Черный квадрат. Мои философские размышления здесь на Камчатке. Том 1

Глава 8.

И вновь о нашем может даже врожденном таланте и еще о жизни

к

онкретного и земного человека Этьенна Павла Николаевича.

И вот вспоминая теперь талант Этьенна Павла, вспоминая его я так чувственно понимаю, что сама наша история не терпит сослагательного наклонения, если бы…

Мы видим…

Он, художник из Хаилино, мог легко нам показать на своих полотнах те маленькие эпизоды только его кипучей хаилинской жизни, а еще многогранной жизни его такого малочисленного теперь нымыланского народа, которые ему казались такими значимыми тогда, когда он их и писал, которые ему казались существенными, и, которые казались даже вечными, как это он изобразил в картине «Хаилинская красавица» или в той же своей картине «В вихре танца» или «Зимняя пляска в Килпалинском Хаилине», где он быстро и легко, где он, практически сильно для развития сюжетной линии и, не напрягаясь, мог выразить ту особую здешнюю камчатскую всю быстротечность самого великого здешнего камчатского Времени, где он, запечатлевая мгновения радости от встречи Нового 2003 года вместе с тем, показывал нам всю вечность окружающего нас Времени, ясно показывал нам всю вечность нашего существования и вечность нашего бытия на такой круглой землице, где зима обязательно и так уверенно следует за коричнево-огненной осенью, а красная анадромная рыба следует весной после той холодной и лютой зимы к своим теплым, этим желтым и таким переливчато золотистым аметистовским пескам кожей своею, чуя и даже тот особый её здешний особый тот её металлический запах, самородной невероятно тяжелой и такой же невероятно ценной платины, и чуя никому не понятный тот непередаваемый запах всего здешнего камчатского солнечного огненно-желтого золота, всего блестящего серебра и внове же платины, а еще более ценного, и довольно редкого родия, а еще никеля и даже особо пахнущей желтой как и все здесь серы, видя в здешней чистой ключевой водице, а зовут её здесь, как и меня – нилгыкын мымыл – чистая вода, и еще ясно видя те крупные фиолетовые кристаллы здешних ледяногорских аметистов, и видя на берегу таких красивых молодых хаилинских рыбаков и сказочных нимф-рыбачек, видя, как вечный неповторимый здешний камчатский хомминг, зовет их в эту новогоднюю ночь к своим и единственным только их избранницам, чтобы затем нежданно уже этой же осенью, родился и он Килпалин Кирилл Васильевич 6 октября 1930, и я 15 ноября 1950 года, и моя жена 5 августа 1951 года, и старший сын Алексей 11 сентября 1976 года, и младший сын Василий 18 июня 1984 года, и внуки Даниил 19 апреля 1990 года, и даже младшенький внучок Степушка 23 октября 2012 года, и еще он Павел Николаевич Этьенна 15 августа 1962 года, и даже двоюродный внук мой 18 марта 1992 года Андрюшенька Гамак, и 11 ноября 2011 года четырехлетний двоюродный внучок Артурчик, где-то там, на Днестровской далекой от Камчатки молдавской той коричневой землице…

Но, когда он, когда он Павел Этьенна только окунался в здешнюю холодную северо-камчатскую повседневность хаилинской жизни, когда он сам приходил к философскому осознанию своей еще кому-то нужности.

– И, было ли у него тогда и вчера желание писать очередную картину, сочинять очередной только его и свой художественный сюжет, чтобы удобно расположить свои мазки на по случаю подвернувшемся холсте?

– Кто это знает?

А еще, нет у него той же качественной художественной краски, и нет даже физической возможности её вот сейчас пойти и здесь купить в здешнем сельском полупустом магазине

А ведь, проще всего ему с братом своим или просто с хорошим соседом опрокинуть даже на улице эти сто горячих для его души тех залихватистых ста грамм водочки. Или достать из своих штанин как у Владимира Маяковского сто, или сто пятьдесят рублей с трудом им же выторгованных, как аванс за будущую картину да взять и обменять внове на неё, на такую привлекательную и одновременно «горькую» и на такую еще для души его «горячую-огненную», и тогда ему ведь не нужны уже никакие знойные и даже такие страстные к мужскому телу «ни девушки» и даже ни те для кого-то ядовитые, сказочные, только из глубин душу теребящие пантерные или еще какие-то красно шляпные, как и рыба здешняя красивые и красные пантерные «мухоморы». И, ни о каком уже его том юном новогоднем хомминге нет уж и речи нашей, так как и интерес, тогда у него к телу девичьему сам по себе почему-то в раз пропадал, и сам видимый его хомминг куда-то улетучивался вместе с его творческим вдохновением и на целую неделю, и даже на целый месяц, когда нет уже никакого желания брать в руки кисть, да и сил никаких нет, так как каждодневная головная боль, а еще эта не то сердечная боль, наверное стенокардия или под ложечкой, от того чуть ли не врожденного гастрита, а то может быть и язвы двенадцатиперстной кишки, которую, давным-давно надо бы и вырезать, да все желания нет и времени у него нет…

А уж затем, как всегда, как вчера и даже позавчера, а жизнь здесь в Хаилине в сезоны длинные-предлинные довольно таки размеренная и такая в чем-то унылая и даже как бы однообразная.

И, внове холодное утро с вечера в не топленной, в его однокомнатной и давно не ремонтированной квартире.

А затем, когда к тебе приходит и такая распирающая твой череп головная боль, распирающая изнутри твои мозги, буквально вдавливая в острые ребра костей его головы, а еще приходит какая-то ломота во всем твоем теле вместе с невесть откуда возвращающимся его сознанием и даже, как бы с его осознанием, что ты же, как бы и творишь, в неизвестно где и, как лежащем теле, и когда, еще даже не открыв глаза, ты видишь такие перед твоими глазами, бегущие и быстро меняющиеся разноцветные картины, и даже быстро мелькающие картинки. Именно тогда, ты ощущаешь такие вихри внутри себя остаточного того его огня зелененького передвижения и уже ясно, не поймешь кристалла ли это аметиста фиолетово-розовые внутреннее особое излучение из того далекого здешнего золоторудного месторождения «Аметистовое» или может быть это первые лучи Солнца из-за давно не стираной мамушкой занавески легко проникают, будя тебя через твои еще не умытые веки. И они с легкостью пробиваются в твои заспанные глаза, чтобы в твоей памяти затем оставить надолго, виденные тобою как яркие всполохи в ночи те удивительные и только ему понятные образы и запечатленные твоей памятью те неповторимые картинки, которые ты затем и за час легко по памяти воспроизводишь сначала упавшим из печурки угольком, или завалявшимся на полу грифелем карандаша или даже в цветной краске на туго натянутом подрамнике или небрежно, вероятно еще на прошлой неделе загрунтованном брезентовом жестком холсте…

И здесь, в килпалинском, и в его Павла Этьенна Хаилине, и в его месте вместе с тем золотисто-желтым Солнцем исподволь поутру просыпается и то твоё внутреннее желание эти картинки быстро запечатлевать сначала в карандаше или даже в особой и непередаваемой его графике, чтобы затем.

А в Природе здешней в Камчатской, как всё в мире идет как бы по особому кругу, как и в Природе нашей, чтобы всё повторить и затем еще не раз повторять вновь и вновь!

И, даже то его томное пьяное похмельное утро, и даже вчерашний долгий вечер с хаилинскими друзьями, которые может быть вовсе и ему да, и тебе не друзья, и вдохновлено рисуя, и вспоминая ту затянувшуюся осень, и, естественно голодную, и холодную здешнюю последнюю его 2009 года зиму, а может и еще радостную твою выпивку под песни заунывные их с друзьями, и такое затем горькое твоё утреннее одинокое на полу холодном до блевотины болезненное утреннее похмелье. И в памяти его по телу такие повторяющиеся конвульсии и даже особые болезненные спазмы, а во рту такая желчная, невесть откуда берущаяся изжога, что рука сама тянется к ведру с холодною ледяною водою, так как оно стоит где-то на полу или на низенькой табуретке, у самого входа, а дверь та нисколько не прикрыта и сквозняк такой силы, что морозу здешнему и хаилинскому, и труда не стоит её ту воду до самой изморози и ледяной корочки охладить.… И вот, ты, глотая её ту чистую воду – нилгыкын мымыл, ты легко затем, соединяешься с моим чистым псевдонимом нилгыкын мымыл, что обозначает на нымыланском и олюторском, а вернее алюторском наречии – чистая вода, и он только разве чуточку отрезвляясь, и через минуточку возвращаясь к здешней хаилинской повседневной жизни, осознает своё это никчемное каждодневное вне творчества его житие-бытие.

И тогда, никто его уже не остановит от напряженного и вдохновенного труда, никто не оторвет его и тебя от большого холста, ни горячий такой ароматный чай из цветочков и листьев, сушеной княженики и здешней, что по высокому обрывистому берегу Тылгаваям растет ягоды шиповника, бережно поставленный рядом твоей заботливой и такой молчаливой мамушкой, ни та её ароматная из этой простой пшеничной муки и естественно без дрожжей лепешка, только, что от заботливого теплящегося в его то доме горящего очага, испеченная на остатках нерпичьего жира, ни как бы худая такая уже холодная, недоеденная с вечера оленья наваристая шурпа, которая вот в круглом норовящем всегда опрокинуться казанке на пороге у той же, как всегда приоткрытой двери зимой поставлена там вместо холодильника.

Именно этим утром никто и ничто не отвлечет тебя, покуда ты не реализуешь в этих быстрых своих уникальных и размашистых, повторяющихся мазках, увиденное твоим, таким воспаленным не то во сне, не то от выпитого сознанием, увиденный своим, слегка помутненным уж наверняка от вчерашнего сознанием, которое как бы потихоньку пробивается откуда-то из глубин и издалека изнутри, как и здешнее Солнышко из-за этих высоких сопок, и ты только затем понимаешь, что надо спешно писать и дописывать именно эту картину, так как сегодня вторник. Это ведь здесь в Хаилине рейсовый день. Ты уже, как истинный художник, а еще и как от самого бога здешнего всё видящего за свои триста лет жизни Кутха творец понимаешь, что надо писать и побыстрее угольком рисовать, что надо после 12 часов идти в здешний на окраине твоего родного села Хаилино аэропорт… и, предлагать свои…, даже еще не высохшие картины пилотам с вертолета МИ-8МТ, чтобы те затем привезли тебе, а лучше мамушке твоей и сахар, и рис, и гречку, и сигареты, и может быть толстый тот на подрамник готовый холст, и даже новую краску из самой Москвы или из соседнего с Камчаткою центра Дальневосточного федерального округа, как его сегодня называют Хабаровска, куда они периодически ездят на тренажёры и чуть ли не ежеквартально, чтобы все привезенное ими на раз собрать в мешки, и на продырявленную, и где-то еще подлатанную кусками плоского алюминия ранней весною лодку «Казанку», и мигом по быстрой извилистой Тылге, а затем по реке Тылгаваям, по её быстрому течению, по её многочисленным из деревьев заторам, по её многочисленным летним каменистым, обмелевшим из-за отсутствия дождей по всем каменистым перекатам, когда плоское днище легко врезается в обкатанную до шарообразного состояния гальку и, тогда скрежет гнущегося под ударами о гальку тонкого и ломкого металла, а то и даже вращающихся на полном газу дюралюминиевых винтов, которые буквально в миг о те камни и песок сами до основания истираются, и ты окрыленный тем внутренним желанием полной свободы, а еще и творческого одиночества и еще раз полной, и абсолютной свободы на всех парах мчишься на месяц или даже на два в далекую здешнюю килпалинскую, в его коричневую летнюю, а то и в осеннюю тундру, и в свою хаилинскую тихую тундру за вдохновением и за всеми новыми впечатлениями от самой здешней наверняка размеренной только твоей уникальной Тополевской жизни. Ты мчишься туда далеко на килпалинскую Тополевку, откуда видна завораживающая твоё внимание гора Ледяная с её платиной и всем внутри неё золотом или даже в просторный на берегу домик к здешнему хаилинскому строителю Виктору Пеликану (а он уже давно ему разрешил пользоваться своим просторным домиком), чтобы только подальше от этих хаилинских, таких привлекательных магазинчиков, и даже от этих хаилинских его друзей-выпивох, мимо которых, ты уже не можешь, не завернув в гости и пройти, и нужно именно теперь тебе бежать от той в нём в том магазинчике третьей полки, на которую глаза сами смотрят, скользя по сказочным этикеткам «Пшеничная», «Путинка», «Экстра», «Столичная» а еще и «С перцем», и еще понятно «На березовых бруньках»…. Но всё они ведь и по 165 рэ, и по 225 рубликов, и даже чуть дороже 378 рублей, а вон та «Путинка» здесь стоит аж 411 рублей. То ли от самого названия, или от особого её качества и так хочется именно её Павлу сейчас попробовать, чтобы внове пришли к нему поутру и те сказочные девушки, и чтобы пришли еще те красно-шляпные мухоморы, которые легко и безмятежно погружали его уже не первый раз в ту его бесконечную алкогольную грезу.

И, понимаешь, что всё это не по твоему такому дырявому карману. И всё это теперь не по душе твоей, так как надо побыстрее бежать и даже убегать отсюда. Так как дрожь в мышцах, и даже та постоянная боль под ложечкой, а теперь иногда и за грудиной такой спазм, что дышать уже невозможно. И уже не сознанием, а именно тем нашим подсознанием и самой глубинной нашей подкоркой, которая и стоит на страже всей нашей жизни, ты понимаешь, что еще одна эта бутылочка с зелененькой этикеткой, а то и один не полный стакан, и тебя на скрипучих нартах даже этим летом отвезут на ту волшебную Шаманку здешнюю, где соединяется буквально всё и вся. Где соединяется на раз и наше прошлое и даже наше будущее, так как жаркое пламя кострища, съедая на чьих-то глазах превратит в мгновение твоё тело только в горсточку этого рассыпчатого серого пепла, как крыло у здешней только что рожденной чайки… И тебя уже нет, и тебя больше на этой земле богатой и не будет… И, именно этот первородный страх и именно эта загрудинная боль и сегодня и сейчас говорила ему, что: Хватит тебе! Прекрати ты! Беги ты подальше!

И Павел, заправлял бензином чуть поржавевший и с облупленной зеленой краской бак, подключал черный шланг и побыстрее, будучи теперь в каком-то остервенении движения, дергал веревку своего руль мотора, а тот своим ровным, а может и захлебывающемся в воде выхлопом ему только своим рокотом и говорил:

– Поехали!

– Поехали и побыстрее отсюда!

И тогда, эта водная зеркальная гладь его Тылгаваяма, будучи мгновенно, разрезанной килем его лодки «Казанки», им латанной и перелатанной шла волною до берега, чтобы отразившись от левого берега вернуться к тому, правому берегу, где уже почти триста лет и стояло его и то килпалинское, их только двоих здешних художников село Хаилино. И уже буквально через пять минут через правое плечо на очередном повороте и на излучине, оглянувшись, он не видел своего родного села и даже, он не видел дымков из труб тех родных ему домов, где друзья, где остались теперь сказочные девушки-мухоморы, снящиеся по ночам и будоражащие всё его воображение, а слышал он только отраженный от стены прибрежного высокого леса шум своего мотора:

– Ру-Ры-Ру-у-у!

– Ру-Ры-Ру-у-у!, когда он ручку акселератора и газа вдавливал до самого до отказа и нос его лодки поднимался так высоко, что казалось еще мгновение и его лодчонка, не так и нагруженная его скарбом вот-вот здесь на раз опрокинется. И тогда он сбрасывал свой газ, так как высилась стена обрыва, и был очередной поворот, и был очередной мелкий перекат из галечника и из песка, и его надо было проходить осторожно, и присматриваясь к береговому течению.

– Поехали!

И этот, ровный, а еще от машинного масла МС-8, залитого в картер его и уверенный шум теперь его так радовал, и как-то приободрял Павла Этьенна, да и та острая утренняя загрудинная боль в миг, как бы сама здесь на реке у него проходила, то ли от избытка здесь в лесу насыщающего его кровь живительного для него кислорода, то ли от распирающей его душу в такие мгновения радости полного единения с самой здешней хаилинской Природой, когда ты волен быть уж абсолютно нагим, уж пред нею Великою здешней Природою и это точно, как тот юный, безымянный, выходящий из реки еще, наверное, не верующий в потустороннюю силу отрок и одновременно пастух на величественной картине Александра Иванова 1835-1855 года «Явление Христа народу. Явление Мессии», когда, а Павел Этьенна это уже давно уразумел и своими вибрирующими фибрами ясно понимал, что наши одежды, тот его божественный взгляд, как сами рентгеновские лучи или даже те всей проникающие нейтрино, легко до самых наших костей проникают, а то и до каждой клеточки нашей, они легко просвечивают всех нас людей земли и нам нечего таить пред ним Господом Богом Великим нашим и даже нашу такую естественную для нас и для него естественную его наготу. И Павел, как бы со стороны теперь смотрел на себя такого нагого и даже внимательно рассматривал всего себя здесь на реке, и удивлялся умению того же Господа Бога вот так из двух маленьких клеточек, из радости отца и матери моей и его, чтобы еще сложить и вылепить такое волшебство, как я и он – Человека. И у Павла Этьенна было, как у средневекового Рембрандта Вайн Рейна теперь желание побыстрее, чтобы взять свою тонкую кисть и изобразить на ровном, и плоском безразмерном холсте здешних таких красивых чукчанок и всех хаилинских девчонок, настоящих венер милосских, но положив буквально первый мазок, он снова брал ту свою светло-коричневую краску и писал над их телом кухлянку, изукрашенную дивными здешними узорами мамушек таких талантливых, так как когда их хаилинская красавица в кухлянке, то именно тогда была та особая её поистине божественная загадочность и даже некая именно для него их особая таинственность, которая и могла в его душе разжечь тот его особый и нескончаемый хомминг, который и двигал его сюда в истоки настоящей олюторской жизни, на все хаилинские удаленные от людей мельчайшие желто-песчаные плесы и на все хаилинские мелкие и мельчайшие нерестилища, где летом столько красной рыбы и этой красницы, где дно их усеяно буквально рубинами искрящейся на солнышке красной икорки, и где белые как здешний снег молоки многочисленных и заботливых самцов вдруг сливалось в единое, как бесконечный на небе Млечный путь в какое-то божественное дающее здесь жизнь марево и даже во что-то величественно космическое, рождая здесь в миг новую жизнь…

И видя все это и не раз, он Павел понимал, что именно здесь в этих реках и в Тылгаваяме, и в ручейке с Тополевки, и там на их Ветвейваяме, и даже на бурной по весне реке в Вывенке рождается именно здесь вся та Тихоокеанская и даже Камчатская жизнь в 133 тысячах здешних рек и даже всех малых речушек. А у некоторых из них и названия то еще и сегодня как бы нет. Как и у картин его не было точного названия. Так как он, как тот творец вдохновенно, пишущи их об этом и их названии сам и не задумывался. Так как там в этих картинах были все его мысли, это был его взгляд и это было даже его видение окружающего его здешнего Хаилинского особого нымыланского мира. А разве наши мысли имеют название. Это уж дань приобретателя дать им его картинам само название и даже, обозначить время их написания. Это уже дать дотошного искусствоведа по каждому штришку, как и моя задача, их, его картины как-то тематически систематизировать, а еще собирать и каждую именовать, и, расставлять по полочкам его и моего времени, чтобы разобраться во всех его мыслях и даже в переживаниях его, как автора и, как вдохновленного здешнего хаилинского творца.

А сам ты ведь спрашиваешь, уже нисколько не подчиняясь своей же воле, своему внутреннему голосу:

– Какая водка сегодня у Вас? А по 90 рублей есть?

И, услужливая продавец ему так мягко говорит:

– Которая, конечно из-под полы – «ГОСТ-овская». Ты же Павел не ранее, как вчера аж две бутылки брал на вырученные за, проданные тобою картины. Сгоришь парень ведь. Лучше бы рису детям купил, Павлуша.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.