Суворовский алый погон
- -
- 100%
- +
Конечно, и старшие стремились домой, и старшие тосковали по пробежавшим неделям каникул – отпускали тогда после лагерного сбора примерно 18–20 июля и до конца августа. Получалось обычно сорок суток.
После обеда по роте пролетел слушок – в буфет теперь лучше не ходить.
– Что? Что такое? – спрашивали друг у друга суворовцы. – Обижают? Деньги отнимают?
Наумов рассказывал, что в былые времена старшие ловили малышей, опрокидывали их головой вниз и трясли, пока не высыпалась на пол из карманов вся мелочь.
А вот офицер-воспитатель майор Соколов Степан Семёнович поведал как-то на занятиях другое. В Калининском суворовском училище, до резкого сокращения числа училищ и перевода сюда доучиваться суворовцев, лишённых альма-матер, можно было спокойно оставить в тумбочке на видном месте деньги, часы, другие какие-то вещи, ценные по суворовским мотивам. И не было случая, чтобы хоть что-то пропало. Но когда перевели суворовцев из училищ, которые не будем называть – ведь единицы были негодяями!.. А основная масса – прекрасные ребята. Так вот всё изменилось из-за горстки, даже не горстки, а каких-то отщепенцев, случайно попавших в армейский строй.
Но что же в буфете? Оказалось, что никто не обижал, деньги никто не отнимал, но вот достояться в очереди было невозможно. Приходили старшие, а может даже и не старшие, а из параллельной роты – кто разберёт – и становились впереди. Что ж, конечно, это не очень хорошо, конечно, неправильно и, конечно, обидно новичкам, но тут уж вряд ли увидели суворовцы шестой роты что-то необыкновенное и нигде более не встречающееся.
Жалко, конечно. С удовольствием ходил Николай в этот самый буфет. Даже не потому, что еды не хватало, просто хотелось чего-то не столовского, чего-то по собственному выбору, и, кстати, тех же булочек училищной выпечки, которые там тоже продавались. Всем было известно, как их любят суворовцы. Вряд ли где-то за всю свою жизнь суворовцы, уже ставшие курсантами, а потом и офицерами, встречали такие. А может, это просто самообман? Ну что ж, ничего в нём нет плохого. Так человек может всю жизнь вспоминать бабушкины пирожки или какие-то художественно-кулинарные изделия мамы. И никогда, ни при каких обстоятельствах не признает, что что-то другое могло быть вкуснее.
До самого вечера шестая рота была изолирована от рот суворовцев «семилеток».
И вдруг объявление. Построение на общеучилищную вечернюю поверку! Уже сгустились сумерки. Шелестела листва деревьев, которые обступали небольшую площадку во дворе училища. Эта площадка с бюстом Суворова на постаменте была окаймлена с трёх сторон – главным корпусом училища, переходом из главного корпуса в старый, ещё дореволюционной постройки, и самим этим старым корпусом.
Роты строились в большое П-образное каре.
Вот чётким строем прошли выпускники и заняли место на правом фланге строя, вот встали вслед за ними роты десятого класса, затем подошла пятая рота и, наконец, пока ещё не очень чётким строем, пока ещё не очень слаженно вышла на своё место вновь набранная рота. По строю старших рот пробежал шумок. Там с удовольствием комментировали первый выход новичков, их неуклюжесть и, конечно, далёкий от совершенства строевой шаг.
Но вот всё замерло, замерло ещё до команды смирно, замерло в ожидание этой команды. И тут откуда-то из строя выпускников прозвучало этакое немного высокомерное и снисходительное, относящееся конечно же к шестой роте:
– К-к-кутузовцы!
Кто это сказал, кто произнёс понятное только в среде суворовцев и только в тот самый переходный период наименование «трёхлеток», но потом оно держалось довольно долго…
Кутузовцы – и этим всё сказано. Для кого сказано? Наверное, только для тех, кто, проучившись в училище уже четыре, пять, шесть лет, был поражён тем, что, оказывается, можно вот так, по сокращённой программе, стать суворовцами, пусть и не такими, как «семилетки» – что сразу видно здесь, в суворовской среде, но совершенно неразличимо за пределами училища.
Ну что ж, Кутузов – один из лучших учеников Суворова, Кутузов – блистательный полководец, дважды получивший в боях за Россию ранения в глаз, причём ранения смертельные, но вопреки этим ранениям и на удивление врачам не только выживший, но участвовавший в штурме Измаила. Кутузов в труднейшую минуту штурма, когда чаша весов замерла на нейтральной отметке, был назначен Суворовым комендантом крепости. Кутузов не только победил Наполеона, перед которым легла ниц вся хвалёная Европа, но полностью истребил всю банду грабителей, приведённую этим «французским Гитлером» на Русскую землю.
Но крикнувший из строя «Кутузовцы» вряд ли задумывался, что скрывается за этим ёмким словом. Этот выкрик прозвучал как внутренний протест против такого вот положения, казавшегося несправедливым. Семь лет и три года! Огромная разница по количеству лет, проведённых в училище, и никакой разницы в итоге.
Впрочем, это наименование так, конечно, и осталось для употребления внутреннего. Обидно ли оно? Может быть, и было обидно, потому что обиду кто-то стремился в него вложить, но ведь Кутузов сам был великим суворовцем, кстати, он кадетский корпус окончил и одно время кадетским корпусом командовал, ну а суворовцем он был в том смысле, что всегда испытывал огромное уважение к Суворову. Известны слова Михаила Илларионовича Кутузова: «Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить голод и холод, когда дело шло о победе и славе русского народа».
А между тем над строем пролетела команда:
– Училище, равняйсь. Под знамя смирно!
А вслед за командой взлетели ввысь аккорды «Встречного марша», и знамённая группа, чеканя шаг, двинулась в обход строя, начиная от шестой роты, обогнула строй, сделала захождения и заняла место на правом фланге училища.
А потом взметнулась «Зоря» – музыка, вдохновенная и волнующая, и тут же следом прозвучал Гимн Советского Союза.
Сердце суворовца Константинова, наверное, как и сердца его товарищей, впервые оказавшихся на таком торжественном мероприятии, готово было выпрыгнуть из груди. Боже мой, да как же он мог даже на мгновение сомневаться в правильности своего выбора. Какое счастье ему, совсем ещё мальчишке, стоять в этом замечательном строю, чувствуя локоть товарища, чувствуя необыкновенную, объединяющую всех силу, чувствуя единство мыслей, единство духа, единство мечты. В эти минуту рота сделала пусть самый первый, но важный шаг к своему человеческому, нравственному, духовному объединению или, как говорят в армейской среде, боевому сколачиванию.
Как славно стоять в суворовском строю по стойке «Смирно!» при исполнении торжественного, волнующего, пробирающего до самых сокровенных уголков души Гимна Советского Союза. Не просто слушать его дома, в 6 утра или в полночь, а именно стоять в армейском строю, словно этой вот стойкой по команде «Смирно» заявляя о своей верности армейскому братству, пусть только ещё зарождающемуся, своей неколебимой верности Родине!
Прохладный, освежающий ветерок гулял по площадке между корпусами, разнося торжественные державные мелодии, гулял, вызванный дуновением, вылетающим из медных, сверкающих в свете, падающем из окон корпусов, труб военного оркестра училища.
– Вольно! – пронеслась команда над строем.
И началась вечерняя поверка в ротах. Её читали старшины рот. Слышны были произносимые старшинами фамилии суворовцев от первой до шестой роты. Вот закончился список первой роты. Старшина скомандовал: «Смирно!» и подошёл с докладом к своему командиру роты.
Шестая рота, как только что набранная и не имевшая «потерь» в виде отчислений суворовцев за те или иные проступки, слушала поверку дольше других, где уже насчитывалось меньше ребят. Наконец старшина роты старший сержант сверхсрочной службы Петушков доложил командиру роты подполковнику Семенкову о результатах поверки, и после этого ротные командиры стали поочерёдно докладывать начальнику училища генерал-майору Борису Александровичу Кострову.
А затем новая команда:
– К торжественному маршу повзводно, дистанция десять метров. Первый взвод прямо, остальные НАПРА… – краткая пауза, и твёрдое, командное: – …ВО!
Эх, видела бы сейчас Лариса. Да что-что… Если бы хоть кто-то видел – родители, родные, знакомые, девчонки – недавние одноклассницы, Алёна Базарова, которой писал записочки на уроках, хоть кто-то видел его, суворовца Николая Константинова, идущего строем под звуки марша.
Но это всё происходило здесь, за забором, всё только в своём, армейском кругу. И всё это в то же время – первый шаг к тому торжественному маршу на Красной Площади в Москве, даже маршам, в которых ещё посчастливится участвовать и Николаю Константинову, ведь парады проводились в ту пору два раза в год – 7 Ноября и 1 Мая.
А 1 сентября снова торжественное мероприятие, и снова оркестр, и снова торжественное прохождение, которое проводилось в ту пору по берёзовой аллейке мимо гипсового бюста Суворова. Возле бюста стояли начальник училища, начальник учебного отдела и начальник политического отдела принимали этот небольшой домашний парад.
Никаких «маслянок» шестая рота так и не увидела. Началось постепенное, медленное, но без особых эксцессов вступление в суворовскую жизнь, слияние с дружным суворовским коллективом.
Ужасов, описанных Куприным в кадетах, без сомнения, описанных правдиво, суворовцы шестой роте, к великой их радости, не увидели.
Хотя с той самой первой общеучилищной вечерней поверки, их всё-таки звали внутри училище «кутузовцами», давая понять, что они ещё до уровня суворовцев не доросли. Ну что ж, дорасти ученику до уровня своего учителя в мгновение ока невозможно. Для этого нужно время. Для этого нужен труд. Для этого нужная закалка, настоящая мужская закалка, которую только и можно получить в настоящем армейском строю.
Глава шестая
Первый выход в город
В один из первых выходных шестую роту вывели в городской сад на прогулку. Ребята шутили – на людей посмотреть, себя показать. И то и другое было уже редкостью. Недаром собирались в углу чугунного забора слева от главного корпуса и смотрели на остановку, на горожан.
Впрочем, такие сборы после приезда старших быстро завершились, потому что стали проблемными. Не то чтоб кого-то там обидели, но всё же не решались новички ходить туда, где безраздельно владели обстановкой старшие.
Да и кому ж приятно постоянно слышать:
– А-а! Кутузовцы пожаловали к нам.
Старшие уже покуривали, несмотря на строжайшие запреты. Да и среди суворовцев шестой роты были такие, кто, увы, давно пристрастился к этой пагубе. В те годы не уделялось никакого внимания борьбе с курением. Напротив, не было фильма такого, в котором бы никто не курил. Курили, да ещё с таким удовольствием! Курили в помещениях, курили при женщинах, не спрашивая о том разрешения.
Конечно, куряки быстрее других стали общаться со старшими. К примеру, тот же Наумов, щупленький, плюгавенький, а уже заполучил покровителей среди старших тем, что таскал им туда, на угол забора, сигареты, которые доставал каким-то неведомым образом.
Всем хотелось у забора постоять, чтобы издали посмотреть на городскую жизнь. Но только курильщики теперь могли себе такое позволить.
И вдруг объявили, что в воскресенье будет коллективный выход в город. В городской сад. Горсад сокращённо. Этот самый городской сад в Калинине так всегда сокращённо и назывался. Годы спустя, когда стал этот Горсад не Калининским, а Тверским, его прославил в своих песнях Михаил Круг, воспевший и сам город, и великую Волгу, и Тверцу, впадающую в неё возле Речного вокзала, и памятник Афанасию Никитину, известному был каждому в те годы по кинофильму «Хождение за три моря». Ну и, конечно, известна «Пролетарка» с её бесчисленными женскими общежитиями ткачих.
Роту построили на площадке перед старым корпусом и через отрытые ворота вывели на улицу. Впервые новоиспечённые суворовцы оказались в городе, да не просто так, а в своей красивой суворовской форме.
Вот и Горсад. На центральной аллее подполковник Семенков остановил роту, сказал ещё несколько напутственных слов – туда не ходить, за ворота не выходить, близко к воде не подходить, ну и прочее, по его мнению, самое необходимое. Можно было, конечно, и про спиртные напитки добавить, но и так-то в те годы разгуляться особо нельзя было – ларьков а-ля Ельцин с обилием отравы в ту пору вообще не существовало. К тому же суворовцы твёрдо знали: только глотни – сразу окажешься за воротами училища. Этот принцип незыблем. А вот другой такой же относительно курящих всё-таки оставался формальным. С курением боролись, но за курение не отчисляли.
Впрочем, в те яркие минуты выхода в город суворовцу Николаю Константинову было совсем не до таких раздумий. Он вышел на набережную. С неё, если смотреть вправо, в сторону каменного моста, гремящего трамваями, можно было в пролёты моста увидеть Речной вокзал, теплоходы возле него. А если постараться и найти удачное место, поближе к выходу из Горсада, то и на дом можно посмотреть, на тот самый, в котором жила его мама, в котором и сам прожил более года.
Ну что можно успеть за пару часов в Горсаду? Если бы догадался, мог пригласить кого-то из своего класса или из своего двора. Под этим «кого-то пригласить» подразумевалось, конечно, приглашение девочек, поскольку парням даже как-то неловко было бы идти в среду военную. Хотели или не хотели друзья Николая стать суворовцами, но лёгкая зависть к нему не могла не возникнуть. Военная форма резко выделяла суворовцев среди их сверстников, ну и вызывала различные реакции, с некоторыми из коих читателям ещё предстоит познакомиться в последующих главах.
Суворовец Константинов прогуливался по парку и вспоминал четверостишие из старой детской книжки с картинками:
…А с ней был маленький кадет,Как офицерик был одет,И хвастал перед намиМундиром с галунами…Он уж и не помнил, о чём книжка, кажется, стихи о детях пролетариата. Ну а тот, кто «как офицерик был одет», стало быть, вроде классового врага. Прогуливался он с няней и младшей сестрёнкой по парку, отгороженному чугунной решёткой от улицы. А из-за решётки смотрели на него то ли с завистью, то ли с неприязнью мальчишки. И вот Константинову посчастливилось надеть такую же военную форму с галунами на высоком стоячем воротнике, алыми погонами и алыми лампасами на брюках.
Прошли годы, изменился государственный строй, да только и в советское время не очень-то по-доброму смотрели на суворовцев мальчишки, их сверстники. И непонятно, в чём же тут дело? Откуда неприязнь? В ту пору не так уж и сложно было поступить в училище. Вон, вместе с Константиновым, сдавшим все экзамены успешно, приняли в училище некоторых ребят и с двойками.
То есть не зависть к тому, что суворовцы поступили в недоступное для всех училище и обида из-за невозможности самому поступить туда, порой была написана на лицах мальчишек. Зависть, вероятно, была совершенно к другому, к их силе воле, к их юношеской, подчас ещё детской, отваге и готовности к трудностям во имя достижения цели.
Конечно, не у всех сверстников была зависть. У многих сложились определённые цели в жизни, осознанные мечты о какой-то определённой, не связанной с армией профессии. Не о них речь. Речь о тех, кто не определился. О тех, кому хотелось бы пофорсить в красивой форме, но не хотелось ради этих минутных радостей терпеть определённые тяготы, неминуемо создаваемые казарменным положением, дисциплиной, строгими командирами.
Константинов с гордостью носил свою первую военную форму, пусть даже ещё и несколько неуклюже сидевшую на нём. Выправка – дело наживное. Придут ещё и щегольство в меру, и особый задор, и уверенность в себе, и умение держаться с достоинством.
А пока, глядя на проходивших мимо по набережной мальчишек, он вспоминал свою поездку с отцом в Ленинград, где шли съёмки фильма по отцовскому сценарию. Они куда-то и зачем-то ехали по городу, причём ехали на ЗИМе, весьма престижном и просторном автомобиле того времени, с салоном, в котором были откидывающиеся от прежнего сиденья кресла.
В машине кроме Николая был и ещё один мальчишка, его сверстник. Мальчишка ли? Ведь он был в форме нахимовца, в форменке с погонами, в бескозырке с надписью «Нахимовское училище». И надо же такому случиться! Остановилась машина на светофоре. Стёкла опущены, лето. С улицы видно всех, кто в машине сидит. А тут стайка девчонок на переходе. Шли мимо, балагурили о чём-то своём, но вдруг замолчали, приостановились, и одна из них медленно, с расстановкой и как-то очень уважительно прочитала надпись на бескозырке: «На-хи-мов-ско-е учи-ли-ще».
И Николаю тогда вдруг стало отчего-то неловко. Отчего? Оттого, что рядом с ним его сверстник, такой же как он, да не такой. Может, тогда впервые мелькнула мысль, а почему бы не стать суворовцем?
И вот он суворовец. Гулял по парку, ел мороженое, наслаждался хотя бы относительной, но свободой передвижений. Правда, где-то в глубине души уже начинал понимать, что, если на тебе военная форма, свобода твоя относительна. Военная форма обязывает ко многому. Очень ко многому, и автор этих строк постарается показать это не декларациями, а на ярких примерах из жизни суворовцев, с детства впитывающих понимание важных моментов в своей армейской жизни.
К кому-то из калининцев пришли родители, к кому-то девчонки, а вот Константинов не догадался никому позвонить. Ну и ничего. Обещали, что скоро отпустят в первое увольнение. Тогда и побывает дома, тогда и встретится с друзьями, а может, и со знакомыми девушками.
Очень, очень хотелось пройти по Первомайской набережной в новенькой суворовской форме, а ещё больше хотелось, чтобы во дворе дома встретился кто-то из знакомых. Быть может, Танечка, которая жила этажом ниже и с которой он перед весной перед экзаменами за восьмой класс и перед отъездом после них в Москву вдруг начал частенько прогуливаться по набережной вдоль Речного вокзала, а иногда сиживал на скамеечке, спрятанной в густом кустарнике близ причала.
И ещё была во дворе одна девчонка, в соседнем доме – Наташа. Она свысока поглядывала на мальчишек, сверстников своих. Говорили, что встречается со старшими ребятами. А между тем все мальчишки во дворе были тайно увлечены ею, хотя выдавали себя только случайно и, спроси о том прямо, ни за что бы не признались.
А как теперь?! Что она теперь скажет? Николай даже зажмурился от предвкушения вот такой встречи, но тут прозвучала команда строиться.
Построили лишь для того, чтобы объявить: пора в училище, время прогулки завершилось. Решили командиры строем назад не вести. Дать возможность прогуляться по городу. Училище-то рядом. Только и нужно-то выйти через главный вход на улицу, повернуть направо, а там и рукой подать. Этим маршрутом Николай уже прошёл утром 15 августа, направляясь в училище.
Вся рота потихоньку потянулась по тротуару. Но во втором взводе, уже в пути, произошла небольшая заминка. Когда перешли улицу, ведущую на Екатерининский мост, кстати являющийся одной из главных достопримечательностей города, как-то сами собрались перед входом на стадион. И, не сговариваясь, построились в колонну по три. Чья была инициатива, никто и не обратил внимания, да и не запомнил. Пошли строем в сторону училища, правда, по тротуару. По проезжей части идти так просто нельзя. Суворовец с флажком впереди, да суворовец с флажком сзади быть должны.
Когда миновали мостик через Тьмаку, Володя Корнев, только что догнавший взвод, не нашёл себе места в строю и вышел перед строем, этак залихватски, с удалью подсчитав: «Раз, раз, раз, два, три!»
Конечно, всё это заметили командиры, ну и истолковали по-своему. На следующий день Володя Корнев был назначен заместителем командира взвода.
Так прошла первая прогулка. Она только раздразнила. Теперь оставалось ждать увольнения в город. Главное, на уроках двоек не получить, главное, в наряд с субботы на воскресенье не попасть. Так что много всего главного, чтобы оказаться в списке увольняемых в город, ну и стать счастливым обладателем увольнительной записки.
Глава седьмая
«В увольнение прибыл!»
И вот оно, первое увольнение.
В четверг после обеда заместителей командиров взводов вызвали в канцелярию роты на совещание, а перед началом самоподготовки Володя Корнев объявил:
– Кто хочет в субботу или в воскресенье пойти в увольнение, запишитесь у командиров отделения.
– А можно и на субботу, и на воскресенье? – спросил Григорьев, сын офицера артиллерийской бригады, дислоцировавшейся в Калинине.
Корнев посмотрел в его сторону и сказал:
– Да, можно… В субботу отпустят после генеральной уборки и до двадцати двух двадцати. А в воскресенье сразу после обеда и до двадцати двух.
Он сел за преподавательский стол и поторопил:
– Командиры отделений представьте побыстрее списки. После самоподготовки их нужно сдать офицеру-воспитателю, а он уж передаст командиру роты. Только сразу предупреждаю: у кого есть двойки, даже не записывайтесь. Ну и если, конечно, не объявлены взыскания «неделя неувольнений», «две недели неувольнений», ну и наряды вне очереди.
– А при чём здесь наряды? – спросил Володя Рыговский, ершистый паренёк, который любил задавать каверзные вопросы. – Если объявлена неделя неувольнений, понятно. А наряд есть наряд.
– Отпускать в город будут только тех, кто учился без двоек и дисциплину не нарушал! – ответил ему Корнев. – Есть ещё вопросы? Впрочем, порядки не я устанавливаю, и вопросы не ко мне.
– А тем, у кого в Калинине родители или родственники? – спросил Константинов.
– Ну и что? Что ты хочешь узнать?
– Можно калининцам с ночёвкой?
– Нет, увольнения только в субботу во второй половине дня и в воскресенье во второй половине дня, – пояснил Корнев. – Никому никаких предпочтений. Пожалуйста, записывайтесь и на субботу, и на воскресенье, но никаких ночёвок дома.
Порядки в те годы были значительно более жёсткими, нежели во времена нынешние. Уже в девяностые годы даже москвичей отпускали на сутки, не говоря уже о калининцах.
У командира отделения суворовца Толи Козырева к Константинову претензий не было, не было претензий и у заместителя командира взвода Володи Корнева. Офицер-воспитатель майор Степан Семёнович Соколов посмотрел журнал, бросил взгляд через очки и сказал только:
– Двоек нет, троек – тоже. Так держать. Отпускаю на субботу и на воскресенье.
Уборку в тот день делали особенно споро. В увольнение записались многие. Кто-то просто хотел погулять по улицам или в кино сходить. В училище кинофильмы показывали и в субботу, и в воскресенье, а одно время даже в среду был дополнительный сеанс, но уже как поощрение для тех, кто хорошо успевал по всем предметам и быстро справлялся с учебными заданиями.
На построение все вышли в отглаженных брюках, начищенных до блеска ботинках. В мундирах с золотистыми галунами суворовцы смотрелись как-то очень необычно. Форма старину напоминала. Именно такой она особенно нравилась суворовцам. Сталин приказал установить для суворовцев форму почти полностью повторяющую форму кадет.
Наверное, у каждого суворовца, ну или, во всяком случае, у многих, хранилась либо в дневнике, либо в одном из учебников открытка или вырезка из журнала с изображением знаменитой в ту пору картины Решетникова «Прибыл на каникулы».
Вот он радостный миг – суворовец предстаёт перед домашними уже как настоящий воин и докладывает дедушке, судя по выправке, отставному офицеру, о прибытии. Всё чин по чину, всё точно так, как положено по уставу докладывать командиру в училище.
Константинову конечно же хотелось и в школу свою заглянуть, да только поздно, в субботу в такое время никого не застать, и во дворе погулять с друзьями и особенно с девчонками повидаться, но и по маме, и по сестрёнке соскучился. Какой уж тут выбор? Отпустили в 18.20, а в училище надо быть уже через четыре часа. Да не через четыре, а поменьше – пока дежурному по училище доложишь, пока в роту поднимешься.
Конечно, мама с Георгием Александровичем и с сестрёнкой приезжали в училище, конечно, в форме его видели ещё в день мандатной комиссии и переодевания, которое более походило на перевоплощение. Но уж больше месяца прошло.
И вот Николай отправился по знакомому маршруту из училища домой – по тому маршруту, по которому прошёл 15 августа, только в обратном порядке.
Осень медленно наступала на город. В Горсаду, мимо которого проходил Николай и через который срезал немного свой путь, уже тронула желтизна листву деревьев.
Уже то там, то здесь зажигались фонари, темнело. Осень. С моста открывался великолепный вид на Речной вокзал, стоящий на самом слиянии Тверцы и Волги, точнее, всё-таки на месте впадения Тверцы в Волгу. Тверца по сравнению с величавой Волгой сравнительно небольшая речка.
Вот и Первомайская набережная. И знакомый двор, и стайка мальчишек и девчонок, расположившаяся шумной компанией на опустевшей в этот час детской площадке.
– Коля, Николай! Какой ты молодец! – с такими радостными криками обступили его ребята. – Надо же, добился своего! Поступил!