Картофельный обряд

9

Аглая нагрянула ближе к полудню.

– Ты чего это на звонки не отвечаешь? – с порога накинулась она, пронизывая Скорика подозрительными глазами.

– Какие еще звонки? – Скорик нервно почесал затылок, глядя под ноги. – Наверное, опять телефон заклинило. – Телефон у него был еще тот, со стертыми кнопками и облезлой панелью. Но звонки от Аглаи до Скорика дошли. Правда, он не стал отвечать, надеясь, что Аглая махнет на него рукой и отстанет.

– Так ты говорил с ним?

– С кем это? – Скорик замер.

– С Володей, – рассердилась Аглая. – С кем же еще?

Тяжело вздохнув, Скорик машинально провел ладонью по затылку и кивнул.

– И что он? – Аглая впилась глазами в смущенного Скорика.

– Да ничего особенного, – пробормотал Скорик, глядя в пол.

– Он хотя бы сказал, где он голову так повредил?

Скорик покачал головой, не решаясь посмотреть Аглае в глаза.

– А что же он тебе тогда сказал?

– Расти картошка большая-пребольшая. Пусть тебе хватит солнца и воды, – сказал Скорик и болезненно поморщился, словно проглотил что-то кислое или словно у него заныли зубы.

Повисла гнетущая тишина. Аглая вытаращилась на Скорика. Он сжался и понурился. Аглая покачала головой и поежилась словно от сквозняка.

– Расти картошка… Его на ней совсем замкнуло. Только ее и жрет.

– Поди жареную? – предположил Скорик и сглотнул. Вспомнил, что с утра ничего не ел.

– Если бы! Так ведь он сырую! Сырую жрет! – в сердцах сокрушенно проговорила Аглая. Вдруг она задумалась, вытягивая и скашивая рот, поводя носом; она стала похожа на мелкого грызуна.

– Большая-пребольшая, – пробормотала Аглая. Она прищурилась и кончиком языка облизала обветренные губы. – Может, это и к лучшему.

– Что к лучшему? – спросил Скорик, недоуменно помаргивая.

Проговорившаяся Аглая спохватилась, вспыхнула и сердито посмотрела на Скорика

– Как же мне все это достало! – сказала она и выскочила за порог.

Скорик захлопнул дверь и облегченно выдохнул. Горло сжала судорога. Во рту пересохло. Сильнее чем поесть, захотелось накатить.

10

Уже больше недели Палёнова словно подменили. Он редко выбирался из дома. А выбравшись, тихо и неподвижно сидел на скамейке и смотрел в одну точку. Он напоминал картофельный куст, а не человека. Ночью он больше не ломился к Аглае, словно напрочь забыл о ней. А днем не матерился на весь двор и не клянчил у всего двора мелочь, чтобы поправить пошатнувшееся здоровье. Все недоумевали и гадали, что такое произошло с Палёновым.

– Палёнов катается на розовом слоне, – заявил расшатанный Виталик и многозначительно поглядел на мрачного Скорика. – У него белая горячка.

– Да он просто траванулся паленой водкой, – возразил Фрол Пшеничный и рыгнул. – С ним уже было такое. Скоро он оклемается и будет как огурчик. – Фрол протяжно и громко рыгнул. Отчего сидевшая в полосатой коляске некрасивая девочка с пучком светлых волос на темени, вздрогнула и испуганно заплакала. Толкавшая полосатую коляску полноватая молодая женщина в длинном сером полосатом джемпере, с темно-рыжими висками и черным хвостиком, затылком и теменем, гневно посмотрела на долговязого Фрола. Он открыл рот, чтобы извиниться, но вместо этого машинально и виновато рыгнул. И растерянно вытаращился на женщину с полосатой головой и коляской. Та испепелила его глазами и поспешила пройти мимо подъезда, под козырьком которого собралась дворовая шатия-братия. – Он же непотопляемый, как.. дредноут. Непотопляемый! Паленый обязательно всплывет. Обязательно, – и Фрол убежденно рыгнул.

– А я ведь его недавно видел – сказал Сбоев, плешивый чудик и очкарик, который непонятно на что и зачем жил. – И даже поговорил с ним.

– Да ну? – сказал Виталик.

Все уставились на тщедушного Сбоева. Фрол удивленно рыгнул. Скорик побледнел и часто заморгал. А плотный, с красным оплывшим лицом Кабанов, сказал:

– Внимание, тормози заранее.

– Когда это было? – спросил Виталик.

– Пардон, – Сбоев отошел к краю крыльца и, нагнувшись, облевал цветы. Вытерев рот рукавом замызганной ветровки, вернулся и сказал: – После полуночи это было.

– Да, поди померещилось, – с усмешкой перебил и отмахнулся Виталик.

Сбоев обиженно поправил очки с дужкой, перевязанной скотчем и трещиной на левом дымчато-сером стекле. Его часто видели у торгового центра «Берлин», он рылся в мусорных контейнерах.

– В первом часу я встретил Палёного около «Ивушки».

– И что он? – спросил Скорик, напряженно заглядывая в серое похмельное лицо очкарика.

– Он брел в сторону гаражей. Я его окликнул… пардон, – отойдя и исторгнув из себя на газон, Сбоев вернулся.

– Ну и? – торопил Скорик, охваченный состоянием уже виденного и слышанного.

– Он тормознул у ларька. Подхожу, спрашиваю, как он вообще? А он… – Сбоев отошел, из него еще выхлестнуло, он крякнул и вернулся: – не узнал он меня. Он и себя не узнал бы. Такой он был… никакой. Он стал бормотать. Говорю: « Что-то? Я тебя не понимаю» А он знай себе, бормочет под нос. Словно молится или кается. И смотрит на меня так, словно выглядывает из глубокой ямы. Так-то вот.

Все переглянулись.

– Что же он там такое бормотал? Неужели ты ничего не разобрал? – спросил Виталик.

– Кое-что все-таки разобрал, – сказал Сбоев.

– И что же? – рыгнул Фрол.

– Секундочку… – тряхнув указательным пальцем, Сбоев отошел и вскоре вернулся, вытирая рот тыльной стороной ладони: – Как же он там? Ага… вот: ««Земля-землица, дай картошке уродиться. Пусть растет она большая пребольшая, не гния и не плошая»

– Так и сказал? – спросил Виталик, недоверчиво скривив рот.

Сбоев отошел, бурно стравил на цветы и, как ни в чем не бывало, вернулся:

– Так и сказал. Да, и еще этот запах от него…

– Запах? – вглядываясь в очкарика, Скорик почувствовал, как затылок и предплечья вымораживает, а ноги слабеют. – Чем же он пахнет?

– Погребом, – Сбоев задумчиво вытер рот тыльной стороной ладони и покивал. Вот именно: сырым холодным погребом.

– Я же говорю: розовые слоны и черти на ободе унитаза, – усмехнулся Виталик.

Фрол протяжно и печально рыгнул.

– Трансформация трансформаторов, – сказал багровый мордастый Кабанов. – Слушайте радио, остальное видимость.

– Скорый, ты чего такой? – заметил Виталик, заглядывая Скорику в лицо.

– Какой? – Скорик растерянно посмотрел на Виталика, словно тот застал его врасплох.

– Словно и тебе розовые слоны знакомы не понаслышке, – Виталик похлопал Скорика по плечу.

Кабанов и Сбоев засмеялись, Пшеничный протяжно рыгнул, изображая смех. Скорик что-то пробормотал, как бы оправдываясь, и захромал прочь, втянув голову в поднятые плечи.

– Увидишь розового слона, передавай ему привет! – крикнул ему вслед Виталик. На крыльце загоготали.

Словно от удара в спину Скорик сгорбился и прибавил шагу, от смятения хромая сильнее обычного.

11

Подходя к своему подъезду, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Скорика остановил тихий глуховатый голос, как будто из глубокой ямы. Скорик испуганно оглянулся.

Мимо на грохочущих самокатах проехали, отталкиваясь от асфальта правыми ногами двое мальчишек. У одного из них были длинные соломенные волосы и смуглое неприятно красивое девчачье лицо.

– Есть закурить? – спросил юный загорелый блондин. Он сидел под козырьком подъезда рядом с дверью подвала в широком сдвоенном кресле, какие используют в кинотеатрах и актовых залах. У блондина был скучающий угрюмый вид, словно он смотрел скучный угрюмый российский фильм про жизнь. – Сигареткой не…

– Нет, – оборвал Скорик подростка и, подойдя к двери подъезда, зашарил в кармане, ища ключи.

Блондин сердито забулькал и забормотал.

– Поговори у меня еще, – осадил его Скорик. Скорик приложил ключ-таблетку к панели домофона, тот одобрительно пропиликал, пропуская, и Скорик открыл железную дверь… Скорик поднялся к себе на медленном задумчивом лифте.

В квартире было до ужаса тихо и сумрачно, как в склепе. Скорик дотащился до дивана и, повалившись на него, уперся глазами в потолок. Стук сердца отдавался в висках.

В голове роились темные погребные, если не погребальные мысли о Палёнове. Скорик старался не думать о нем. Ведь что сделано, то сделано. Чего понапрасну себя изводить и грызть? Но чем сильнее Скорик старался, тем назойливее становились роящиеся мысли. От них темнело в глазах и подташнивало. Палёнов крепко засел в голове Скорика и, развалившись в сдвоенном кресле, смотрел, как киношными тенями пробегают лоскутные обрывки образов и мыслей. Палёнов изнутри Скорика наблюдал за ним, наполняя его тоской, страхом и запахом погреба. Потолок стал темнеть и опускаться…

Поднявшись с дивана, Скорик вышел из комнаты… Споткнулся о грязный зимний ботинок в прихожей… Спустился на задумчивом лифте… Вышел на улицу и доковылял до первого подъезда…

И вот он у обшарпанной двери без номера и рядом с лестницей. Сердце бешено колотится. Горло сдавила судорога, во рту пересохло. Собравшись с духом, Скорик нажал на дверной звонок. Звонок задребезжал, пародируя квартет Моцарта и низводя его до Михаила Круга. Скорик прислушался. За дверью стояла ледяная тишина. Он потянулся рукой к дверному звонку, белой перекошенной прямоугольной кнопке на косяке, но тут его взгляд упал на замочную щель. Из щели выползала черная мошка. За ней еще и еще – черное мушиное копошение. Скорик захолонул.

А потом он услышал шорох за дверью. Кто-то или что-то подползало к ней. Скорик с ужасом отпрянул от двери. Требовательно задребезжал дверной звонок, словно Скорик был не на площадке этажа, а внутри квартиры, откуда через замочную скважину вытекала и вылетала черная мошкара. Мошкара заклубилась перед Скориком… Облако мошкары уплотнилось и обернулось в того самого незнакомца, но без скрипичного футляра… Вытянув черные руки, незнакомец кинулся на Скорика. Скорик дернулся и проснулся…

12

Аглая остановилась на краю прямоугольной ямы, похожей на опрокинутый дверной проем. В ней роилась мошкара, а так же пыхтел и корячился Палёнов, углубляя и без того глубокую яму.

– Ну и чего ты там забыл? – спросила Аглая. Окутанный черным облаком мошкары Палёнов остановился, разогнулся и, задрав перебинтованную голову, посмотрел на Аглаю. – Что ты делаешь?

– Картошку сажаю, – глухим замогильным голосом отозвался Палёнов и, толкнув ногой наступ лопаты, погрузил ее штык в землю.

– Открой дверь, сука! – Палёнов взмахнул лопатой и осыпал Аглаю сырой землей.

В тот же момент Аглая услышала, что кто-то глухо и дробно как по гробовой доске стучится в дверь.

– Открой дверь! – и опять тот же самый требовательный стук. Аглая отшатнулась от края ямы и проснулась.

Она сорвалась с кровати и подбежала к входной двери… На площадке пусто было. Во дворе, накручивая саму себя, нервно тявкала истеричная собачонка. Вдалеке грохотал то ли отбойный молоток, то ли забивавший сваю и на все остальное копер. Почуялось неладное. Вернувшись в комнату, Аглая стала быстро одеваться и лихорадочно думать о Палёнове. Что с ним? Как он?

– Ты куда? – спросил сын, когда она подрагивающей рукой залязгала ключом в замке. Выйдя из своего закутка, Гоша в трусах и майке стоял в коридоре и помаргивал спросонья.

– К нему, – сказала она.

– Понятно, – буркнул он, зевнул и, почесав ягодицу, захромал в туалет…

Дойдя до первого подъезда, Аглая позвонила по домофону. Паленов не откликнулся. Приложив к панели домофона ключ-таблетку, Аглая открыла дверь… На шестом этаже летала черная мошкара. Отмахнувшись от нее, Аглая позвонила в дверь у лестницы… Постучала… Попыталась засунуть дубликат ключа в замочную щель. Но щель была занята ключом, торчавшим с другой стороны двери. Значит, Паленов там, у себя. Так чего же он тогда?

– Алкаш… – сердито пробормотала Аглая и стала настойчиво звонить в дверь. Выбиваясь из сил, звонок захрипел, забулькал и замолчал. Аглая ожесточенно застучала кулаком по двери. И тут же вспомнила, как Паленов в ее сне рыл яму и зарывался в нее. Аглаю захлестнула холодная волна испуга, и что-то оборвалось внутри. Она забарабанила кулаком и ногой по двери, словно пытаясь выломать ее.

– Открой дверь, скот! Открой дверь! – закричала она, избивая дверь. «Вот так же и он ломился ко мне!» От ярости в глазах у нее потемнело. Заглушая свой страх, она стала бить по двери так, словно это был Палёнов. – Открой дверь, скотина! Открой!

Но дверь Паленова оставалась закрытой. Зато приоткрылась соседняя дверь. Оттуда, словно из панциря черепаха, осторожно высунулась Подуражная Георгина Игоревна. Аглая сердито глянула на нее, как бы спрашивая, чего ей нужно.

– Не открывает? – Подуражная сочувственно заглянула Аглае в лицо. Ничего не ответив, Аглая несколько раз ожесточенно стукнула по двери кулаком и ногой. – Может, с ним того? – Аглая сердито сверкнула глазами на соседку Палёнова. – Может, что-то случилось? – поспешно уточнила Подуражная. – Это запах, эти мошки… – Подуражная отмахнулась от роящейся мошкары

– Запах оттуда еще тот, – согласилась соседка из квартиры у лифта и покачала головой. Это была полная высокая черноволосая женщина с бледным лицом. Она кивнула Подуражной.

– Может надо уже кого-нибудь вызвать? – осторожно предположила Подуражная, склонив голову набок и заглядывая Аглае в лицо, словно читая объявление.

Аглая нажала на сдохший дверной звонок и в отчаянье саданула ногой по двери без номера. Подавленная, измотанная она отошла от двери, и тут ей на глаза попалось объявление на дверце электрического щитка: «Бездефектное вскрытие дверей».

Через час из лифта на площадку этажа вышел, точно бог из машины, тихий сутулый человек с серым унылым лицом и короткой аккуратной стрижкой. Он напомнил Аглае дверную отмычку. Бездефектно вскрывающий вопросительно посмотрел на Аглаю так, словно нужно было вскрывать саму Аглаю.

– Владелец квартиры оставил ключ в замке с той стороны и не откликается, – сказала Аглая и для убедительности она постучала кулаком и ногой по двери.

– А вы кто? – спросил бездефектно вскрывающий, все так же пристально глядя на Аглаю, словно раздумывая, какую отмычку для нее использовать и куда ее вставить.

– Я?! Кто я?! – изумилась Аглая, кладя ладонь на грудь. – Вы что же думаете, что я…

– Я ничего не думаю, – признался бездефектно вскрывающий бесстрастным тихим голосом. – Вы хозяйка квартиры?

– Я хорошо знаю хозяина квартиры, – сказала Аглая и сердито пнула ногой по двери.

– Гм… Хорошо знаете? – переспросил бездефектно вскрывающий, пронизывая Аглаю бесстрастным испытующим взглядом, словно вскрывая ее невидимой отмычкой.

– Слишком хорошо. Так хорошо, что лучше бы мне совсем его не знать, – Аглая пнула дверь Палёнова.

Бездефектно вскрывающий грустно покачал головой.

– Что это значит? – спросила его Аглая.

– Без разрешения владельца квартиры, я не могу вскрывать дверь, – сказал бездефектно вскрывающий, словно сообщая пациенту неутешительный диагноз.

– Но я же его гражданская жена! – сказала Аглая.

Бездефектно вскрывающий отрицательно покачал головой.

– Этого мало, – сказал он.

– Мало?! – вскипела Аглая. – Что значит мало? Это много. Даже слишком много для владельца этой квартиры, – Аглая пнула ногой дверь, словно это было Палёнов.

– Нужно чтобы владелец разрешил вскрыть квартиру, – спокойным тихим голосом сказал бездефектно вскрывающий.

– Но он не откликается! – Аглая в отчаянье забарабанила кулаком по двери. – Он не подает никаких признаков жизни! Никаких!

– Вызывайте участкового, – сказал бездефектно вскрывающий. Его вместе с отмычками в холщовой сумке на сутулом плече забрал лифт. Как забрала бы машина самоустранившегося бога.

13

…Участковый был плотный шустрый человек с гнусавым жестким голосом. Он говорил громко, резко и отрывисто, словно отдавал команды. Он подошел к двери и, наклонившись, принюхался к замочной скважине. Выпрямился и сказал:

– Хм… Будем вскрывать.

Соседняя дверь опять приоткрылась, в двери показалась Подуражная и вытаращила совиные глаза на участкового.

– А вы будете свидетелем, – сказал ей участковый.

Подуражная послушно кивнула и боком, осторожно вышла на площадку. Долго искали второго свидетеля. Соседка из квартиры рядом с лифтом опаздывала на работу. Участковый стал обходить этаж за этажом. Одни, прикрываясь веской причиной, отказывались, другие не открывали дверь.

Аглая спустилась по лестнице на первый этаж и вышла на крыльцо. Мимо, глядя себе под ноги, шел понурый Скорик. Аглая окликнула его. Вздрогнув, Скорик остановился и испуганно посмотрел на нее.

– Ты не занят? – спросила она, подойдя к нему.

Он пожал плечами.

– Да нет вроде, – сказал он. – А что?

– Нужен свидетель, – сказала она.

Скорик побледнел.

– Зачем? С Палёновым что-то случилось?

– Скорее всего, – она нахмурилась.

– Пойдем. А то люди ждут, – сказала она и направилась к подъезду.

– Да я… да мне тут… – забормотал в нерешительности Скорик, переминаясь с ноги на ногу, лихорадочно ища причину, чтобы отмазаться. Остановившись, Аглая резко обернулась и с досадой посмотрела на Скорика:

– Чего ты еще? Хватит уже тормозить, – сердито сказала она.

– Да чего уж там… раз уж… – пробормотал он, потрогал пальцами наморщенный лоб, словно пытаясь разгладить и стереть морщины. Обреченно махнул рукой и поплелся вслед за Аглаей.

Через полчаса появились человек из ЖЭУ и слесарь. У человека из ЖЭУ был измотанный угрюмый вид, словно Классена что-то тяготило. Слесарь Умрихин был шустрый человек со смуглым лицом и небольшой плешью, окруженной медно-рыжими волосами, похожими на мелкую металлическую стружку.

– И ты здесь? – Умрихин быстро улыбнулся заторможенному бледному Скорику и энергично пожал руку.

– Ну что ж… Приступим, – сказал участковый и бросил взгляд на слесаря. Умрихин кивнул, подошел к двери и приступил.

Все молчаливо смотрели на слесаря, который тихо посвистывая, ковырялся в замке, используя отмычки и приспособы…

Дверь издала тихий сухой щелчок и открылась.

– И всех делов-то, – сказал Умрихин и, убрав инструменты в сумку, подхватил ее и отошел в сторону, пропуская участкового.

Из квартиры пахнуло гнилью. Поморщившись, участковый вошел. За участковым последовала Аглая. За ней – Подуражная и угрюмый человек из ЖЭУ. Потом в квартиру прошмыгнул Умрихин. Последним порог нерешительно переступил бледный Скорик. Все морщились и кривились от запаха.

Повсюду летали и ползали мошки. Запах исходил из приоткрытой комнатной двери. Участковый распахнул дверь и в замешательстве застыл на пороге. На продавленной покрытой изорванной простыней кровати лежала большая куча сгнившей картошки. В куче копошились черные мошки, отчего казалось, что куча шевелится. Над кроватью висело темное мушиное облако.

– О господи, – тихо сказала Подуражная и перекрестилась.

Аглая вытаращила округлившееся глаза на кучу на кровати и закрыла рот ладонью, словно останавливая крик или рвотный позыв. Умрихин присвистнул и озадаченно почесал затылок.

– И что это значит? – человек из ЖЭУ насупился и с хмурым недоумением посмотрел на слесаря.

Умрихин провел ладонью по лысине и пожал плечами.

– Куча какая-то, – сказал Умрихин.

Участковый обошел квартиру; заглянул на кухню, в уборную, в ванную комнату, в платяной шкаф и даже на антресоли. Повсюду лишь черные мошки – и только.

– А где же он? – вернувшись в комнату, спросил участковый у побелевшей Аглаи, которая застыла перед диваном.

– Не знаю, – сказала она. – Я думала, что…

– Это он! – перебил ее Скорик. Все обернулись и уставились на бедного Скорика. Того била мелкая нервная дрожь. Скорик с ужасом смотрел на кровать.

Глаза участкового зарысили между трясущимся, как осиновый лист, Скориком и кучей гнилья на кровати.

– О чем это ты? – спросил участковый.

– Это все что осталось от Палёного! – вырвалось у Скорика. – Земля землица не дала уродиться! Вот что это значит!

Прислонившись к косяку, он сполз на корточки и зарыл лицо в ладони. Его плечи затряслись.

Аглая вскрикнула и заплакала.

– О господи, – громко прошептала Подуражная и перекрестилась, попятившись от кровати.

– Допился, – сочувственно поглядев на Скорика, сказал Умрихин и покачал головой.

Человек из ЖЭУ вопросительно посмотрел на озадаченного участкового.

Участковый взял книгу, которая лежала на табурете рядом с изножьем кровати. Это были мемуары Луиса Бунюэля «Этот смутный объект желания». Участковый перелистал книгу, словно искал в ней некий ответ на некий вопрос. Так и не найдя ответа, участковый закрыл книгу, вернул ее на табуретку и опять уставился на кровать…