Окно в два мира

Глава 2. «Ритуал во Франции XVI века»

Салон-де-Прованс в августе тысяча пятьсот пятьдесят пятого года пах отчаянием, жареным луком и деньгами. Деньги здесь воняли особенно сильно — смесью страха перед чумой, которая то отступала, то снова заглядывала на огонек, и жадности аристократов, желавших знать дату своей смерти с точностью до дня.

Мишель де Нотрдам стоял у открытого окна своего кабинета на втором этаже каменного дома и смотрел на площадь. Внизу, прямо посреди брусчатки, где обычно торговали требухой, сейчас горел костер. Но жгли не еретика. Жгли мусор. Городской совет Салона наконец-то расщедрился на санитарную очистку после того, как местный лекарь-самоучка публично заявил, что миазмы от гниющих овощей вызывают падучую чаще, чем гнев Господень.

— Вы смотрите на них так, будто хотите скинуть им на головы свой ночной горшок, мэтр, — раздался за спиной скрипучий голос Скалигера. Юлий Цезарь Скалигер сидел за дубовым столом, заваленным пергаментами, и пытался заточить гусиное перо. Перо сопротивлялось, брызгало черной сажей и явно хотело умереть смертью героя. — Это недостойно вашего гения. Гений должен смотреть поверх голов. Или хотя бы сквозь стены тюрьмы инквизиции, куда мы попадем, если вы не отдадите долг булочнику.

— Я думаю, Жан, — Мишель обернулся. Его лицо, обычно бледное и сосредоточенное, сегодня выглядело изможденным. Под глазами залегли тени, похожие на синяки от неудачного боксерского поединка. — Думаю о тщете нашего ремесла. Мы варим мази из жира нерожденных щенков, толчем жаб и читаем по моче беременных женщин. А они внизу радуются тому, что просто сожгли капустные кочерыжки. Прогресс человечества измеряется расстоянием от куч дерьма до кучи пепла.

Скалигер хмыкнул, отложив испорченное перо.

— Мэтр, когда вы начинаете философствовать вместо того, чтобы писать катрены, я пугаюсь. Обычно это заканчивается тем, что вы пытаетесь дистиллировать слезы девственницы или просите меня поймать молнию в банку. Последний раз, напомню, эта банка прожгла дыру в моем лучшем плаще. Плащ был кожаный. Кожа стоила три ливра.

— Молнии капризны, — вздохнул Нострадамус, подходя к столу. Он взял один из свитков. На нем была изображена сложная схема: круги внутри квадратов, символы планет, фазы Луны и странные геометрические фигуры, напоминающие чертежи безумного архитектора. — Они требуют слишком чистого неба. Нам нужно нечто более… стабильное. Окно, которое откроется по нашей воле.

Скалигер замер. Гусиное перо выпало из его ослабевших пальцев и мягко воткнулось в лужицу пролитых чернил.

— Мэтр, ради всего святого, только не говорите мне, что вы опять начитались проклятых арабских манускриптов ибн Аль-Хасана. Тот трактат чуть не отправил нас на костер в Авиньоне. Инквизитор Бонифаций до сих пор крестится левой рукой, вспоминая тот фиолетовый дым.

— Ибн Аль-Хасан был шарлатаном, но он задавал правильные вопросы, — возразил Мишель. Он выдвинул ящик стола. Внутри, завернутая в плотный бархат, лежала вещь, которой не должно было существовать в этом веке. Астролябия. Но не медная, тяжелая и неуклюжая, а легкая, почти невесомая, сделанная из материала, похожего на застывшее стекло цвета грозового неба. Она досталась ему от одного умирающего моряка в порту Марселя. Моряк бредил огромными железными рыбами, плавающими под водой без парусов, и небом, полным неподвижных звезд. Перед смертью он сунул астролябию Мишелю в руки и прохрипел: «Она показывает путь не только кораблям, но и времени. Если найдешь правильную кровь для смазки шестеренок».

Шестеренок в ней не было, но металл (если это был металл) едва заметно пульсировал холодом.

— Сегодня ночь идеальна, — продолжил Нострадамус, бережно поглаживая бархат. — Парад планет выстраивается в линию, которую не видели со времен Потопа. Луна вступит в тень Земли. Солнце закроет свой лик. Три великих светила будут искажать пространство одновременно. Древние называли это временем нулевого узла. Ткань мироздания истончается настолько, что ее можно проткнуть иглой.

— Иглой? — Скалигер побледнел еще сильнее, хотя минуту назад казалось, что дальше некуда. — Мэтр, умоляю. Давайте просто составим гороскоп для жены мэра. Напишем ей, что она похудеет, если будет меньше есть пирогов. Возьмем деньги. Купим нормальных дров, которые не стреляют искрами в лицо. И забудем об окнах в будущее. Будущее — это место, где нас гарантированно нет. Мне и здесь неплохо, пока работает моя печень.

— Ты трус, Жан, — ласково сказал Мишель. — Великий поэт и клинический трус. Именно поэтому ты мой лучший друг. Сядь. Записывай пропорции.

Он развернул схему на столе. Скалигер тяжело вздохнул, вытащил из сапога фляжку с вином, сделал большой глоток для храбрости и взялся за новое перо.

В ритуалах шестнадцатого века было много пафоса и очень мало гигиены. Сергей бы пришел в ужас от антисанитарии, но сейчас в теле Мишеля находился сам Мишель, и его желудок, закаленный нюханьем серы и дегустацией сомнительных эликсиров, воспринимал происходящее как обычный вторник.

Они спустились в подвал. Скалигер шел впереди с масляной лампой, пламя которой металось из стороны в сторону, отбрасывая на каменные стены тени, похожие на виселицы.

Подвал служил Мишелю лабораторией. Здесь стояли перегонные кубы, тигли, ступки размером с детскую голову и стеллажи, заставленные банками. В банках мариновалось все: летучие мыши, змеиные глаза, корни мандрагоры, похожие на скрюченных человечков, и заспиртованная рука казненного вора (по уверениям поставщика, праведника).

Посреди подвала уже был расчерчен круг. Мел пришлось воровать в соборе Святого Михаила. Святой Михаил, судя по всему, простил кражу, потому что гром небесный не поразил Мишеля на месте, ограничившись лишь приступом совести, который быстро прошел после второй бутылки бургундского.

— Центр круга ориентирован строго на север, — командовал Нострадамус, проверяя углы угольником. — Черта должна быть непрерывной. Если прервется — демоны полезут наружу. Или крысы. Крысы хуже.

— Демоны хотя бы платят золотом, прежде чем забрать душу, — пробурчал Скалигер, посыпая линии круга толченой солью. — Мэтр, зачем соль? Мы же открываем окно, а не солим огурцы на зиму.

— Соль поглощает статическое электричество души, — туманно пояснил Мишель. На самом деле он и сам не знал зачем, но в книге ибн Аль-Хасана соль упоминалась трижды на каждой странице. Лучше перебдеть.

Они занесли внутрь круга ингредиенты. Список был впечатляющим даже для алхимического безумия:

Кровь черного петуха, зарезанного ровно в полночь вчерашнего вторника (пришлось резать самому, петух больно клевался и оставил шрам на большом пальце).

Капля ртути, очищенная семь раз через войлок.

Пыль с могилы некрещеного младенца (самый дорогой ингредиент, старуха-гробокопательница запросила золотой экю, ссылаясь на риск встречи с духом матери).

Осколок метеорита, упавшего в долине Роны прошлой весной (горячий, зараза, пальцы обжигает до сих пор).

И главное — та самая стеклянная астролябия.

— Время, — тихо произнес Мишель, глядя на песочные часы. Верхняя колба почти опустела. До начала полного лунного затмения оставалось две минуты.

Скалигер встал за пределами круга, прижимая к груди Библию раскрытой страницей вниз (так было страшнее и эффективнее). Мишель остался в центре.

Он начал читать. Латынь лилась рекой, смешиваясь с древнееврейскими корнями и какими-то гортанными звуками, которые язык человека, казалось, не способен воспроизвести. Голос вибрировал, отражаясь от низких сводов подвала.

Воздух стал густым. Масло в лампе Скалигера вспыхнуло зеленым пламенем и погасло. Теперь единственным источником света были сами линии круга — мел начал слабо фосфоресцировать, впитывая энергию стоящих в зените планет.

Мишель бросил в центр круга метеорит. Камень ударился о плиты с глухим стуком. Затем последовала ртуть — тяжелый серебряный шарик запрыгал по полу. Кровь петуха он плеснул на астролябию. Стеклянный прибор мгновенно впитал багровую жидкость, и голубоватое мерцание его материала сменилось на густой, рубиновый цвет.

— Aperiatur porta! — выкрикнул Мишель, поднимая руки. — In nomine Trinitatis et tempore venturo! Откройся!

Земля под ногами дрогнула. Не как при землетрясении, а словно кто-то огромный и невидимый щелкнул гигантским переключателем.

Звук изменился. Низкий гул крови в ушах пропал. Пропал запах плесени и ладана. Вместо этого в нос ударил резкий, химический аромат — смесь озона, расплавленного пластика и дешевого мужского одеколона.

Астролябия в руках Нострадамуса накалилась. Боль была адской. Металл, казалось, плавился, проникая сквозь кожу прямо в кости. Мишель хотел закричать, бросить артефакт, но пальцы свело судорогой. Прибор втягивал в себя не только кровь, но и саму жизненную силу прорицателя.

Перед глазами полыхнуло белое. Пространство в центре круга перестало быть камнем. Оно пошло рябью, как вода от брошенного камня. Из этой водной глади потянуло ледяным ветром. Сибирским, пронизывающим до костей, абсолютно чужим этому теплому прованскому августу.

— Мэтр! — закричал Скалигер, перекрывая нарастающий рев. — Ваше лицо! Оно меняется!

Мишель попытался поднять свободную руку к лицу, но не смог. Боль стала абсолютной. Белизной выжгло зрение. Он чувствовал, как его сознание, вся память о королях, катренах, чуме и предательствах друзей, вытягивается из черепа тонкой струйкой дыма, всасываясь в этот голубой водоворот.

И тогда он увидел ЕГО.

По ту сторону стекла. Там тоже был круг. Только нарисованный углем на чем-то гладком и блестящем, а не на камне. И там стоял человек. Высокий, широкоплечий, одетый в нелепую одежду из синей грубой ткани. Человек держал в руке нож. Обычный кухонный тесак.

Их взгляды встретились.

Глаза незнакомца расширились от ужаса и восторга. Он что-то беззвучно крикнул — губы шевелились, но звука не было, вакуум между эпохами пожирал слова.

Затем незнакомец шагнул вперед. Прямо в пентаграмму. Навстречу тянущей силе астролябии.

— Нет! — успел подумать Мишель. — Не делай этого! Ты не знаешь цену…

Но было поздно.

Две воли столкнулись в точке разрыва пространства. Желание Сергея увидеть кумира и желание Мишеля увидеть грядущее сплелись в тугой узел.

Ткань реальности лопнула с тихим, влажным звуком, похожим на разрыв мокрого холста.

Свет погас окончательно.

Сергей открыл левый глаз. Правый отказывался фокусироваться.

Во рту стоял вкус меди и жженых тряпок. Он лежал лицом вниз на чем-то твердом, неровном и чудовищно грязном. Пахло… Господи, как же тут пахло. Так может пахнуть только в общественном туалете вокзала после рок-фестивалла, если добавить туда нотки выгребной ямы и тухлой рыбы.

Он пошевелил руками. Пальцы наткнулись на шерсть. Живую, теплую, сопящую. Сергей поднял голову и обнаружил, что лежит на соломе, а рядом с ним спит огромная свинья. Свинья лениво приоткрыла один глаз, посмотрела на нового соседа, громко хрюкнула и продолжила спать.

Сергей отполз от свиньи на четвереньках, врезался спиной во что-то деревянное и замер.

Где он?

Последним воспоминанием был подвал брата. Вспышка. Адский холод. Лицо какого-то бородатого мужика в синем халате. И ощущение, что его мозг пропустили через мясорубку.

Он сел, прислонившись к деревянной перегородке. Огляделся.

Низкие потолки. Маленькие оконца, забранные мутной пленкой, похожей на бычий пузырь. Света мало, но достаточно, чтобы разглядеть детали. Деревянные балки, почерневшие от копоти. Пол земляной, утрамбованный тысячами ног. По стенам развешаны пучки сушеных трав, источающих горький аромат. Связки чеснока. Банки с какими-то личинками.

Это не квартира в Мегионе. Однозначно. У Сереги обои облезли, но они были бумажными, а здесь стены сложены из цельных бревен.

Он посмотрел на свои руки.

Руки были чужими. Узкими, длинными, с ухоженными ногтями. На среднем пальце правой руки красовался массивный перстень-печатка из тусклого серебра. На предплечье виднелась свежая повязка, пропитанная чем-то жирным и вонючим.

Сергей задрал рукав ночнушки (он был облачен в длинную льняную рубаху, похожую на женскую, только грубого кроя).

На коже, чуть выше локтя, темнела татуировка. Профессиональная гордость любого уважающего себя медбрата — группа крови и медицинский крест. Только выведено это было криво, самодельной тушью, и надпись на латыни гласила: «Sanguis II+». Рядом красовался рисунок, больше похожий на раздавленную лягушку, чем на звезду жизни.

— Что за чертовщина… — прошептал Сергей.

Его собственный голос прозвучал иначе. Выше, мелодичнее, с легким грассирующим акцентом. Французским. Откуда сибирский парень, работавший медбратом в службе доставки еды, знал французский настолько хорошо, чтобы понимать звучание собственного акцента?

Ответ пришел сам собой. Вместе с картинкой.

Он сидит в кабинете. Круглый стол. Свечи. Старик с огромным носом смотрит на него с обожанием идиота. Имя всплыло само: Скалигер. Юлий Цезарь Скалигер.

Воспоминания текли двумя потоками. Один принадлежал Сергею: доставка роллов «Филадельфия» вечно недовольному клиенту на девятом этаже; ссора с сестрой из-за запаха ладана; инструкция по внутривенному введению глюкозы.

Второй поток принадлежал телу, в котором он оказался: рецепт пластыря от гнойных ран на основе меда и пчелиного воска; страх перед папским легатом; знание того, что Сатурн находится в созвездии Скорпиона и это плохо для урожая винограда.

Два сознания сидели в одной голове, как два враждующих кота в одном мешке.

— Значит, сработало, — вслух констатировал Сергей голосом Мишеля де Нотрдама. — Попаданчество эконом-класса. Без обратного билета.

Дверь в комнату со скрипом открылась. На пороге возник давешний старик с баклажановым носом. В руках он держал таз с теплой водой и чистую тряпицу.

— Мэтр! — воскликнул старик с облегчением, переходящим в панику. — Хвала Всевышнему! Вы очнулись! Я думал, святой Иоанн Предтеча прибрал вашу душу раньше срока. Как ваша голова? Видения оставили вас? Или архангел Гавриил все еще шепчет вам на ухо курс обмена флорина к дукату?

Старик подошел ближе. Сергей инстинктивно дернулся назад, вжимаясь в стену. Медбратская часть его мозга кричала об инфекции. Этот тип наверняка не мыл руки с рождения.

— Кто… кто пустил сюда свинью? — выдавил Сергей первое, что пришло в голову, кивнув на спящее животное.

Скалигер проследил за его взглядом. Удивление на его лице медленно сменилось привычным раздражением служащего, уставшего от причуд начальника.

— Мэтр, это ваша идея. Неделю назад вы заявили, что желаете постичь суть низменной материи изнутри. Сказали, что будете спать со скотиной, чтобы понять страдания крестьянства. Спали вы отвратительно, крестьяне храпят громче епископа, зато написали гениальный катрен про розовое пятно на боку борова. Кстати, мэр требует продолжения банкета, говорит, предсказание спасло его урожай яблок. Когда мы будем получать деньги? Моя жена хочет новую юбку.

Сергей потер виски. Головная боль пульсировала в такт сердцу.

— Жан… — осторожно начал он, стараясь подобрать слова, которые поймет средневековый человек. — Скажи мне… какой сейчас год? И почему здесь так воняет идеей отсутствия канализации?

Скалигер замер с тряпицей в руке. Вода из таза капала прямо на земляной пол.

— Мэтр, — очень медленно и четко произнес он. — Сегодня пятнадцатое августа. Одна тысяча пятьсот пятьдесят пятый год от Рождества Христова. Мы в городе Салон-де-Прованс. Канализации здесь нет ни у кого, кроме архиепископа Экса, но к нему мы в гости не пойдем, он считает вас дьяволом. А воняет, потому что вчера золотарь опрокинул телегу прямо у наших ворот, и вы лично благословили эту кучу словами: «Пусть удобрит почву моего вдохновения».

Тысяча пятьсот пятьдесят пятый. Франция. Чума, инквизиция, отсутствие антибиотиков и горячей воды из крана.

Сергей почувствовал, как холодный пот выступает на лбу.

— Золотарь… — повторил он механически. — То есть, ассенизатор. Специалист по вывозу биологических отходов. Где он живет? Мне нужен список его клиентов. И ведро хлорки. Много хлорки.

Скалигер перекрестился.

— Мэтр, вы бредите. Хлорка — это морской демон? Хотите принести ему жертву? У нас осталась одна курица, но она несет яйца, жалко.

— Курицу оставить, — отрезал Сергей, вставая. Земля качнулась, но ноги удержали. Медбратская выучка брала свое: шок проходит быстрее, если занять тело физическим действием. — Ведро дай. Любое. И кипяченой воды. Литров десять. И мыло. Настоящее мыло, Жан, а не ту золу с жиром, которой вы моете овец.

Он подошел к окну. Распахнул створку. В лицо ударил теплый ветер, несущий запах полей и чего-то нестерпимо гниющего неподалеку.

Там, за окном, шумел чужой век. Звенели подковы, орал уличный торговец рыбой, плакал ребенок. Никаких машин. Никакого Wi-Fi. Никаких электронных очередей в МФЦ.

Только грязь, смерть и неограниченные возможности для модернизации местной медицины.

— Десять литров кипятка, — повторил Сергей, поворачиваясь к остолбеневшему Скалигеру. — И найди мне самую большую карту города. Начнем с дезинфекции твоих рук. А потом займемся мэром. Судя по твоей болтовне, он нам должен. Долг платежом зелен, особенно если вексель выписан под угрозой эпидемии дизентерии.

Скалигер сглотнул, поставил таз на пол и попятился к двери.

— Мэтр… Вы точно не одержимы? Архангелы редко интересуются канализацией и налоговыми недоимками.

— Я не архангел, Жан, — усмехнулся Сергей, впервые чувствуя, как непривычно растягиваются эти французские лицевые мышцы. — Я гораздо хуже. Я — дипломированный специалист санитарно-эпидемиологического надзора из будущего. Добро пожаловать в новый порядок. И убери отсюда свинью, пока я не назначил ей ректальное обследование. У меня настроение лирическое, но рабочее.

Дверь захлопнулась. Сергей остался один в комнате великого провидца.

Он посмотрел на свои тонкие, интеллигентные руки врача и алхимика. Посмотрел на закатанные рукава, открывающие современную медицинскую татуировку.

Год тысяча пятьсот пятьдесят пятый.

Что ж, подумал он. Гиппократу и не снилось.

Тем временем в Сибири ситуация развивалась по законам жанра абсурдистской комедии положений.

Вика сидела на табуретке в кухне и смотрела, как мужчина в темно-синем домашнем халате Сергея (халат был куплен на распродаже в «Спортмастере» и изображал логотип хоккейной команды «Ак Барс») пытается совершить телефонный звонок.

Мужчина тыкался тонким пальцем в экран смартфона, который Вика бросила ему на колени полчаса назад.

— Дима, — вкрадчиво позвала Вика. — Димочка. Нажми зеленую трубку. Потом приложи вот эту штуку к уху. Нет, не той стороной, где камера. Другой.

Мишель де Нотрдам, волею судеб ставший обладателем памяти двадцатипятилетнего сибиряка, дрожал. Знания Сергея лежали в его голове мертвым грузом, как тяжелые камни. Он понимал, что такое «смартфон». Формула понимания всплывала сама собой: портативный терминал связи, использующий протоколы передачи данных через радиоэфир посредством модуляции электромагнитных волн.

Но одно дело — знать формулу. Другое — видеть, как иконка с изображением красной трубки издевательски мигает, отказываясь соединяться с абонентом «Бубонная чума_95», которым Сергей зачем-то подписал номер участкового терапевта.

— Энергия уходит в никуда, — прошептал Мишель, глядя на индикатор заряда батареи (6%). — Демон скуки пожирает жизнь кристалла.

— Это батарейка садится, деревенский ты мой, — вздохнула Вика. — Все, поставь на зарядку. Воткни провод в дырку внизу.

Мишель послушно взял шнур. Разъем Type-C никак не хотел попадать в гнездо. Пророк, способный вычислить падение династии Валуа по положению Венеры, тупо вертел пластиковую палочку, пытаясь найти вход.

Вика отобрала у него телефон.

— Ладно, чудо заморское. Сиди смирно. Сейчас будем оформлять тебе легенду.

Она открыла ноутбук. Загрузилась база данных МФЦ Ханты-Мансийского автономного округа. Пальцы Вики летали над клавиатурой со скоростью пулемета.

— Значит так, — сказала она, не отрывая взгляда от монитора. — Ты — Дмитрий Сергеевич Нотрдамов. Фамилия адаптирована. Родился в деревне Нижние Караси Тюменской области. По вероисповеданию — старообрядец-беспоповец. Почему старообрядец? Потому что твои объяснения про ангелов и звезды сойдут за религиозный фанатизм, никто не удивится. Почему беспоповец? Потому что справку о крещении мы тебе печатать не будем, сэкономим бумагу. Причина переезда в Мегион — духовный поиск и конфликт с отцом из-за нежелания пасти коров.