Награды они не просили

Иван разыскал дежурного по батарее, который контролировал разгрузку снарядов:

– Володя, ты руководи тут, а я буду на наблюдательном пункте.

Наблюдательным пунктом на батарее служил небольшой окопчик, оборудованный не хуже командного пункта. Этот окопчик имел крышу, в нем был запас еды, воды, стол, скамейка, в углу была постелена солома и даже имелось отхожее место. То есть человек мог сутками не покидать этот наблюдательный пункт, здесь же есть, пить и спать. А назывался такой человек «наблюдатель за воздушным пространством». Но этого названия на батарее никто не помнил, этого человека называли просто «слухач», в шутку «послушник». Рядом с наблюдательным пунктом стояли большие трубы, очень похожие на раструб патефона, и от этих раструбов в окопчик шли узкие шланги, на концах которых находились маленькие пластмассовые соски. Вставив эти соски себе в уши, «слухач» мог прослушивать воздух почти на десять километров. Если он слышал звук самолета, то подавал сигнал, для чего здесь же был установлен корабельный колокол – рында. Если «слухач» слышал звук самолета, то звонил в рынду два раза, потом делал паузу и звонил еще два раза. Услышав колокольный звон «два по два», зенитчики занимали свои места по боевому расписанию.

– Ну как? – спросил Козовник, спустившись в этот окоп. – Слышно что-нибудь?

Находящийся на наблюдательном пункте краснофлотец настолько превратился в слух, что даже не заметил появление командира батареи.

– Дмитриев, – Иван слегка тронул «слухача» за плечо, – слышно что-нибудь?

– А?.. Что? Не… Тишина, товарищ лейтенант. – Все это Дмитриев говорил, не отрываясь от дела, лицо его было сосредоточено. – Я, если что, дам знать.

– Учти, Василь, я на тебя сегодня очень надеюсь. Спать тебе нельзя, ты наши глаза и уши. А завтра дам тебе увольнительную в город.

– Товарищ лейтенант, а можно мне увольнительную на целый день, но так, чтобы я пределы батареи не покидал?

– Не понял… – лейтенант был слегка озадачен просьбой Дмитриева: обычно получив увольнительную, боец мчался в город так, что пятки сверкали, а тут… «не покидать пределы батареи».

– Да пущай меня считают, ну, как бы в увольнении, то есть, меня как бы нет, ну в общем, пусть меня не замечают и не трогают, а я буду отсыпаться. Думаю, до вечера отосплюсь.

– Договорились, – Иван улыбнулся, – в девять сдаем дежурство, а с десяти и до нулей считай, что ты в увольнении.

Дмитриева как «слухача» Козовник очень ценил. Это при приеме нового пополнения в штабе не разобрались, и когда услышали профессию «настройщик роялей», со словами: «Ну вот только пианистов нам не хватало для полного счастья», – направили «музыканта» к молодому командиру Козовнику. Дмитриев оказался просто кладом: он как настройщик роялей обладал тонким слухом, и порой именно этот тонкий слух выручал батарею на учениях. Однажды Дмитриев поразил всех, определив всего лишь по звуку высоту полета самолета.

Козовник снова вернулся на командный пункт. Часы показывали половину третьего ночи. Иван снова взялся за телефон. К удивлению командира батареи дозвониться удалось с первого раза.

– Командир дивизиона Хижняк, – услышал Иван в трубке.

– Лейтенант Козовник. Товарищ капитан, так какие будут наши дальнейшие действия?

– Дондрыт твою пуп амфидер! – примерно такую фразу услышал Иван в ответ. Слушая витиеватые рулады Хижняка, Козовник боялся поднести трубку близко к уху, дабы не лопнули барабанные перепонки, ему казалось, что речевые обороты Хижняка слышны даже на улице. Наконец из трубки донеслось что-то более или менее похожее на литературную речь: – Да вы там, что, сговорились сегодня все, что ли?! Ты уже не знаю какой по счету звонишь мне с одним и тем же: «Наши действия», «наши действия»! Ну пойми ты, Козовник, ну нет у меня никакой информации, я сам без малейшего понятия, что и где там происходит. Вся информация стекается к оперативному по полку, ему и звони. Вот он точно знает, что надо делать.

Командир дивизиона повесил трубку. Козовник, подумав, снова набрал номер.

– Оперативный по полку Телегин, – ответила трубка.

– Лейтенант Козовник. Товарищ старший лейтенант, какие…

– Козовник! – перебил Козовника Телегин. – Ты, наверное, хочешь спросить, какие будут твои дальнейшие действия?

– Так точно, а как вы…

– Это тебе наш хитромудрый Хижняк посоветовал мне позвонить? – Телегин уже напоминал закипающий самовар. – Он сказал, что у него нет никакой информации, так?

– Так, а…

– И этот умник говорил, что вся информация стекается ко мне и я обстановкой владею лучше?! Так?! – голос оперативного уже практически ничем не отличался от рева паровоза.

– Так точно, а откуда…

– От попа Иуды!! – взревел Телегин. – Это чудило дивизионное неплохо устроилось: всех, кто ему звонит, он переадресовывает к оперативному по полку! Я завтра поймаю этого переадресата и устрою ему холодец с хреном!! – Далее то, что пообещал сделать Телегин с Хижняком, заставило Козовника порадоваться, что он не на месте Хижняка. Немного успокоившись, оперативный продолжил: – В общем, так, Козовник, если верить нашему Калмыкову, который тоже уже всех посылает куда подальше, с нашей стороны полетов пока не предвидится. Только в четыре утра с Куликова поля взлетит У-2. Так что увидишь в небе самолет – смело можешь считать его вражеским. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, вопросов нет.

Телегин отключился. Не прошло и минуты, как телефон зазвонил снова.

– Командир батареи Козовник, – Иван устало вздохнул, ему уже хотелось разбить аппарат о стену.

– Козовник, это Хижняк, слушай сюда внимательно: если появятся какие-нибудь неизвестные самолеты, огонь не открывать! Возможна провокация. Как понял?

– Да ёклмн!! – вскипел Иван. – Вы там определитесь уже! Телегин говорит, стрелять, вы говорите, не стрелять, черт вас всех разберет!

– Что-о-о??? – изумленно протянул Хижняк. – Телегин приказал открыть огонь? Да это ж… трибунал, да я ему… Да он, что там, ополоумел?! Он так и сказал «открывать огонь»?

– А вы у него сами спросите, – ехидно улыбнулся Иван. – Вот прямо сейчас позвоните ему и спросите. Он с таким нетерпением ждет вашего звонка…

– Некогда мне ему звонить, – уклончиво ответил Хижняк. – Так Телегин приказывал открывать огонь или не приказывал?

– Телегин сказал, что любой неизвестный самолет я могу считать вражеским.

– Фу-у-у-ух, – у Хижняка вырвался вздох облегчения. – Козовник, ты хоть разницу между «считать вражеским» и «открывать огонь» понимаешь? Да, этот неизвестный самолет может быть вражеским, но лететь с целью провокации. А у нас приказ товарища Сталина – на провокации не поддаваться, тебе ясно?

– Так точно, все ясно, товарищ капитан, есть на провокации не поддаваться. Только вы мне сегодня это уже который раз повторяете.

– И еще сто раз повторю, если надо будет! – И Хижняк отключился.

Иван вышел на свежий воздух. Голова уже шла кругом от различных приказов и распоряжений. Каждый вышестоящий начальник перестраховывается, без приказа сверху ничего не делает. Но ему-то, простому командиру зенитной батареи, от этого нисколько не легче. Козовник потер ладонями виски и кинул взгляд на часы: без десяти три. В черном небе уже начала появляться сероватость, ночь сдавала свои права, начинались утренние сумерки: как-никак самая короткая ночь в году.

Иван отправился на поиски дежурного по батарее. Белонина он застал обходящим позиции батареи. Зенитчики не спали, все находились на своих местах.

– Володя, отойдем-ка в сторону, поговорить надо.

– Давай отойдем, – по хмурому лицу и серьезному тону Ивана Белонин понял, что случилось что-то неординарное.

Когда отошли в сторону, Владимир вытащил папиросу.

– Говори, командир, что произошло.

– Тут такое дело… – задумчиво начал Козовник, – вот смотри, у нас есть инструкция, предписывающая сбивать все неизвестные самолеты, считая их самолетами врага, так?

– Ну, так, и что?

– Оперативный дежурный по полку Телегин тоже сказал, что все самолеты я могу считать вражескими, так?

– Ну, так, и что тебя смущает? Я не пойму, куда ты клонишь.

– Вот и получается, что любой самолет, который мы засечем, надо сбивать. А с другой стороны, наш Хижняк приказывает огня не открывать. Есть же приказ на провокации не поддаваться? Вот я теперь и не знаю, что делать: стрелять или не стрелять. Они там наверху друг на друга стрелки переводят, такое впечатление, что у нас не противовоздушная оборона, а железнодорожное ведомство, где все работают стрелочниками. Знаешь, Володя, я на распутье. Вот сейчас, в эту минуту появись над городом неизвестный самолет, честно признаюсь – не знаю, что мне тогда делать.

– Иван, – вздохнул Белонин, – по правде сказать, я даже не знаю, что тебе посоветовать.

Козовник и Белонин замолчали, каждый думал о своем. Но мысли их были одинаковы: о нелегкой командирской доле.

Тишину ночи разорвали два по два удара в судовой колокол. Козовник галопом помчался на наблюдательный пункт, Белонин – к орудийным расчетам. Иван буквально свалился на голову «слухачу» Дмитриеву.

– Василь, что ты там услышал?

В ответ «слухач» помахал рукой, мол, тише. Потом начал говорить. Но говорил тихо, словно на автомате:

– Слышу шум моторов. Звук прерывистый, моторов несколько, значит, не истребитель. А вот чей он, определить не могу, одно могу сказать – не наш. Я такой звук мотора слышу впервые.

И вдруг ярко осветилось небо, по которому начали гулять лучи прожекторов. И хотя прожекторных станций в городе было пятнадцать, каждая по четыре прожектора, но, судя по свету, сейчас работали всего две.

Козовник бросился на командный пункт.

Иван тогда и предположить не мог, что этот самолет-одиночка, который был отправлен с целью отвлечения внимания, благополучно пройдет все наши наблюдательные посты. Он останется не замеченным ни одной службой наблюдения, и его появление над Севастополем в 3-10 будет полным сюрпризом для наших зенитчиков. Именно этот самолет и услышал Василий Дмитриев. Самолет прекрасно был виден в лучах прожекторов, но зенитки молчали: кто его знает, что это за самолет, еще собьешь ненароком – только хуже себе сделаешь. Козовник решил поступить немного по-другому.

– Гавриленко, цель! – крикнул он дальномерщику. – Живо!

– Дистанция 87, высота тринадцать,10 – меньше чем через минуту доложил ему дальномерщик Гавриленко, что означало: высота километр триста метров и до самолета почти девять километров. – Бесполезно, товарищ лейтенант, не достанем.11

– А нам его как раз и не надо доставать, нам его только припугнуть надо! – крикнул Козовник. – Не приведи господи сбить – неприятности совковой лопатой грести будем, – и уже обращаясь к наводчику Ячменеву, строго предупредил: – Виталик, слушай сюда, прицел бери в стороне от самолета, чтоб не зацепить, но показать ему, что мы и сбить можем, ясно?

– Так точно, ясно, товарищ лейтенант, – с этими словами наводчик припал к приборам. – Есть, товарищ командир, – услышал Козовник его доклад, – выстрел будет в нескольких километрах от самолета.

Батарея изготовилась к стрельбе: надо было напугать самолет, которому вздумалось летать над Севастополем.

Иван задумался. В голове пульсировала только одна мысль: стрелять или не стрелять.

– А, была не была! – махнул рукой Козовник. «Где наша ни пропадала!». Но как только он приготовился дать команду «Огонь!», прожекторы вдруг погасли, цель была потеряна.

– И что там происходит, объясните мне кто-нибудь? – Иван в недоумении развел руками. – Кто-нибудь что-то внятное может мне сказать?

На его вопрос своим звонком ответил телефон. Командир батареи резко схватил трубку.

– Лейтенант Козовник.

– Жилин, – услышал Иван в трубке. – Козовник! Это твоя батарея сегодня на боевом дежурстве? – полуспросил-полууточнил Жилин – Лейтенант, слушай меня внимательно! Приказ начальника штаба Черноморского флота адмирала Елисеева: при появлении над городом любых самолетов открывать огонь боевыми! – Жилин говорил медленно, делая паузы между словами, как бы впечатывая эти слова в мозг Козовника. – Как понял? Повтори!

– Есть, товарищ полковник, при появлении любых неизвестных самолетов над городом открывать огонь боевыми, – четко повторил Иван.

– Молодец, действуй, – и Жилин отключился.

Козовник кинул взгляд на часы: 3 часа 13 минут. Ну слава Богу, теперь у него есть четкий приказ, и он знает, что должен делать. Приказ исходил от начальника ПВО лично: «Стрелять!»

Не прошло и минуты, как небо над городом снова осветили прожектора. И как по команде все зенитчики стали вслед за лучами прожекторов обшаривать глазами ночное небо. Это наблюдение прервал крик дальномерщика Гавриленко:

– Вижу цель, дистанция 82, высота тридцать! – это значило, что самолет шел на высоте в три километра и до него было чуть больше восьми километров.

– Доста-а-анем сволочь, – радостно протянул Козовник и, повернувшись к Ячменеву, крикнул: – Виталий, давай! Только теперь прямо по нему, гаду, да по полной, да осколочным, чтоб этой сволочи пусто было!

– Есть совмещение,12 – тут же последовал доклад Ячменева.

Иван поднял вверх руку.

– По вра-жес-ко-му са-мо-ле-ту, – командир батареи разделял слова команды на слоги, ему казалось, что так они будут звучать тверже: все-таки не учебная стрельба – боевая, не по мишени – по самолету. И, рубанув рукой воздух, словно выпуская из себя все напряжение, накопившееся за последние часы, гаркнул во всю силу легких: – ОГОНЬ!!!

Рука была еще на полпути вниз, а орудие, которым командовал Григорий Ходорко, изрыгнуло сноп пламени. Выстрел. За ним последовало еще три выстрела остальных трех орудий зенитной батареи.

Часы показывали 3 часа 15 минут. Ни лейтенант Козовник, ни сержант Ходорко и предположить тогда не могли, что только что они вписали свои имена в историю, сделав самый первый выстрел Великой Отечественной войны.

Теперь батарея напоминала потревоженный улей. Выстрелы шли один за другим. Пытаясь уклониться от летевших к нему снарядов, неизвестный самолет стал резко набирать высоту.

Тем временем к стрельбе начали подключаться и другие зенитные батареи где-то с интервалом в одну-полторы минуты. Иван догадался: стрелять начинают те батареи, на которые уже успел дозвониться полковник Жилин с приказом открыть огонь. Постепенно стреляющих зениток становилось все больше.

– Командир, смотри, – Белонин резко хлопнул Козовника по плечу и указал в сторону моря.

Иван кинул взгляд в ту сторону, куда указывал Владимир: на фоне сереющего неба неясно выделялся силуэт самолета. Он приближался к городу со стороны мыса Херсонес.

– Гавриленко, цель! – азартно прокричал командир батареи. – Сейчас мы этого стервеца приголубим!

– Есть цель! – Гавриленко ответил быстро. – Дистанция 46, высота тридцать.

Когда зенитные снаряды стали разрываться перед самолетом, это оказалось большим сюрпризом для его экипажа. Пилоты самолета были абсолютно уверены, что стрелять по ним не будут согласно приказу Сталина. А тут – на тебе! Что-что, а нарваться на снаряды советских зенитчиков в планы неизвестных летчиков не входило. Спасая свой самолет от огня, они развернули машину в сторону моря хвостом к батарее. Теперь попасть в него было весьма затруднительно. Однако, сделав крюк и удалившись на прилич- ное расстояние, неизвестный самолет снова стал приближаться к городу с резким набором высоты. Дальномерщик Гавриленко не терял его из виду, докладывал каждые пятнадцать секунд:

– Дистанция 85. Высота тридцать два-четыре-шесть.

Когда самолет приблизился к городу, зенитчики встретили его таким огнем, что ему не могли помочь никакие противозенитные зигзаги и увертки. И пилоты сделали то, что и должны были сделать в подобной ситуации: они облегчили самолет, тем самым повысив его маневренность. Все, кто наблюдал за самолетами, увидели, как от самолета отделились несколько маленьких точек, вслед за ними раскрылись парашюты.

– Десант, – промелькнула мысль у зенитчиков.

Парашютисты медленно опускались вниз. Спустя некоторое время воздух потряс сильный взрыв, потом второй. Иван машинально взглянул на часы, чтобы зафиксировать время взрыва: часы показывали 3 часа 15 минут. «Стоят».

Самолет тем временем бросился наутек в прямом смысле этого слова. Стрельба постепенно стала стихать.

– Ну, ребята, кто это был, шут его знает, но мы отбились. Это все, что я могу сказать на данный момент, – облегченно выдохнул Козовник, снимая каску и вытирая со лба пот. – Потерь и разрушений на батарее нет…

Раздалось два по два удара в колокол, зенитчики бросились по своим местам, командир – на наблюдательный пункт.

– Василь, что там? Нет же никого, – небо действительно было пустым. – Чего зря тревогу поднял?

– Е-е-есть, товарищ командир, – лицо «слухача» Дмитриева было напряжено, – слышу, что есть. Звук непонятный, глухой такой, очень глухой. Скорее всего, идет на бреющем,13 я бы даже сказал, на стригущем: ну очень низко.

– Я понял тебя, – Козовник хлопнул Дмитриева по плечу. – Спасибо, дорогой! – И Иван снова помчался к орудиям. – Ребята! Внимательно смотрим за небом над самой землей: он, гадюка, низко ползет.

– Вижу гада, – кто-то из батарейцев ткнул пальцем в сторону моря: самолет действительно шел над самой водой.

– Товарищ командир, дистанция 20, высота полтора, – выдал Гавриленко, не дожидаясь команды, это значило, что самолет шел всего в ста пятидесяти метрах над водой, и до него было два километра.

Когда батарея открыла огонь по самолету, у пилотов был всего один способ спастись: развернуться носом или хвостом к стрелявшей по нему батарее. И если предыдущий самолет развернулся к батарее хвостом и ушел в сторону моря, то этот развернулся носом, резко и нагло проскочил над батареей, и пошел прямо на город. Свою оплошность пилоты поняли слишком поздно – когда их самолет оказался практически в кольце зенитных батарей и стал великолепной мишенью на фоне уже довольно светлого неба. А учитывая, что к сухопутным зениткам присоединился огонь зениток корабельных, летчикам оставалось только молиться и надеяться на чудо. Попытка набрать высоту только усугубила положение самолета: возле него начали плотно рваться зенитные снаряды. Самолет задымил, и стал снижаться в сторону Константиновской батареи. Иван взглянул на часы, чтобы зафиксировать время: 3-15. «Вот черт, забыл, что стоят».

– Володя, время! – крикнул Козовник дежурному по батарее.

– 4-12. А когда ты успел часы потерять?

– Не потерял, а завести забыл, шрапнель мне в бок.

А самолет тем временем все дальше уходил в сторону моря, за ним тянулся черный густой шлейф дыма. К сожалению, так и не установлено, кто сбил первый вражеский самолет, потому как в него стреляло множество батарей, и чей снаряд оказался для самолета роковым, сейчас уже не скажешь.

Стрельба стихла, и тишина, которая наступила на батарее, непривычно давила на уши. Эту тишину прервал телефонный звонок.

– 74-я батарея, Козовник, слушаю.

– Козовник, это Телегин. Это ты первым стрелять начал?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – в голосе Козовника играл боевой азарт, – мы начали, а что?

– А то, что ты должен был занести это в журнал боевых действий! Только не говори мне, что не до писанины было.

– Угадали, товарищ старший лейтенант, – Козовник улыбнулся, – не переживайте, я все сделаю, успею.

– Слушай сюда, умник, – в голосе Телегина появился командирский тон, – мы до сих пор не знаем, чьи это были самолеты, какого черта они сюда прилетали и что за хрень сбросили на парашютах. Но о нашей стрельбе уже известно в Москве, сюда звонило ну очень большое начальство, ты понял? И если начнутся проверки, то раздачу слонов начнут как раз с тебя. А слонов у московского начальства в избытке. Усек? Отсюда вывод: через десять минут журнал боевых действий должен быть заполнен. – И уже более мягким тоном добавил: – И обязательно укажи всех, кто приказал тебе открыть огонь, это мой тебе дружеский совет.

– Есть заполнить через десять минут! А за дружеский совет спасибо, – улыбнулся Иван.

Но эту благодарность за совет Телегин уже не услышал, потому как после слова «есть» положил трубку.

Ох уж эти бумаги-отчеты! Вздохнув, Козовник открыл журнал боевых действий и приступил к его заполнению. Он записал и звонок старшего лейтенанта Телегина, в котором тот предупреждал о переходе на боевую готовность номер один. Потом указал звонок Жилина, который дал приказ на открытие огня по любым неизвестным самолетам. А когда дошел до записи про первый выстрел, снова машинально посмотрел на часы: 3-15. «Эх, так и не завел». И в журнале боевых действий 74-й зенитной батареи появилась следующая запись: «Огонь по неизвестным самолетам был открыт в три часа пятнадцать минут». «А, минутой раньше, минутой позже – да кто там будет проверять!» Потом во всех послевоенных книгах именно «3 часа 15 минут» и будет временем первого выстрела Великой Отечественной войны.

Сделав эту запись, Иван отложил карандаш и задумался. Он вспомнил, как две недели назад, на каком-то концерте две девочки пели песню «Если завтра война». Тогда к этой песне, как и к понятию «война», относились достаточно легко, не до конца осознавая, что такое война, трактовали это понятие однобоко: война – смерть нашим врагам.

А сегодня он, Иван Козовник, соприкоснулся с войной, и вдруг очень ясно осознал, что война – это гибель не только врагов. Война – это гибель наших, советских, солдат и ни в чем не повинных мирных жителей: женщин, стариков, детей. На эту мысль Ивана натолкнул тот самый взрыв в центре города. И это только начало. Сколько будет длиться эта война и сколько жизней она заберет, Иван тогда не знал. Не знал он и того, что пройдет всю войну, не получив ни одного ранения, будет участвовать в обороне сначала Севастополя, потом Кавказа. Войну он закончит капитаном, командиром артдивизиона, а его грудь будут украшать два ордена и медали, среди которых будет медаль «За оборону Севастополя».

Спустя 55 лет после этих событий, прожив всю оставшуюся жизнь в Севастополе на улице Льва Толстого, кавалер ордена Отечественной войны второй степени полковник в отставке Козовник Иван Григорьевич скончается в военно-морском госпитале 22 июня 1996 года.

Дежурившая в ту ночь медсестра зафиксирует смерть в 3 часа 15 минут утра.

1. Огневой взвод – взвод в составе батареи, состоящий из двух отделений: отделения боепитания и приборного отделения. Отделение боепитания занимается доставкой снарядов на батарею и вывозом отработанных гильз. Приборное отделение работает с ПУАЗО – прибором управления артиллерийским зенитным огнем. Подробнее ПУАЗО описан в рассказе «Из жизни зенитчиков».

2. Рекогносцировка – обследование местности с целью ее изучения для предстоящего размещения или действия войск.

3. Универсальные орудия – артиллерийские орудия, способные вести огонь как по воздушным, так и по наземным целям.

4. Вводная – новые данные об обстановке, задаваемые исполнителю в ходе учений для проверки правильности его действий или умения действовать в сложившейся обстановке.

5. ПХД – парко-хозяйственный день. День, выделенный подразделению для наведения порядка во внутренних помещениях подразделения, стирки, мытья в бане.

6. Артдивизион – подразделение в артиллерии, приравненное к батальону в пехоте. Артиллерийский полк состоял, как правило, из трех артдивизионов.

7. Смотри рассказ «Из жизни зенитчиков».

8. Младший политрук – воинское звание в политическом управлении, соответствующее общевойсковому званию "лейтенант".

9. Яковлев Николай Дмитриевич – генерал-полковник. В июне 1941 года начальник Главного артиллерийского управления Красной армии.

10. При измерении расстояния до самолета используется единица измерения 100 метров. «Дистанция 87» означает, что до самолета 87х100 = 8700 – 8 километров и 700 метров.

11. Дальность стрельбы орудий 74-й батареи была 9300 метров. То есть, снаряд достигнет самолета противника практически «на излете».

12. То есть, орудие наведено на цель.

13. Бреющий полет – полет самолета над самой землей.