её туда к себе на небеса обетованные. И, ей теперь нисколько не боязно, и ей теперь нисколько не страшно, так как она уже давно своим сердцем соединилась там в ином мире с ними с детьми своими, там лежащими в землице здешней болотистой и такой сырой, что на погосте их, на берегу быстрой реки не то Воронеж, не то Ворскла. Ей теперь нисколько не страшно, так как дети должны жить и они должны здравствовать, и только они должны проводить своих родителей в последний их земной путь от дома до погоста того, а не наоборот, как это почему-то случилось именно с нею. И она не в обиде на самого Господа Бога её Всевышнего, она только смиренно молится ему и просит его и еще ждет того момента, и она ждет того особого мгновения, когда все её земные страдания, когда все её земные муки прекратятся и покинут её бренное давно высохшее от Времени старческое тельце.

И сам Володин Александр думал, или даже размышляя он, и все время еще и сопоставлял, где сейчас он и где эти все люди, которые вот так как и он живут, как и он страдают, и, как и он волнуются, и еще чего-то ждут от этого зачастую неуловимого для них Времени и этого необъятного нашим сознанием Провидения, которое у многих такое витиеватое, которое у многих земных людей такое сложное и такое оно противоречивое, и не потому, что они не образованы или они не целеустремленные, а все потому, что все мы не властны ни над Временем, ни над бесконечным Пространством, хоть бы и он пересел сейчас в самый быстрый тот космический корабль или на тот «Протон», который вынес бы его буквально в миг на высокую околоземную орбиту, чтобы мог и больше видеть и больше знать… Но, вот изменить даже оттуда ни всей жизни, ни в жизни своих героев даже оттуда с небес земных он бы ничего не смог…

Так как и он не властен над ними…

– А, чего они все теперь ждут?

– И, что они делают, чтобы их желание сбылось?

И, он ощущал, что на этой Земле его давно ждут только его два родных и любимых им сына, да еще внук Данила, которого он обещал отвезти на елку в Кремль в великую Москву и еще его ждет родной средний брат Иван, а волнуется за него, как всегда и за его здоровье, и за весь этот его путь, только она – его любимая жена, с которой столько прожито и столько пройдено ими по Земле, по землице этой круглой….

И, ему сейчас хотелось, как бы навсегда запечатлеть и само это его ожидание, и это их трепетное волнение, чтобы кто-либо другой знал и поведал, так ли он сам думает, так ли он сам живет, так ли, как и все волнуется и еще страдает, так ли ждет новых встреч, и новых впечатлений от самой жизни?..

– И, что же будет завтра?..

Теперь он и знал, и ясно понимал то Сахаровское глубокое философское изречение, что будущее – это категория не определенная, и никто из нас туда заглянуть не может, хоть сам Нострадамус, хоть болгарская много знающая Ванга, как бы не желал и сколько бы не силился, будь ты хоть трижды экстрасенсом или магом и провидцем в одном обличье.

Так и его нынешняя сегодняшняя жизнь, также была для всех его, окружавших настолько не определенная, что так же абсолютно случайная, так, как и сам процесс его жизни, определяющий то наше постоянное движение и его сегодняшнее осмысление прожитого им, его анализ всего того, что может можно было бы сделал иначе или вовсе и по-другому. И ему больше нравился тот дворянский и ХVI, и даже ХVIII век, когда им всем и мыслилось по-другому, и жилось людям по размереннее и впечатления свои писатель мог долго и тщательно обдумывать, и долго тщательно их шлифовать переписывая и не раз перечеркивая. И мы, видя их черновики, как бы были соучастниками биения его мысли, его личного пути к тому окончательному отшлифованному варианту, который теперь и радует, и волнует нас он одновременно…. А теперь, и у нас, слышен только стук черной клавиатуры, и никто, и никогда не узнает, и не прознает он, как он или как я мыслил, сколько долго он трудился над этим только его слогом, чтобы кто-то другой видел его этот окончательный вариант…

Как и сам процесс горения пламени или удержания плазмы в «Токамаке», который понятно ученые сегодня могут изучать, но который, как и ту его прошедшую жизнь и его сегодняшнюю жизнь нельзя, ни ту жизнь, ни его сегодняшнюю жизнь никогда, ни понять, ни её досконально еще из времени сегодняшнего осмыслить нам и осознать её, и тем более правильно может быть в математически ясных всем другим формулах описать, а тем более ясно и понятно для других выразить всё пережитое этими простыми словами, сложенными из таких не замысловатых букв русского алфавита.

– Да, и где ему сегодня, и сейчас взять те особые слова, чтобы всё былое образно выразить и, как его любила и обожала мать, как самого её младшего, и бабушка Надежда Изотовна трепетно охраняла, не так как других внуков своих многочисленных, и, как он сам любил своих двух старших братьев Бориса, да и Ивана, чтобы еще и описать, как он впервые не то в шестнадцать, а может и чуть ранее влюбился и, как тогда ночами он сам страдал, не зная куда себя и деть.