Моя Россия. Реквием по Серебряному веку
- -
- 100%
- +
Щеголев уходит через дорогу к себе на дачу, мы с А. Н. проходим в ее кабинет. Мне что-то нездоровится. Она пробует мою голову, заставляет лечь на кушетку, заботливо прикрывает меня пледом, велит Елене подать мартель и горячего чая и садится около меня. Начинается бесконечная наша постоянная литературная беседа. У А. Н. чудная память. Она так и сыплет Цитаты из Мэтерлинка, Уайльда и Шнитцлера. Постепенно мы переходим на наших милых современников, и прямолинейная язвительность моей собеседницы доставляет мне не одну минуту истинного – пусть жестокого – наслаждения.
6Дорога на станцию Иеве.
Расстояние от Тойлы восемь верст. Мы едем вдвоем с Сологубом: он – в Петербург, я – в Веймарн (под Ямбургом). Сплошной лес. Сумерки. Крутой поворот.
– А вот там, у канавки, иногда старушка сидит, – показывает он мне канаву влево, – сидит, серенькая такая, горбатенькая, беззубая. Сидит и похохатывает, знай себе, в сморщенный кулачок: хи-хи да хи-хи. И пальчиком к себе приманивает. Лукавая, знаете, такая старушка. Вы разве не встречали ее? – внезапно оборачивает он ко мне всё лицо. Поблескивают стекла золотых очков жуткой иронией.
– А Передонова вы тоже встречали? – с коварной остринкой вставляю я вопрос в его вопрос.
– Передонов из трех лиц создан, – отчеканивает Сологуб, – один из Вытегры, второй из Вышнего Волочка, третий из Великих Лук. Все они жили-были. И все пакостили по своим силам и способностям.
– Значит, такой мерзавец мыслим, – задумчиво произношу я.
– Не только такой, а и похуже и погуще мыслимы в земной мерзости мерзавцы, – воспламенившись внезапным каким-то негодованьем, выпаливает Сологуб.
– Поднимите воротник: туман не щадит талантов, – мягко, но все еще, видимо, не успокоясь, а потому сердито, добавляет он.
7Вечерний дождь. На море буря.
– Как из Римского-Корсакова, – сказала бы Тию, если бы четырнадцать лет назад – одиннадцатилетняя – она сидела бы со мною у Сологуба в гостиной. А. Н. весь вечер играет на рояле из палисандрового дерева, на котором, как говорят местные интеллигентные крестьяне, играл в бытность свою в Риге Рихард Baгнер. Наконец, Лист и Брамс утомляют ее, она сидит минут десять в позе физически и морально уставшего человека и вдруг весело кричит:
– Елена, Катя! Идите, если хотите, танцевать. Дрессированные прислуги не заставляют повторять приглашения. Без излишнего жеманства, но и без фамильярности они вскоре появляются в дверях гостиной и тотчас же начинают кружиться в вальсе, играемом им А. Н. – Малим, как называет ее муж.
Мы с Ф. К., сидя в удобных мягких креслах, мягко хлопаем в ладоши в такт их pas. На лице Сологуба выражение чисто детской доброты и благожелательства к людям.
Эстляндские триолеты Сологуба
1Федор Сологуб – самый изысканный из русских поэтов. В своем «Соловье» я сказал о нем:
Такой поэт, каких нет больше:Утонченней, чем тонкий Фет…Он очень труден в своей внешней прозрачной легкости. Воистину, поэт для немногих. Для профана он попросту скучен. Поймет его ясные стихи всякий – не всякий почувствует их чары, их аллитерационное мастерство. Как раз это отмечает и Брюсов в превосходной статье о Сологубе, помещенной в книге «Далекие и близкие».
«Русский Бодлер», называет его Ю. Айхенвальд, и, действительно, свойственная им обоим «ядность» роднит их. Трудно представить себе, как из такого типичного пролетария, каким был по рождению Сологуб, мог развиться тончайший эстет, истинный гурман в творчестве и жизни. Даже в лице его вы не нашли бы следов его плебейского происхождения. Стоит хотя бы вспомнить редкий по сходству портрет поэта работы Симонова: английский дэнди смотрит на вас с этого портрета. Я мечтаю когда-нибудь написать специальное исследование о его творчестве. В настоящее время у меня нет большинства из его книг. И достать их затруднительно: «культурный» век дает себя чувствовать – ведь это не ноты песенок Вертинского…
Сегодня же я перечту вслух из его «Очарований земли» исключительно стихи, написанные им в моей Тойле в 1913 году, когда он жил здесь первое лето на даче. Просто стихов мало – все больше триолеты. Перед тем как остановить свой выбор на местечке, где я имею искреннее удовольствие и радость теперь – вот уже вскоре шестнадцать лет – жить, Федор Кузьмич с Анастасией Николаевной Чеботаревской, своей женой, думали обосноваться в «Ливонской Швейцарии» (в нынешней Латвии) – Вендене или Зегевольде.
Они ездили туда весною, осмотрели места, похвалили их, но все же выбрали эстляндскую Тойлу. Леонид Андреев в своих путевых заметках о «Ливонской Швейцарии», воздавая должное красоте природы, говорит, что остзейские немцы испакостили ее… чистотой. Я вполне понимаю, что он хотел этим сказать. Вот и чета Сологубов была неприятно задета этой самой чистотой.
В Тойле имеются все необходимые удобства: безукоризненная почта, аптека, два, еженедельно по разу, в определенные дни приезжающих приличных доктора, струнный и духовой оркестры, два театра, шесть лавок, а за последние годы во многих домах – радио и телефоны. Но здесь вы не найдете ни удручающей прилизанности и вылощенности, ни «досчечек» (как писал это слово Сологуб) с «Ver-Boten», ни подстриженных газонов – одним словом, всего того, что, вместе взятое, обозначается именно «немецкой чистотой». Здесь нет «русской» грязи, но нет и «немецкой» чистоты.
Тойла – и внешне, и нравственно – просто чистая, очень удобная и очень красивая приморская эстонская деревня, до войны даже нечто вроде курорта, так как тогда были в ней и теплые соленые морские ванны, и лаун-теннисные площадки, и пансионы, два из которых, впрочем, функционируют и до сих пор. На дачи ездили сюда исключительно интеллигентные люди, не толпу, а природу любящие, и не только из Петербурга, а зачастую и из Москвы, и даже с Кавказа. Да и за последние годы многие видные представители эстонского искусства и общественности постоянно летуют здесь. Приезжают семьи и из Риги, и из Берлина. А недавно из Японии и Китая приезжали в гости к знакомым.
Узнав Тойлу, Сологубы поселились в ней и полюбили ее. Я же познакомился с нею еще за год до них – в 1912 году, когда и написал два стихотворения, приехав только на два дня. Однажды мы даже выступали с Ф. К. на литературно-музыкальном вечере в Тойле. До сих пор сохранились об этом афиши.
2Уже в те «предвоенные» годы сказывалось в Сологубе утомление:
О, безмерная усталость!Пой на камнях, на дорогеО любви, о светлом Боге,И зови, моя усталость,На людей Господню жалость.Еще бы было не жалеть их, если они не постигали слов поэта:
С вами я, и это – праздник, потому что я – поэт.Жизнь поэта – людям праздник, несказанно-сладкий дар.Смерть поэта – людям горе, разрушительный пожар.…Или ваша дань поэту – только скучный гонорар?Но и гонорар-то платили далеко не по заслугам, ибо —
Моей свинцовой нищетыНе устыжуся я нимало,Хотя бы глупым называлаЗа неотвязность нищетыМеня гораздо чаще ты.Кто эта «ты» – подруга или родина? Первая едва ли бросила бы подобный упрек любимому; она была для этого слишком умной и деликатной женщиной, да и вообще, нищета – понятие относительное. По тогдашним условиям, Сологуба можно было счесть, пожалуй, богатым человеком. Вот родина скорее могла бы его укорить, сама давая крохи, что он не имеет роскошных вилл в духе – некоторым образом близкого ему – Габриэле Д'Аннунцио…
Недаром поэт горько сетует в своем триолете:
В иных веках, в иной отчизне,О, если б столько людям яДал чародейного питья!В иных веках, в иной отчизнеМоей трудолюбивой жизниДивился б строгий судия.В иных веках, в иной отчизнеКак нежно славим был бы я!Но не только в России, где продажная критико-кретинская бездарь, – классическая свинья в апельсинах, – всячески поносила могущественного своего же русского поэта, и вместо того, чтобы гордиться им, глумилась по своему хамскому обыкновению.
И поэт презрительно-спокойно заявлял:
Звенела кованая медь,Мой щит, холодное презренье,И на щите девиз: Терпенье.…И зазвенит она и впредьВ ответ на всякое гоненье.И добавлял, обращаясь к печали:
Так пой же, пой, моя печаль,Как жизнь меня тоскою нежит.Моя душа тверда, как сталь,Она звенит, блестит и режет.И, чувствуя, что в сердце своем носит солнце, страстно вопрошал:
Солнце, которому больно!Что за нелепая ложь!Где ты на небе найдешьСолнце, которому больно?И глаголил насмешливо-примирительно:
Благослови свиные хари,Шипенье змей, укусы блох, —Добру и Злу создатель – Бог.…Прости устройство всякой твари.И – подвижнически:
В безумно-осмеянной жизниВласти не дай укоризнеСтрадающий лик отемнить.И – в мудрой гордости:
Да будут вместо жизни книгиНаградою железных дней.…Покорен я в железном иге.Не самоубийством же было, в самом деле, кончать из-за «свиных харь» критических тварей:
Ты гори, моя свеча,Вся сгорай ты без остатка, —Я тебя гасить не стану…Пленительная лесистая дорога из Тойлы в Иеве влекла его к себе, и часто, в полном одиночестве, он бродил по ней:
Что может быть лучше дороги леснойВ полуденной, нежно-спасающей мгле!Свой дух притаился здесь в каждом стволе.И, созерцая природу, мыслил:
Здесь учиться людям надо, как любить и петь.Петь, как птичка, потому что —
Сила звонкой песни сотрясает тело птички,Потому что песня – чарованье переклички,В трепетаньи звуков воплощенная мечта.Тем людям учиться надо у птички, у одного из которых спросил:
Чем же ты живешь?Возвращался он с прогулки поздно, когда уж
Огонек в лесной избушкеЗа деревьями мелькнул.И —
Долина пьет полночный холодТоской синеющих высот.Иногда он взывал к полю и небу:
Земли смарагдовые блюдаИ неба голубые чаши,Раскройте обаянья ваши.Он умел ценить жизнь:
Тревожный праздник новосельяПусть нам дарует каждый день.И укорял, жизнью не умевших пользоваться:
Рая не знаем, сгорая:Радость не наша игра…А радость всегда вокруг нас. Разве же, например, не радость, когда —
Луна взошла, и дол вздохнул,Молитвой рос в шатре тяжелом…В этот час —
…Сад расцвелДыханьем сладким матиол.Но больше всего радовала и утешала утомленного, плохо оцененного сородичами Федора Кузмича его, Данту подобная, великая любовь к Анастасии Николаевне:
В моем бессилии люби меня.Один нам путь, и жизнь одна и та же.Мое безумство манны райской слаже.Отвергнут я, но ты люби меня.И —
Здесь верный наш союз несокрушимо вечен.Он выше суетных, земных, всегдашних дел.Ты только для меня. Торжественно намеченВ веках наш яркий путь, и светел наш удел.Так коротал в Тойле поэт свои дни:
Коротаю дни я как-нибудь…И не клял скромной жизни, малым довольный:
Жизнь влача печальную,Вовсе не тужу.У окошка вечеромТихо посижу,Проходящим девушкамСказку расскажу.Сказку своей счастливой в любви, но не в славе жизни… Бедные девушки рыбачьей деревушки, все поголовно владеющие русским языком! Вы и не знали, в чудесной застенчивости своей, какой радости и чести вы лишились – послушать сказку из безгрешных, даже во всех человеческих грехах своих, уст поэта!
3Я задумываюсь. Мне глубоко грустно. Перечитанные стихи говорят о жизни, к которой сам я был близко причастен. Она не вернется, милая. Анастасия Николаевна и Федор Кузмич умерли. Они уже умерли. Их нет на земле. Но дача, где они жили, стоит на том же месте, но вместо поэта живет в ней… урядник. Такова ирония жизни. Почти ежедневно по вечерам, проходя мимо, всегда вспоминаю незаменимых людей. Так вот и кажется, что с балкона послышится ее голос:
– Не мешало бы чего-нибудь подкушать, Малим, как вы думаете?
И его ответ:
– Пожалуй, Малим, – я слегка проголодался.
– Ну вот и отлично. Елена, давайте ужинать.
Страшно шикарно, страшно шикарно, – слышится мне ее смех…
Памяти Ф. Сологуба
В газетах было помещено срочное сообщение из Петербурга о серьезной болезни Федора Сологуба.
Я сказал жене:
– Декабрьская его болезнь опаснее весенней. Она может оказаться смертельной. Ты помнишь его триолет, написанный 4 ноября 1913 г. в Петербурге? – И достав с книжной полки «Очарования земли», я прочел:
Каждый год я болен в декабре.Не умею я без солнца жить.Я устал бессонно ворожить.И склоняюсь к смерти в декабре, —Зрелый колос, в демонской игреДерзко брошенный среди межи.Тьма меня погубит в декабре.В декабре я перестану жить.И он, и я – мы были оба правы… И не первый раз за эти четырнадцать лет я вспомнил эти стихи: каждый раз, когда я перечитывал – а это случалось часто – «Очарования земли», меня жутко тревожило его пророчество.
* * *Итак, Сологуба я больше никогда не увижу. По крайней мере – «здесь, у вас на земле…» То, чего я так боялся и вседневно ожидал, свершилось. Недаром я спрашивал себя в своем «Менестреле»:
…Ужель я больше не увижуРодного Федор Кузьмича?Лицо порывно не приближуК его лицу, любовь шепча?Тогда к чему ж моя надеждаНа встречу после тяжких лет?Истлей, последняя одежда!Ты, ветер, замети мой след!В России тысячи знакомых,Но мало близких. Тем больней,Когда они погибли в громахИ молниях проклятых дней…Никогда не увижу, – ничего не узнаю. И мог бы однажды узнать кое-что, да, видимо, не в судьбе моей было узнать.
Дело в том, что осенью 1921 г. эстонский поэт Генрик Виснапу вез мне из Петербурга письмо от Сологуба, но на границе письмо это конфисковали, – и что было в нем? Звал ли Федор Кузьмич меня в Россию, мечтал ли сам из нее выбраться – вечный мрак, и жуть в этом мраке. И уж это до последнего часа моего. А письмо его было ответом на мое, через того же Виснапу переданное, в котором я звал его к себе, предлагая хлопотать о визе. Я знал, как он любит меня: «Милому Игорю Васильевичу Северянину неизменно всем сердцем любящий Его в прошлом, настоящем и будущем Федор Сологуб. 27 июня 1913 г.» – гласит автограф на «Жемчужных светилах». Я знал, как он любит Тойлу, где провел два лета перед самой войной и где даже домик приобрести намеревался. Я знал, какого высокого мнения был он вообще об эстонцах – мирных, трудолюбивых, врожденно-интеллигентных. Я знал, сколько очаровательных стихов воспринял он в Тойле. И, наконец, знал я, что лучше всего, всего вернее может отдохнуть он, усталый, именно в нашей приморской прекрасной деревушке, где он был так полно, так насыщенно счастлив когда-то с Анаст<асией> Никол<аевной>, своею Малим, второю и последнею возлюбленною своей! Да, здесь, на чужбине, ибо там, на родине,
Мои томительные дниКонец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.