Становление советской политической системы. 1917–1941 годы

Помимо отмеченных обстоятельств успеху большевиков со взятием власти в свои руки «помогли» как Временное правительство, так и глава последнего – Керенский. В благостной надежде, подпитываемой уверениями командования Главного штаба и штаба округа, что сил для подавления большевистского мятежа в городе вполне достаточно, они слишком поздно осознали необходимость вызвать с фронта подкрепление, к тому же, по оценке Никитина, весьма незначительное.

Только далеко за полночь с 24 по 25 октября, когда силы восставших методично овладевали опорными пунктами столицы, генерал Левицкий передал Ставке приказы Главкому Северного фронта генералу Черемисову направить полки двух казачьих дивизий с артиллерией, а также Донской казачий полк в распоряжение командующим Петроградским округом полковника Полковникова. Кроме явного запоздания с отдачей этого приказа, срыву его выполнения способствовала загадочная история с его временной отменой в решающий момент открытого противоборства, когда чаша весов окончательно склонилась в сторону большевиков, по одной версии Главковерхом Керенским, по другой – генералом Черемисовым.

Инициирование этой акции оба деятеля пытались, как это еще раньше случилось между генералом Корниловым и тем же Керенским, свалить друг на друга. Показательно, что в данной тяжбе сторону Главковерха принял его шурин, генерал-квартирмейстер Северного фронта Барановский, который в качестве платы за услугу рассчитывал получить от родственника – Главковерха место Черемисова, но не получил, поскольку против выступили начальник штаба ставки генерал Духонин и его помощник Вырубов, полагавшие, что такое назначение «безусловно и определённо только подорвёт последнее доверие к назначающему».

Главным же основанием для отмены приказа о переброске в столицу фронтовых частей послужило принятие Временным правительством на его последнем заседании (без участия Керенского) решения о назначении особоуполномоченным по наведению порядка в городе кадета Н. Кишкина, вследствие чего посылка войск в Петроград признавалась «бесцельной и даже вредной, так как очевидно войска на сторону Кишкина не станут».

Но и для большевиков борьба за власть при общем ее успехе оказалась сопряжена с немалыми ошибками и издержками. Во-первых, руководители восстания упустили реальную возможность уже в ночь с 24-го на 25-е октября без каких-либо осложнений овладеть Зимним дворцом и Главным штабом, поскольку эти здания, где Керенский с Коноваловым вели переговоры с командованием казачьих частей, по существу никем не охранялись.

Их можно было захватить, по словам Н. Н. Суханова, буквально «голыми руками». За такое упущение нескольким участникам осады Зимнего через сутки пришлось поплатиться жизнью, а еще большему их числу – ранениями. Порождено оно было, вернее всего, тактическими просчётами большевистского руководства, чем неготовностью в тот момент вооружённых сил революции решить данную задачу, как считает Ричард Пайпс. Объяснение тому простое: первоочередной захват Зимнего и Главного штаба противоречил возобладавшему тогда в большевистском ЦК стремлению действовать предельно осторожно и даже скрытно, под предлогом обороны, а не наступления.

Прямое свидетельство тому – выступление И. Сталина перед большевистской фракцией делегатов II съезда Советов, заседавшей днем 24-го октября. «В рамках ВРК имеются 2 течения: 1) немедленное восстание; 2) сосредоточить сначала силы. ЦК РСДРП(б), – подчёркивал он, – присоединился ко второму». Особенно активно отстаивал такую тактику Л. Троцкий. «Наша задача, обороняясь, но постепенно расширяя сферу нашего влияния, подготовить твёрдую почву для открывающегося завтра съезда Советов, – говорил он на том же собрании. – Было бы ошибкой командировать хотя бы те же броневики, которые охраняют Зимний дворец, для ареста правительства… Это оборона, товарищи, это оборона».

Заслуживают особого внимания и другие сюжеты повествования Никитина, проливающие иной свет на те стороны событий 25–26 октября, которые особенно тенденциозно освещались в советской историографии. Если верить ей, то получается, что взяв утром 25 октября центральную телефонную станцию города, восставшие разом лишили Временное правительство и штаб Петроградского военного округа связи как с городом, так и страной в целом.

Стереотипное утверждение, будто в результате овладения ротой солдат Кексгольмского полка телефонной станцией «тотчас все телефоны штаба и Зимнего дворца были выключены», перекочёвывало из одних книг по истории «Красного Октября» в другие. Конкретный фактический материал никитинского эссе, впрочем как и некоторые другие мемуары членов Временного правительства, убедительно опровергают такое утверждение. Сам факт, что как министр внутренних дел, так и другие члены правительства регулярно вели переговоры с людьми, прежде всего должностными лицами органов местного самоуправления Петрограда и Москвы, неопровержимо свидетельствуют о другом: никакого отключения телефонов ни Главного штаба, ни штаба Петроградского округа, ни Зимнего дворца взятие большевиками телефонной станции не означало, и связь со своими сторонниками осаждённые утратили только тогда, когда были арестованы. Уместно заметить, что достоверность информации Никитина подкреплена сведениями из дневника Ливеровского, газетной заметки Е. Д. Кусковой, стенографических отчётов Петроградской городской думы и воспоминаний Малянтовича.

Небезынтересно историко-сравнительное наблюдение, которое Никитин предпослал сюжетной части своего весьма обширного повествования. Если в перевороте «27–28 февраля достаточно было занять телеграф и телефон, чтобы служащие на них немедленно прервали все сообщения правительственных мест, то занятие телеграфа и телефона 24–25 октября не привело к перерыву сообщений Временного правительства, ибо служащие на телефоне не выключали правительственных телефонов, а телеграф продолжал передавать телеграммы правительства, в то же время задерживая по моему распоряжению телеграммы большевиков, – писал он. – И лишь 2 ноября, когда телеграфисты увидели, что они бессильны против насилия большевиков, введших к этому времени на станцию матросов, телеграфисты заняли «нейтральную позицию, передавая телеграммы обеих борющихся сторон».

О таковой трактовке проблемы связи осаждённого Зимнего дворца с внешним миром коллега Никитина по последнему составу Временного правительства государственный контролёр С. А. Смирнов очевидно не знал, когда, находясь в эмиграции, публиковал свою статью «Конец Временного правительства» в двух номерах берлинской газеты русского зарубежья «Руль» за 10 и 20 ноября 1923 г.

Сей деятель выдвинул свою, иную, чем никитинская, версию относительно телеграфной и телефонной связи осаждённого Зимнего с городом, Ставкой верховного главнокомандующего и страной в целом. Свидетельствуя о том, что «правительство до последнего момента могло сноситься по телефону с внешним миром, он ссылался на слух, будто бы произошло это потому, что во дворце было несколько телефонных аппаратов, номера которых не значились в телефонной книге. Поэтому, – утверждал бывший государственный контролёр, – большевики и не могли выключить их в первое время после захвата телефонной станции».

Думается, что все это выглядело гораздо прозаичнее, о чем не только поведал А. М. Никитин, но подтверждали звонки в Зимний частных лиц, таких как супруги проф. Прокоповича, издательницы газеты «Власть народа» Е. Д. Кусковой, одного из знакомых Никитина А. А. Тюшевского и других. Кстати, та же ситуация наблюдалась и в Москве в дни так называемой «кровавой недели».

Заканчивая краткий обзор интересных сведений, содержащихся в статье С. А. Смирнова, обратим внимание на факт вполне достоверного характера. Речь идет об одном из разговоров, состоявшихся у автора статьи с Никитиным накануне восстания. «Когда я, прочитав в “Речи” сообщение об образовании Революционного Комитета (Петроградского ВРК – Э. Щ.), обратился к тогдашнему министру внутренних дел Никитину (социал-демократу) с вопросом, что он думает по поводу указанного сообщения, то Никитин флегматично ответил мне: “Я не придаю значения образованию этого революционного комитета. Будет лишь одним комитетом больше, только и всего”».

При явном стремлении Никитина переложить всю ответственность за неподготовленность должного отпора большевикам на военное начальство (бывшего министра А. И. Верховского и командующего Петроградским округом Полковникова), а также в известной степени на весь состав правительства, у читателя его эссе возникает подозрение, что подобный грех водился и за последним министром внутренних дел и что самокритичностью он не мог похвастаться.

Не менее интересны и иные факты, отмеченные в записках Никитина. Из пересказа телефонного разговора автора с А. И. Коноваловым утром 25 октября узнаем, что Керенский принял решение поехать навстречу будто бы подходящим с фронта войскам «по совету Коновалова». Это обстоятельство свидетельствует о сомнительности утверждения В. И. Старцева, будто такое решение премьер принял по собственной инициативе, «не доверяя никому и интуитивно испытывая чувство страха за собственную жизнь».

По вопросу о причинах некоторой задержки бегства Керенского из Петрограда, то они в прежней литературе обычно связывались с трудностями достать автомашину и выдвигалась надуманная версия о том, что ее пришлось взять в американском посольстве. Никитин же в беседе с корреспондентом «Рабочей газеты» поведал о том, что настоящая причина была еще более парадоксальна. Оказывается, на базе правительства и штаба округа не оказалось ни капли бензина и масла, чтобы заправить автомашину. И то и другое пришлось доставать Никитину в подведомственном ему министерстве почт и телеграфов.

Любопытные детали есть в эссе Никитина и о том, как вели себя и что чувствовали сам автор, и его товарищи по кабинету министров после ареста. Общение их в течение нескольких часов с момента взятия дворца и до переселения арестованных в количестве 18-ти человек в одиночные казематы Петропавловской крепости, с красногвардейцами, матросами, солдатами, разговоры на злободневные темы свидетельствовали о том, что свергнутые властители страны не сразу осознали возможные последствия своего положения. По сути такую же информацию содержат и мемуары П. Н. Малянтовича. Читатель без особого труда может убедиться в добросовестности той и другой информации, сопоставив ее со сведениями, которые привёл, правда, в несколько иной аранжировке, в своих воспоминаниях по этому вопросу, член Петроградского ВРК В. Антонов-Овсеенко.

Относительно обращения новой власти с арестованными Никитин в том же интервью говорил о том, что оно «было вполне удовлетворительным». «Нам – рассказывал он корреспонденту своей партийной газеты, – разрешили писать записки, получать обеды, белье, газеты, сидели мы в одиночках». Иной отзыв дал по тому же вопросу С. Л. Маслов, который поведал корреспонденту своей партийной газеты («Дело народа» от 29 октября 1917 г.), что утром 27 октября арестованным достался лишь «кипяток и кусок хлеба и в полдень дали похлебать какое-то пойло. Весь день ничего не давали есть и только в 9 часов по две котлеты и немного картофеля».

Кто из бывших министров был ближе к истине, судить трудно, но, зная, что за условиями содержания узников в крепости следила созданная городской думой специальная комиссия, можно сказать, что творить открытый произвол над свергнутыми министрами победители не могли. Иначе и быть не могло, поскольку всего лишь через день после ареста 9 министров-социалистов были освобождены, дав подписку «явиться во всякое время по требованию революционного суда». Небольшая заминка произошла с освобождением Никитина, поскольку до коменданта крепости поручика Родионова дошёл слух, будто министр внутренних дел еще накануне восстания был исключен из меньшевистской партии. Но стоило другому узнику, члену ЦК этой партии К. Гвоздеву письменно подтвердить заявление Никитина о том, что такого решения ЦК меньшевиков не принимал, и он вместе с другими министрами-социалистами оказался на свободе. Несколько позже обрели свободу и остальные члены Временного правительства.

В эссе Никитина есть немало и иных заслуживающих внимание исследователей сведений и суждений, отмеченных мной в настоящем очерке, а также в комментариях к публикации полного текста эссе и рассказа корреспонденту «Рабочей газеты». Этого вполне достаточно, чтобы в завершение сопоставления мобилизованных в них сведений с другими материалами оценить последние в качестве одних из самых содержательных и достаточно достоверных исторических источников при изучении Октябрьского большевистского восстания в Петрограде 1917 г.

Теперь настал черед проанализировать тот новый фактический материал, который содержится в забытых историками исторических источниках так называемой московской «кровавой недели», то есть событии с 25 октября по 2 ноября, которые, по справедливому мнению С. П. Мельгунова, в совокупности с петроградскими событиями, рассмотренными выше, предрешили «победу Октябрьского восстания по всей России».

К числу именно таких источников следует отнести документ, который принадлежит перу самого С. П. Мельгунова, являвшегося очевидцем и активным участником событий в Москве, происходивших в течение упомянутой недели. Речь идет о записи доклада Е. П. Филатьева, народного социалиста, однопартийца Мельгунова и товарища (то есть заместителя) председателя Московской городской думы (последним являлся видный правый эсер В. В. Руднев), доклада, который имел название: «В Московской думе в октябрьские дни». Этот документ опубликовала после смерти мужа супруга Сергея Петровича – П. Е. Степанова-Мельгунова в Париже в составе книги, где были собраны сохранившиеся в семье воспоминания и дневники этого видного политического деятеля и профессионала-историка.

Полный текст этого краткого по объёму, но в информативном отношении довольно богатого исторического источника (ведь его составлял с голоса докладчика, выступающего на заседании Московского городского комитета трудовой народно-социалистической партии, квалифицированный историк и весьма опытный политик и журналист) позволяет несколько иначе, чем это имело место раньше, взглянуть на обстоятельства, предопределившие более затяжной и более кровавый характер борьбы за власть, которая развернулась на многих улицах и площадях города, особенно его центральной части, в течение недели.

Во второй столице овладеть властью сравнительно так легко и быстро, по существу в течение одних суток, как в первой, большевикам не удалось. Причины тому разные. Во-первых, руководители московских большевиков не сумели подготовиться к захвату власти, поскольку большая их часть скорее разделяла позиции Каменева и Зиновьева, нежели Ленина и его окружения. По сообщению М. С. Урицкого 20 октября на заседании ЦК РСДРП(б) «большинство делегатов в Москве высказалось против вооружённого восстания». Имелись в виду, вероятно, московские делегаты II съезда Советов. Известная нерешительность в действиях московского партийного руководства давала о себе знать и в процессе вооружённой борьбы, шедшей на улицах Москвы без малого неделю – с 27 октября по 2 ноября.

Во-вторых, соотношение сил участников борьбы, находящихся, образно говоря, по ту и другую стороны баррикад, в первопрестольной оказалось менее благоприятным для большевиков, чем в Питере. Дело в том, что ни накануне выступления, ни в начале него большевики Москвы значительного перевеса сил над противником не имели. Солдатам московского гарнизона перспектива близкой отправки на фронт не угрожала и потому повальных антиправительственных настроений в их среде не наблюдалось. Да и Совет солдатских депутатов состоял в Москве, в основном из сторонников умеренно-социалистических партий, что тоже серьёзно повышало шансы антибольшевистских сил добиться, по крайней мере, нейтралитета значительной части войск гарнизона в разгоревшейся схватке за овладение властью.

Все перечисленные и некоторые иные обстоятельства не могли не придать борьбе за власть в Москве особого накала и упорства, а отражению ее в историографии – еще более ярко выраженной тенденциозности. Если в советское время отечественные историки едва ли не все сложности этой борьбы сводили к издержкам непоследовательности руководства местных большевиков, то в работах западных ученых откровенно антикоммунистической ориентации, аналогичные просчёты усматриваются в деятельности лидеров противобольшевистского лагеря. Например, Р. Пайпс считает, что если бы представители Временного правительства в Москве действовали решительнее, дела большевиков могли «закончиться для них катастрофой».

Одинаковые обвинения в нерешительности действий советскими историками большевиков (а точнее, отдельных их руководителей), а западными и некоторыми отечественными исследователями постсоветского времени представителей Временного правительства основываются не столько на фактах, сколько отражают политизированную тенденциозность суждений как тех, так и других. Единственным основанием для подобных оценок действий руководителей, борющихся за власть сторон, является факт длительности (в несколько туров) переговоров, которые велись в Москве между непримиримыми противниками в течение почти всей «кровавой недели» с одной и той же целью выигрыша времени для накопления сил и нанесения сокрушительного удара по друг другу. А поскольку экстремистские элементы, выступавшие против любой затяжки в сведении счетов имели место как в том, так и противоположном лагере, то политическое размежевание внутри каждого из них в дальнейшем, как жидкость по закону сообщающихся сосудов, само собой из практики военно-политического противоборства распространилось на область ее историографии.

Свидетельства тому, что ставка на достижение консенсуса посредством переговоров между руководителями московских большевиков и их политических противников встретила резкую критику внутри каждого из враждующих лагерей, запечатлели документы той поры. Вот какие признания применительно к большевистскому лагерю сделал в своем докладе на заседании Московского Совета 7 ноября 1917 г. член ВРК Г. А. Усиевич. «Нам ставили упреки с двух сторон. С одной стороны нам говорили, что мы слишком неустойчивы, что мы ведем авантюристскую политику, что мы идем к кровопролитию. Так говорили меньшевики и другие. С другой стороны, наша масса рабочих и солдат все время упрекала революционный комитет в медлительности, упрекали в нерешительности действий. Я должен отбросить обвинения с той и другой стороны… ВРК действовал таким образом, как подсказывала обстановка. Иначе он действовать не мог… В ходе борьбы было заключено перемирие, но и это перемирие фактически не состоялось. Не состоялось перемирие потому, что оба лагеря, юнкера и офицеры с одной стороны, наши солдаты и рабочие – с другой, были в это время настолько озлоблены, …что ни о каком перемирии не могло быть речи… Мы не прерывали этих переговоров, ведя их при помощи Викжеля и при помощи объединенцев и “левых” эсеров. Переговоры все время велись. Но эти переговоры ни к чему не приводили».

Противоречия, буквально раздиравшие антибольшевистский лагерь во второй столице, оказались еще более глубокими, чем в Петрограде, где Временное правительство, обвинив командующего военным округом в преступной бездеятельности, сразу же освободило полковника Полковникова от этой должности и назначило вместо него особо уполномоченным по наведению порядка кадета Н. М. Кишкина. В Москве с аналогичной инициативой в начале «кровавой недели» выступили противобольшевистски настроенные низы – офицеры и юнкера. Они, как лаконично заметил в своей записи доклада Г. А. Филатьева на заседании городского комитета Трудовой народно-социалистической партии С. П. Мельгунов, потребовали сменить по той же причине П. И. Рябцева и «хотели выбрать Брусилова».

Эту информацию не только подтвердил, но и развил в своих эмигрантских воспоминаниях С. Эфрон (муж поэтессы М. Цветаевой, позднее ставший «сексотом» ОГПУ), который служил осенью 1917 г. офицером одного из московских полков. Он рассказал, что на собрании офицеров этого полка его командир полковник Пекарский обвинил командующего округом в предательстве. После этого на собрании разгорелись жаркие споры: «часть офицеров требовала немедленного выступления (против большевиков – Э. Щ.), ареста главнокомандующего, ареста Совета, другие склонялись к выжидательной тактике. Были среди нас два офицера, стоявшие и на советской платформе. Ухватились, как за якорь спасения, за Совет офицерских депутатов – решили подчиниться ему в виду измены командующего округом».