Город на кольце

Мята наблюдала, затаив дыхание. Её чуть подташнивало от этого сладкого, тягучего запаха.

Евгений молча закурил и с равнодушием посмотрел на Лику.

– Пошло, да? – лениво спросил он.

Лика коротко хмыкнула, глаза блестели, взгляд стеклянный, будто она уже не здесь.

– Ха, пошло… – пробормотала она, будто разговаривая с потолком. – Ты вот думаешь, ты тут самый умный, Стеклов?

– Ты думаешь, всё понял?

Она выдохнула дым, криво усмехаясь.

– А ты знаешь, что поезд – это вообще не про завод? – её голос стал вязким, будто издалека. – Завод – ширма. Город стоит на другом.

Евгений, не меняясь в лице, бросил взгляд на Мяту.

– Не слушай её. Она всегда в это впадает, когда употребляет.

Лика словно не услышала, продолжала, глядя в одну точку:

– Город этот… он стоит на рельсах. Не на земле. Всё под ним – рельсы, тоннели, катакомбы. И поезд этот – он их хозяин.

– Он не для людей. Он… как судья.

– Говорят, если он тебя заберёт, ты не умираешь. Ты просто… исчезаешь. Перестаёшь быть человеком.

Мята всё ещё молчала, но взгляд у неё стал тревожным.

Лика снова затянулась, на этот раз глубже, и на выдохе добавила, почти шёпотом, но с улыбкой:

– Он выбирает тех, у кого в сердце пустота. У кого уже нет будущего.

– И увозит их туда, вниз, в рельсы, под город.

Она вдруг засмеялась, нервно, будто сама испугалась собственных слов:

– Вон ты, Стеклов, чего такой бледный? Боишься, что уже в списке?

Евгений не ответил, только бросил быструю, хмурую тень взгляда в её сторону, а потом снова перевёл глаза на Мяту.

– Не обращай внимания, – сказал он спокойно, но почему-то без обычной усмешки.

– Тут все любят страшилки. Особенно те, кто боится сам.

Лика уже уходила в свой дурман, выдыхая остатки дыма, шепча невнятное про поезд и «людей внизу».

Мята почувствовала, как внутри что-то холодеет.

Но она не ушла.

Почему-то она вдруг поняла: этот город действительно что-то скрывает.

И поезд, возможно, не просто страшилка Лики.

Вдалеке, за стенами склада, будто бы глухо, на грани слышимости, прокатился еле заметный протяжный гудок.

Мята вздрогнула.

Евгений, как ни в чём не бывало, спокойно сказал:

Выпьешь ещё?

Мята с осторожностью согласилась

Они вышли на улицу, в ночь, пропитанную морозом.

Снег шёл медленно, крупными, тяжёлыми хлопьями, фонари еле светили, рассеиваясь в этом белом тумане.

Евгений шёл впереди, дымя сигаретой, не торопясь.

Мята догнала его, молча.

– Здесь таких, как Лика, много, – сказал он вдруг, не оборачиваясь. – Все что-то знают, все что-то шепчут. Только никому нет дела.

Они прошли чуть дальше, к старому забору, где на металлической стене кто-то углем нарисовал поезд.

Евгений остановился, прислонился к забору и достал из кармана тонкую вырезку, аккуратно сложенную вчетверо.

– Вот смотри, – протянул он, голос спокойный, будто показывал расписание автобусов.

Мята взяла бумажку, развернула.

Пожелтевшая газетная вырезка, старое фото. Заголовок жирными буквами: «Несчастный случай на заводе. Рабочий Иван Стеклов погиб из за неисправности оборудования».

Фотография – мрачное лицо мужчины с усталым, грубым взглядом. Под ним подпись:

«Иван Стеклов, 45 лет, старший техник депо».

– Мой отец, – просто сказал Евгений, будто это не имело значения.

– Я не верю что это случайность.

Мята молчала, но взгляд зацепился за другое.

Мята вглядывалась в вырезку, пока взгляд не зацепился за знакомое лицо.

– Подожди… – голос у неё дрогнул, будто что-то кольнуло изнутри.

Она ткнула пальцем в фотографию.

– Это же… дядя Вася!

– Вася Рогов! Он в нашем подъезде живёт, на первом этаже.

– Его все знают! Он же… ну, алкаш. Все его «дядей Васей» зовут. Говорят, раньше на заводе работал, пока не спился.

Евгений ухмыльнулся, но как-то криво, даже мрачно.

– Посмотри на дату, – сказал он тихо.

Мята опустила глаза. Газета была датирована всего-то три года назад.

– Он… он же уже тогда был тут… – шёпотом сказала она.

– Ага, был, – Евгений кивнул. – На той самой смене, когда пропал мой отец.

– Официально тогда никто не умер, никто не пропал. Но странно другое – все с этой смены либо исчезли, либо как он – сломались.

– Пьёт он не просто так, Мята.

Его голос был ровный, но в нём чувствовалось что-то холодное.

– Думаешь, он что-то знает? – спросила она, чувствуя, как внутри становится тяжело.

– Я уверен, – спокойно ответил Евгений. – Просто никто с ним никогда нормально не разговаривал. Все привыкли видеть в нём только «дядю Васю», который сидит у магазина с пластиковым стаканом.

Мята сглотнула, всё ещё держа в руках газету.

– Значит, ты хочешь…

Евгений взглянул на неё внимательно, словно проверяя, согласна ли она идти дальше.

– Мы поговорим с ним. По-хорошему, – сказал он тихо.

– Сегодня ночью он обычно сидит у магазина.

– Главное, не спугнуть. Такие, как он, чувствуют, когда за ними приходят не просто ради болтовни.

Он чуть усмехнулся, бросил окурок в сугроб и добавил:

– Не бойся, я рядом буду.

– А ты – ты ведь сама хотела знать, как тут всё устроено, да?

Мята молча кивнула.

Она чувствовала, что назад дороги уже нет.

Они шли по узкой заснеженной улице, где старые фонари гудели от ветра, а снег скрипел под ногами.

Ночь в Железноярске была глухая, вязкая, как будто город сам спал и не хотел, чтобы его тревожили.

Мята молчала, всё ещё переваривая то, что увидела на фото.

Евгений курил, медленно, не спеша. Время от времени он бросал на неё взгляд, словно проверяя, идёт ли она за ним.

– Ты вообще первая, кто дослушал меня до конца, – вдруг сказал он, не глядя.

– Остальные обычно кивают, делают вид, что всё поняли, а потом сваливают пить дальше.

Мята промолчала.

– Я давно уже этим занялся, – продолжил он, стряхивая пепел в снег.

– После смерти отца всё как будто покатилось… странно.

– Сначала я просто хотел понять, что случилось. Ну, по-человечески: может, кто-то напился, кто-то что-то сломал.

– А потом стал замечать, что его смена была не первой. До него – такие же случаи. И после него – тоже.

– Те же самые рабочие, те же бригадиры, те же начальники. Всё одно и то же. Только с каждым разом всё больше пропавших.

Они свернули во двор, где снег лежал сугробами до колен. Вдалеке виднелось круглосуточное окно магазина, возле которого уже кто-то маячил.

Евгений не сбавлял шага.

– А потом… – он на секунду замолчал, выдохнул дым, – я начал слышать разговоры про поезд.

Мята насторожилась, но промолчала, слушая.

– Говорили шёпотом, знаешь, как обычно у нас: «не лезь», «не спрашивай».

– Но я точно знал,первый раз этот поезд заметили после смерти моего отца.

Он усмехнулся, но в этом не было веселья, только усталость.

– Его якобы впервые кто-то увидел тогда, зимой. Никакого расписания, никаких маршрутов. Просто… проехал ночью по старым рельсам, которых уже нет на картах.

– С тех пор его вроде как иногда видят те, кто… ну, кто не очень живёт.

Его голос стал чуть тише, серьёзнее.

– А я думаю, он не просто так появился тогда. Всё связано. Мой отец, завод, пропавшие – и этот поезд.

Они остановились у угла дома, откуда уже было видно фигуру Рогова – тот сидел на лавке, сгорбленный, укутанный в два старых пальто, с банкой дешёвого пива в руках.

– Но я не уверен, – добавил Евгений, глядя на дядю Васю.

– Может, это и бред. А может – первая ниточка.

Он обернулся к Мяте, посмотрел внимательно, серьёзно:

– Всё, что я знаю – ответы тут не в газетах. Они в людях вроде него.

– В тех, кто всё видел, но до сих пор жив.

Мята кивнула. Внутри у неё уже давно сидел тяжёлый ком.

Но назад она не собиралась.

Они сделали шаг вперёд, туда, где дядя Вася, как всегда, молча пил, как будто не чувствуя холода вокруг.

Они уже почти подошли к лавке.

Дядя Вася сидел, сгорбившись, будто врос в снег. Пальто на нём было заледеневшее, он чуть покачивался, бормоча себе под нос.

Мята шагнула ближе, уже открывая рот, чтобы заговорить, но вдруг со стороны магазина раздался короткий свист.

– О! А ну стоять! – послышался хрипловатый голос.

Из темноты вышел Костылин, фонарь в руке, лицо суровое, но без злобы – просто человек на ночном дежурстве.

– Стоять, – сказал Костылин уже другим голосом, когда они попытались пройти мимо.

Он подошёл быстро, уверенно, как человек, привыкший к ночной тишине этого города.

– Документы есть? – строго посмотрел на них, освещая лица фонарём.

Мята молчала, сжавшись.

– Гуляем мы, Костылин, – хрипло ответил Евгений, но уже без прежнего нахальства. – Дышим воздухом.

– Воздухом, значит… – Костылин покосился на лавку, где дядя Вася что-то невнятно бормотал, не шевелясь.

– Вдвоём, ночью, возле магазина… С алкашом третьим. Нормальная такая прогулка.

Он вздохнул.

– Поехали в участок, разберёмся, что за прогулки.

Евгений уже хотел что-то возразить, но Мята сжала его рукав, молча давая понять: не стоит.

Через десять минут они уже сидели в холодной комнате с облупленными стенами – без окон, только лампа под потолком, шипящая от старости.

Это был не допрос – обычная местная «беседа», каких тут тысячи.

Костылин снял фуражку, тяжело опустился за стол, записал их имена и адреса.

– Что вы там забыли ночью? – спросил он, глядя на них без злобы, но с усталостью.

– Просто… гуляли, – глухо ответила Мята.

– Возле Рогова? – поднял бровь Костылин.

Они молчали.

– Вы хоть понимаете, что он за человек? – Костылин говорил уже спокойнее, но с нажимом. – Он на учёте. С ним вообще нельзя рядом находиться, особенно вам.

Он откинулся на спинку стула, глядя прямо на Евгения.

– Стеклов, я тебя давно знаю. Ты и так у всех на виду.

– И тебе лучше не лезть туда, где взрослые разгрести не могут.

Повисла пауза.

– Я вам скажу честно, – продолжил Костылин, уже тише, почти по-доброму, но без всяких улыбок. – Я сам сейчас кое-что расследую.

– По пропавшим. И сам понимаю, что тут воняет сильнее, чем в любой помойке.

Он чуть наклонился вперёд:

– Но это не ваше дело. Тут легко зацепить не то.

– Держитесь подальше от Рогова и от тех мест, где вам нечего искать.

Костылин долго смотрел на них, потом встал.

– Всё, идите домой. Но учтите – я вас запомнил.

Они вышли на ночную улицу. Снег шёл крупными хлопьями, ночь снова затянулась над городом, как ватное одеяло.

Евгений первым нарушил тишину:

– Он всё равно ничего не понимает.

Мята посмотрела на него исподлобья.

– Он хотя бы честный, – тихо сказала она.

Евгений ухмыльнулся.

– Честные тут долго не живут.

И они пошли в сторону тёмного района, оставив участок за спиной.

Участок давно опустел. Дежурный спал на диване, прикрывшись старым кителем. Телефон молчал. Только старые часы на стене лениво тикали в тишине.

Костылин сидел в комнате, куда редко кто заходил – она была завалена старыми архивами: пыльные папки, стопки газет, протоколы десятилетней давности.

На столе тускло горела настольная лампа, выхватывая из темноты лишь его лицо, морщинистое, усталое.

Он пролистывал толстую папку с пометкой «Несчастные случаи. Завод».

Сухие страницы шуршали, как будто шептали ему на ухо.

Фотографии с места обрушения шахты. Имена погибших и пропавших.

Везде – тишина. Ни одного громкого дела. Только формальные строчки:

«Рабочий Иванов А.А. – падение с высоты. Несчастный случай».

«Рабочий Стеклов И.Е. – обрушение стены. Несчастный случай».

Он отложил папку, вытер лицо ладонью и закурил, задумчиво глядя в потолок.

На соседнем стуле лежала та самая вырезка из старой газеты, где были и отец Стеклова, и Вася Рогов.

Костылин снова взял её в руки, вглядываясь в фото.

– И всё-таки не верю я, что это совпадения, – пробормотал он, втягивая дым.

Он открыл ещё одну папку – «Пропавшие без вести».

Там тоже были имена. И всё те же знакомые фамилии.

Одни и те же бригады, одни и те же начальники.

Костылин склонился ближе, пальцем поводя по датам.

– Через каждые три года, – шёпотом сказал он сам себе. – Как по графику.

Он задумался, листая дальше.

Одна запись оказалась странной: отчёт без подписи, датированный тремя годами назад. В нём не было ничего конкретного – только список фамилий и странная приписка:

«Перемещены согласно приказу №7. Связь не поддерживается».

Костылин выругался вполголоса и взялся за другую папку, но вдруг за окном завыл ветер, хлопнуло что-то железное.

Он вздрогнул, поднял голову и вдруг понял, что здание участка словно опустело до костей.

Такой тишины он не слышал даже ночью.

Он медленно потушил сигарету и посмотрел на ту самую фразу в отчёте.

– Приказ номер семь… – хрипло повторил он.

В голове что-то щёлкнуло.

Он встал, подошёл к окну. Улица была пуста, снег валил стеной. Где-то вдалеке мигали фонари.

И вдруг на секунду ему показалось, что он слышит странный гул – как будто поезд идёт где-то совсем рядом, хотя рельсов поблизости давно нет.

Костылин напрягся, прислушался, но гул исчез, растворившись в завывании ветра.

Он вернулся к столу, взял ручку и в блокноте нацарапал:

«Приказ №7. Проверить склады. Особенно N7».

Он долго смотрел на это, потом захлопнул блокнот и медленно, устало выдохнул.

– Всё же здесь, под носом… – сказал он вполголоса и выключил лампу

Они шли молча. После того, как их отпустили из участка, слова словно кончились.

Евгений шагал чуть впереди, курил, не оборачиваясь. Мята плелась следом, кутаясь в шарф. Воздух пах снегом и чужими окнами – везде за занавесками мерцал тёплый свет, а улицы были пустыми и глухими.

Они свернули на узкий переулок, где их дороги расходились.

Евгений остановился первым, притопнул ногой по снегу, как будто раздумывая.

– Ну… – пробормотал он, глядя в сторону, – ты, короче, домой давай.

Мята кивнула, нервно поправляя волосы.

– Ага… – тихо выдохнула она.

Он посмотрел на неё вскользь, потом вдруг усмехнулся, совсем чуть-чуть.

– Весёлый вечер, да?

Она тоже невольно улыбнулась, хотя внутри всё было тревожно и непонятно.

– Очень, – сказала она, опуская взгляд.

Между ними повисла неловкая пауза. Снег тихо ложился им на плечи, скрипел под ногами.

Евгений вдруг как-то неуверенно спросил, не глядя:

– Ты… ну… если хочешь, можем ещё потом пересечься.

Мята удивлённо подняла глаза, но тут же спрятала взгляд.

– Может быть, – едва слышно сказала она.

Он кивнул, будто это был важный ответ, и сделал шаг назад.

– Ладно… я пошёл.

– Пока, – шепнула она.

Евгений развернулся и быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Мята ещё долго стояла на месте, глядя, как он исчезает в темноте переулка, и только потом медленно пошла домой, ощущая, как сердце колотится так, будто она только что пробежала марафон.

Подъезд встретил её привычным запахом – сырость, пыль, старая краска, которой когда-то пытались закрасить плесень. Мята шла по лестнице медленно, будто каждая ступень втягивала в себя.

Её пальцы дрожали от холода и напряжения, но она не замечала этого.

Квартира встретила тишиной.

Та же тесная кухня с облезлой плиткой. Та же комната, где всё заставлено чужими вещами, будто не её жизнь здесь, а кого-то другого.

Она сняла куртку, не включая свет, и прошла в комнату, бросив рюкзак на диван.

Всё, как всегда.

Но внутри было странное чувство – будто кто-то только что взял и слегка сдвинул привычный мир.

Мята села на край кровати, сняла шапку, долго теребила пальцами край шарфа, глядя в окно.

Снег всё ещё падал – мелкий, вязкий, затягивая город ватой.

Она думала о Стеклове.

О том, как он уходил, не оборачиваясь. О его голосе – тихом, чуть глухом.

О том, как рядом с ним вдруг не казалось, что она совсем одна.

Но ещё сильнее в ней крутилась другая мысль.

Может, теперь это всё не зря.

Эта ночь будто дала ей не только страх – но и странную, слабую надежду.

Что есть люди в этом городе которым не все ровно.

Что не всё в этом городе – просто тьма и холод.

Что где-то под всеми этими рельсами и заводами всё-таки шевелится какая-то правда.

Она легла, закуталась с головой в старое одеяло, но не закрыла глаз.

В голове крутилось одно и то же.

Поезд. Пропавшие. Стеклов.

И сквозь всю эту путаницу пробивалась робкая, тёплая мысль, от которой ей даже стало стыдно.

А вдруг он тоже думал обо мне, когда ушёл?

Снег за окном шёл всё тише.

А город спал.

Но в её груди что-то продолжало тихо, упрямо стучать.

Глава 4 Погоны

Утро в Железноярске всегда наступало одинаково.

Не солнце, не свет – просто серый мрак за окном становился чуть-чуть светлее. Город медленно просыпался, шевелясь в тумане и гуле заводских труб.

Костылин проснулся, как всегда, до будильника.

Собаки, старая дворняга по кличке Лысый, лежала у двери, тяжело дыша во сне.

Он посмотрел в потолок пару минут, потом нехотя поднялся.

Кухня встретила его тишиной и сыростью. На окне – лёд, на столе – засохший хлеб и недопитая кружка чая со вчерашнего вечера.

Костылин молча зажёг плиту, поставил воду и включил радио, которое хрипело где-то между станциями.

– …температура минус тридцать два, снег, метель… – проскрипел голос диктора.

Он усмехнулся одними губами.

Ничего нового.

Костылин налил себе чай, присел к окну, где за мутным стеклом всё та же картина: пустые дворы, засыпанные сугробами, и дымы завода вдали.

Собака проснулась, подошла, ткнулась ему в руку. Он машинально погладил её.

– Лысый, ну и зачем нам всё это, а? – хрипло пробормотал он.

Пёс посмотрел снизу вверх, вздохнул и улёгся обратно.

Костылин допил чай, наскоро собрался, надел старую форму, в которую уже давно было холодно. Нацепил поверх бушлат, затянул пояс.

Перед выходом он задержался у двери, глядя на своё отражение в кривом зеркале.

Морщинистое, уставшее лицо.

Седина на висках.

Такие в этом городе жили дольше других. Пока никому не мешали.

Он хмыкнул, надел шапку, свистнул псу:

– Пошёл я,Лысый.Работа не ждёт.

И закрыв дверь на два оборота ключа он пошёл – в гулкий, ещё сонный город, где над крышами клубился тяжёлый чёрный дым.

Снег скрипел под ногами, как будто город специально сдерживал все звуки.

Костылин шагал по знакомым улицам, медленно, никуда не торопясь. Он всегда ходил пешком – город маленький, да и лишний раз пройтись на свежем воздухе, как он говорил сам себе, ещё никому не вредило.

На остановке, где всегда дул пронизывающий ветер, он заметил знакомую фигуру – подросток, худой, нескладный, с рюкзаком, натянутым до самых ушей.

Никита. 10 "А". Парень из простой семьи, мать пьёт, отец где-то на севере пропал, теперь только бабушка да он.

– Опять проспал, Никитка? – усмехнулся Костылин, подходя ближе.

Никита вздрогнул, но, увидев его, чуть улыбнулся.

– Да… Будильник не сработал, – буркнул он, пряча взгляд.

– Ну-ну, – Костылин вздохнул, достал из кармана мятую пачку сигарет, но тут же вспомнил, что парень рядом, и убрал обратно.

– Пошли, провожу до школы. Пешком, правда. Автобусы сегодня опять, небось, не выйдут.

Никита кивнул, молча пошёл рядом.

– Как у тебя? Бабушка-то жива-здорова? – спросил Костылин, будто между делом.

– Нормально, вроде, – Никита дёрнул плечом. – Только давление у неё скачет…

– Хм. Таблетки нужны?

– Да есть ещё… Спасибо, дядя Костя.

Он сказал это как-то по-простому, без притворной вежливости.

Костылин только кивнул.

– Смотри, Никитка, ты там сильно не ввязывайся. Я тебя знаю. Сейчас по городу странные разговоры ходят. Пропадают люди, а тебе оно не надо. Понял?

Никита замедлил шаг, нахмурился.

– А что… правда, что кто-то опять исчез?

Костылин посмотрел на него пристально.

Парень не играл, он действительно интересовался.

– Слушай, Никит, ты мне не чужой. Скажу прямо: держись подальше от всяких… компаний и идейных. Особенно тех, кто по ночам шатается. Ясно?

Никита помолчал, потом вдруг выдавил:

– Это про Стеклова?

Костылин удивлённо прищурился.

– А ты откуда знаешь?

– Да я видел, как он с Марией у склада вечером был… Все уже шепчутся. Говорят, они чего-то нарыли.

Костылин тяжело вздохнул.

– Вот чёрт вас всех дёрнул… Ладно. Главное, сам не лезь, понял? Обещай.

Никита кивнул, глядя себе под ноги.

– Обещаю.

Они дошли до школы. Никита снял шапку, сказал тихо:

– Спасибо, дядя Костя.

Костылин кивнул в ответ.

– Смотри там, Никитка.

И помни – иногда лучше чего-то не знать.

Парень ушёл в здание, растворяясь в потоке учеников, а Костылин долго ещё стоял на углу, глядя ему вслед, как будто что-то внутри уже знал наперёд.

Потом повернулся и пошёл дальше, по направлению к участку, туда, где его ждал очередной серый день.

Костылин шёл в участок той же дорогой, что и всегда.

Город вокруг жил своей жизнью – такой, как он её знал всю жизнь.

Пустые лица, мутные витрины, редкие машины, вязкие клубы дыма, что стелились прямо по улицам.

И в каждом доме за этими серыми окнами – люди.

Свои, понятные, знакомые.

Он их всех знал.

Кто работает, кто пьёт, кто ворует, кто из последних сил тянет детей.

Проходя мимо старого дома, он замедлил шаг – за занавесками мелькнула фигура старушки. Бабка Маша, вдова, которой не платят пенсию уже третий месяц.

Пару улиц дальше – Миша Плотников, безработный, но не дурак, чинит соседям технику за еду.

Возле магазина – Витька Ломов, когда-то спортсмен, теперь без ноги после смены на заводе. Стоит, курит, смотрит в никуда.

Костылин смотрел на них всех и чувствовал, как сжимается грудь.

Они же никому не нужны.

Этот город никому не нужен.

Он шёл и шептал про себя, как молитву:

«Лишь бы без происшествий сегодня. Лишь бы никто не пропал.»

В участке было тихо.

Секретарша болела и не вышла, других сотрудников в смене не было – он давно привык работать один.

Костылин снял бушлат, прошёл к столу, где лежали папки, аккуратно сложенные ещё с прошлой недели.

На одной из них красной ручкой было написано:

«Без вести пропавшие».

Он открыл её, пролистал.

На одной из страниц – то самое фото трёхлетней давности.

Там – отец Стеклова, дядя Вася и ещё пара рабочих, лица замыленные временем.

Все те же фамилии… Всё те же смены… Всё те же склады.

Фото, данные, даты исчезновений.

Все лица сливались в одно – молодые, старые, мужчины, женщины.

Их искали. Первое время.

А потом – будто сами про них забывали.

Костылин взял карандаш и начал выписывать даты пропаж, время смен на заводе, даты отправки поездов.

Почерк был ровный, методичный.

– Ну же… – бормотал он. – Где-то тут, всё рядом.

Он так увлёкся, что даже не заметил, как на улице начало темнеть.

Когда стрелки перевалили за шесть вечера, он откинулся на спинку стула.

Руки ныли, глаза слезились, но он чувствовал – цепь почти сложилась.

Тетрадь была исписана вдвое гуще, чем утром.

А в голове всё крутились одни и те же слова:

«Поезд. Завод. Люди. Исчезновения. Всё одно.»

Но хуже всего было другое – он уже понимал, что всё это не просто халатность или преступления.