- -
- 100%
- +
И тут Трояни вспомнил.
Мороз минус двадцать. Ветер. С неба – густая снежная пыль. Шуба и валенки с галошами. Её неожиданный вопрос: «А сколько вам лет?» Некоторое замешательство после его ответа «уже тридцать шесть» и смущение… Тогда ничем с ней не закончилось.
– Наташа… – сглотнул Трояни. – Я сегодня занят, так что погулять не получится.
– Синьор Феличе… – Голос в трубке, похоже, расстроился. – А я… я так надеялась…
Трояни почувствовал, что сегодня она была готова на продолжение, хотя прошло месяца два, как они виделись. Впрочем, чему удивляться? У каждой что-то найдётся: неудачные браки, аборты, разводы, голод… Отношения с такими всегда были простые и естественные, без злого умысла. А то, что женщины из этого извлекали материальную пользу, так что ж… Нужда всё объясняет.
Но сегодня Трояни не хотелось плотских утех.
– Нет, Наташа, до свидания! – резко сказал он и положил трубку.
Эх, Марта, настроение сегодня хорошее – так и быть, отвечу и на твои намёки. Как ты там завернула: «Красивы ли русские женщины?» Так, если подумать, то во всех странах мужчины убеждены, что их женщины самые красивые в мире.
На самом деле повсюду есть и красивые, и не очень. В Москве с женщинами разнообразие: русские, полячки, немки, армянки. На работе очень многие стремятся познакомиться: и та с чёрными, как смоль, волосами, и та с рыжими прядями, и та с каштановыми, и эта – пшеничная блондинка. Много, много разных. И каждая говорит, что у неё в роду были иностранцы. Думают, больше эффекта на меня произведут.
Да, не стану скрывать: с некоторыми девушками я ходил в кино. Если честно, то это ужас – их советские фильмы! Газеты уверяют, что это высокохудожественные авангардные произведения, а я вижу в них только пропаганду. Зато их балет мне нравится: я часто бываю в Большом театре.
И ещё. Я тут накупил огромное количество редких антикварных книг, большей частью на французском языке, а почта принимает посылки до двух килограммов. Пересылка в Италию стоит недорого. Ты уж принимай отправления вовремя – я буду периодически высылать. Недавно приобрёл библиографическую редкость – оригинальное издание Рабле с иллюстрациями Густава Доре. Это очень большая удача – найти её и заплатить всего лишь двести рублей! Два тома по семь килограммов каждый отправить почтой нельзя, придётся везти самому. Вот и появится повод в отпуск на родину съездить!
Что ж, скоро увидимся. Целуй нашего сына Пьетро.
18
Антонина основательно подмёрзла. Не помогал ни толстый свитер, который она надевала только по случаю очень сильных морозов, ни серый шерстяной платок, плотно скрывавший её каштановые волосы, ни носки, подаренные подругой в голодное время три года назад. Морозы хотя и сбавили силу, но кирпичное одноэтажное строение, ставшее баллонным цехом, не прогревалось. Огромные проёмы в стенах, поделённые на множество мелких оконцев (отчего издали казались зарешёченными), отнимали тепло и не очень-то давали света для работы таким же, как Антонина, женщинам, склонившимся над длинным столом в несколько десятков метров.
Оживление у дальней двери заставило Антонину повернуть голову и прислушаться. Она не сразу догадалась, что вошедший человек в военной форме – иностранец, а женщина, его сопровождавшая, – секретарь-переводчик. Следом вошёл начальник цеха Лифшиц, сразу засуетился и начал так громко говорить, что женщина-переводчица попросила его:
– Пожалуйста, не кричите: он иностранец, а не глухой.
Но если говорить Лифшиц и стал тише, то его размахивания руками, которые, как, вероятно, ему казалось, помогали иностранцу понять, где какой участок находится, стали интенсивнее.
– Кто это? – Из-за швейной машинки напротив Антонины показалась голова Тамары.
– Нобиле. Лифшиц ведь утром всех предупредил, – вполголоса ответила мастер участка Соколова.
– Далековато – не разглядеть… – Тамара посмотрела в сторону Нобиле. – Правду рассказывают, что у него глазища чернющие? И бегают, живые-живые?
– Не твоего поля ягода, – отрезала Соколова.
Но Тамара продолжила:
– А вот и Шакка появился. Итальянцы могут теперь поговорить между собой.
Из комнатушки в глубине баллонного цеха к Нобиле спешил полноватый Шакка в белом халате поверх телогрейки. Он поправил очки и бегло защебетал на итальянском.
Нобиле выслушал и начал говорить, обращаясь к Лифшицу. Женщина-переводчица так ловко управляла голосом – то приглушая его, то наращивая в гуле швейных машинок, – что некоторые фразы доносились и до Антонины:
– Это будет первый большой, на восемнадцать тысяч пятьсот кубометров…
Антонина поняла, что речь идёт о новом дирижабле. Цифра показалась огромной, но представить такой объём она не могла, подумала: «Это на сколько больше того, что лежит перед нами на столе? В два раза? В три?» Услышанная затем фраза «около ста метров в длину» её ошарашила.
– И так ничего не успеваем, – прокомментировала Соколова, пока Нобиле и Шакка направлялись к выходу
Видимо, она тоже услышала.
– А чего он приходил? Даже не прошёлся по цеху…
Тамара удручённо заправляла нитку в иглу, вздыхая, что не увидела глаз Нобиле.
Антонина погрузилась в работу. Уже несколько месяцев, приноровившись к хитрой многоигольной машинке, она сшивала трапециевидные куски плотной материи, примерно по одному квадратному метру, в большие полотна. Технологическая операция была довольно простой: куски поступали к ней склеенными между собой, с нанесённой мелом линией, по которой должны пройти несколько параллельных швов.
Удивительно, как легко человек адаптируется. Только четыре месяца прошло с того момента, как она впервые испуганно смотрела на эту тяжёлую прорезиненную ткань, покрытую с наружной стороны алюминиевым порошком серебристого цвета.
«У тебя несложная операция… Это внутренняя диафрагма оболочки… Там не требуется газонепроницаемости…» – всплыли в памяти наставления Соколовой.
Антонина тогда твёрдо решила держаться этой работы, поэтому пыталась глубже вникать в тонкости ремесла. Примечала, что происходит вокруг. Через неделю даже решилась спросить Соколову, почему на полотнища, с которыми работали другие девушки, при последующих технологических операциях на швы наклеивают ленты, а на её полотнищах этого не делают. Соколова, недолго думая, отмахнулась:
– На чертеже нет, поэтому так. Значит, не нужно. Вроде как диафрагма будет внутри оболочки…
Антонина подняла прижимную лапку, развернула материю и растолкала ногой качалку привода. Иглы зацокали, прорубая отверстия и оставляя на поверхности ровные строчки толстой нити.
Да, человек ко всему привыкает. Теперь даже забывается, как страшно было вначале… А теперь чуть ли не с закрытыми глазами.
– Антонина! – Соколова легко перекрикивала цеховой гул.
Она подняла голову. Увидела итальянца Шакку и Соколову, которая подавала ей знаки рукой, подзывая к столам раскройщиц, – за перегородкой у противоположной стены было не так шумно.
– Для тебя другая работа появилась, – сообщила Соколова. – Переставляю тебя на новую операцию, очень ответственную… Нужно втачать элементы крепления. Вот, посмотри… – И повела Антонину вдоль длинного стола.
Над горбом возвышавшейся серебристой материи склонились женщины и вручную «примётывали» накладки, удерживающие петли из толстой верёвки. Шакка неотступно следовал за Соколовой. Антонина побаивалась этого молчаливого итальянца, особенно когда он тихо подходил к её рабочему месту, расправлял заинтересовавший его участок, разглядывал шов и, не говоря ни слова, уходил.
– Вот… – показала на нанесённую мелом извилистую линию мастер участка. – Здесь нужно пройтись.
Антонина непонимающе посмотрела и озабоченно спросила:
– Как под лапку-то здесь подсунуть?
Соколова поняла, в чём дело:
– Так для этого специальная швейная машинка будет!
Внезапно пояснения прервала Тамара. Она бесцеремонно развернула перед Соколовой чертёж, искоса взглянула на Антонину и заявила, обращаясь к ней:
– Вопрос важный – отвлеку. Только недавно проклеили! – зло тыча в линии чертежа, возмущалась Тамара. – А зачем? Теперь всё переделывать!
– Ты, Тамара, не кричи. Наше дело – делать. Я не знаю почему… Да, новые чертежи привезли.
– Что, они сразу не могут нормально нарисовать? Только мучают нас. Новые шаблоны теперь делать…
Она отошла в сторону, почти беззвучно матюгаясь, и вдруг истерично бросила на пол картонные шаблоны для раскроя.
– Тамара, опять твои истерики! Успокойся и новые сделай! – повысила голос Соколова и махнула кому-то в глубине цеха: мол, помоги.
Тамара взяла листы картона и демонстративно наступила на сброшенные. Соколова хмыкнула. Шакка молчал, стоя рядом, и просто смотрел.
– Антонина, сможешь аккуратно сделать? – Соколовой наконец удалось выровнять голос. – Ты девушка аккуратная, глазки молодые. Осталось немного, и сдадим. Правда, потом… Нобиле с нашим Лифшицем разговаривал – скоро ещё больше работы будет.
Антонина посмотрела на чертёж. Взгляд застрял на странном слове в основной надписи. Она прочитала вслух: «Баллонет».
Соколова заметила её напряжённый взгляд и успокаивающе произнесла:
– Да ты не волнуйся, чертёж не придётся читать. Разметку другие сделают. Мелом обозначат, где шов проложить. Тамара покажет.
Антонина испуганно поглядела в сторону Тамары.
– Не бойся её. Покричит и остынет.
Тамара действительно смягчилась и уже спокойным голосом подтвердила:
– Да, твоё дело – аккуратно прострочить…
Соколова, видимо, вспомнила, что когда-то Антонина проявляла интерес, в какой части оболочки дирижабля будет применяться изготавливаемая ею деталь, и решила объяснить:
– Баллонет – это, если по-простому, большой мешок для воздуха, под оболочкой с газом размещается. И оба они спрятаны под внешней оболочкой.
Соколова посмотрела на Антонину, улыбнулась и с видом знатока продолжила:
– Всё дело в том, что газ могут стравливать, и тогда оболочка дирижабля начнёт сминаться. Чтобы этого не происходило, форму поддерживают с помощью этого баллонета. Воздух туда нагнетают либо набегающим потоком, либо от специальных вентиляторов, если горизонтальной скорости движения нет.
Антонина неопределённо мотнула головой и прошептала:
– Сложно это всё. Пока не понимаю.
И вздрогнула от громкого голоса Тамары:
– Всё! Я закончила вырезывать клинья – можно сшивать!
Соколова обернулась, махнула рукой: мол, всё нормально.
– С утра уже клеить начали, – не умолкала Тамара. – Обычно вечером же делают, когда швеи уходят. Мы так задохнёмся тут!
– Ничего не поделаешь. Сроки знаешь? – кивнула Соколова в сторону красочного плаката «Сдадим первенца в срок!», висевшего посреди цеха.
– Первенец… первенец… Как бы нам тут до родов не помереть… – проворчала Тамара, садясь за швейную машинку.
19
Как только в квартиру вошёл спокойный Трояни, Нобиле занервничал. Он сделал несколько шагов в его сторону, посмотрел на Визокки, занятого беседой с Марией Андреевной, оглянулся на Ди Мартино и Гарутти, игравших в шахматы, и без вступительных слов обрушился на Трояни:
– Мне сказали, Феличе, что ты на нас яд изливал! Полными вёдрами!
– Умберто, не понимаю, о чём ты? – опешив, застыл на месте Трояни.
– С кем ты разговаривал по вопросам компетентности итальянских специалистов?
Тот наконец понял, о чём речь:
– А-а, ты об этом… Да, было такое, с Фельдманом говорил. Он расспрашивал, что конкретно делал каждый по своему направлению. Вопрос стоит о продлении контрактов. И, как я понял, «Дирижаблестрой» со многими решил расстаться.
– И что же ты понарассказывал? – выкрикнул Нобиле, и все повернулись в сторону Трояни.
– Правду говорил. Ты знаешь, я не люблю вокруг да около. Ты прекрасно знаешь, на что каждый способен.
– И меня ты считаешь «всего лишь машинистом на железной дороге»? – Нобиле всем своим видом демонстрировал омерзение. – И что выбор меня в качестве руководителя был ошибкой, поэтому так медленно идут дела в «Дирижаблестрое»?
Трояни удивлённо поднял брови, но быстро сообразил:
– А-а! Так это та хрупкая пожилая барышня у Фельдмана, которая итальянские диалекты не воспринимает. Как она вообще переводчиком работает? Так вот, Фельдману я сказал: «Нобиле, когда занял главную позицию на заводе в Италии, уже вступил на мощный локомотив и умело вёл его вдоль трудного железнодорожного пути. Но „Дирижаблестрой“ – не локомотив, да и дороги ещё нет». Умберто, я действительно так считаю.
Нобиле ухмыльнулся.
– Конечно, ты у нас хороший… Вероятно, совсем непогрешимый… – Он зло уставился на Трояни, сощурив глаза.
– Представляю, что эта сумасшедшая могла ещё напридумывать, толком не понимая итальянского языка!
– А ты изменился, Феличе! Зря я возлагал на тебя такие надежды! – уже вовсю кричал Нобиле.
– Умберто, я не хочу больше рассуждать об этом, даже не хочу оправдываться. Я знаю, что ты очень упрямый и никакие доводы тебя не убедят… Вероятно, между нами всё уже окончено… Раз и навсегда.
Как только Трояни захлопнул за собой дверь, Нобиле прорычал:
– Непогрешимый нашёлся!
Визокки медленно повернул голову и негромко проговорил:
– Действительно, действующие контракты оставили только с тобой и Трояни, остальных домой отправляют. – Он сделал паузу и добавил: – Ещё Шакку оставляют… Умберто, и чего ты так на Трояни взъелся? Он ведь вполне адекватный человек, мог бы с ним поаккуратнее. Стоит ли быть настолько уверенным, что переводчица всё правильно поняла?
– Чего ты его защищаешь? – вспыхнул Нобиле. – Он всем подобные оценки дал, и тебе, кстати, тоже! Говорил, что хоть ты образован и многое знаешь, но проектированием дирижаблей никогда не занимался.
– Но это же правда! Да, я не всё понимаю и спрашиваю у тех, кто знает. Инженерная деятельность этим и хороша – можно познавать новое, опираясь на то, что уже известно.
– Только выглядит это так, как будто я набрал не пойми кого и привёз сюда для развлечения. Вот про этого, – кивнул Нобиле в сторону Ди Мартино, – Трояни вообще говорил, что он просто чертёжник, но не инженер и конструированием никогда не занимался. Что, Ди Мартино, можешь сказать в оправдание?
Тот провёл ладонью по лбу:
– Я не вижу смысла всё это обсуждать. Контракты с нами не продлены – не знаю, из-за Трояни или нет. Мне казалось, что ты с ним в хороших дружеских отношениях. А что касается его как инженера, то мне до такого уровня никогда не дорасти. Столько разных проектов у него за плечами: от лёгких самолётов до автомобильного трека!
Нобиле сделал несколько шагов по комнате, подошёл к столику, налил себе кьянти. Выпил, положил в рот ломтик сыра.
– Инженер он действительно хороший – только это и толкнуло меня взять его сюда, в Россию. А вот человек он не очень, – поморщился Нобиле. – И сейчас, когда я точно решил, что больше не буду иметь с ним дел, многое вспоминается…
Он наклонил голову набок.
– Помню, когда мы прощались с тремя нашими товарищами… – Заметив непонимание в глазах Ди Мартино, пояснил: – Это когда на льдине дрейфовали после крушения «Италии»… Острова увидели, и трое вызвались идти к ним пешком. Я и Чечони раненые – куда нам передвигаться? Мальмгрен и два офицера настойчиво хотели добраться… Мы письма прощальные родным написали, думали, с островов больше шансов спастись… Тяжело на душе у всех было… Плакали тайком: не особо там надежд на спасение. И, к моему удивлению, Трояни достаёт из куртки пачку денег – кажется, три тысячи лир, – аккуратно заворачивает и вручает одному из офицеров, запамятовал кому. Говорит: «Моей жене они будут нужнее. Вероятность, что вас найдут первыми, выше».
Нобиле хмыкнул.
– Теперь задумываюсь: а не из-за денег ли он вас выпроваживает домой? Специалисты Советской власти необходимы, а себе можно и цену набить. – Нобиле обвёл взглядом комнату и добавил: – А вы в курсе, что он в фашистскую партию вступил, чтобы с его семьи льготы какие-то не сняли?
– Что ж, предприимчивый! – кивнул Визокки. – Умберто, ты что-то совсем уж на Трояни наговариваешь.
– Да противно стало от всей этой истории! Бывают в жизни моменты, когда необходимо дожимать до конца. Я в этом убедился там же, в Арктике. Когда не было ответа на наши радиограммы о помощи, я один настойчиво заставлял Бьяджи изо дня в день передавать запросы в эфир. Подумать страшно: а если бы я бросил эту затею, если бы, как все остальные?.. Да, все уж с жизнью тогда попрощались… И Трояни – завернётся в спальный мешок, отвернётся от всех… – Нобиле налил ещё вина. – Конечно, скажете, нам случай помог. Да, случай! Да, если бы не оказалось этого радиолюбителя из Архангельска! Да, если бы Советское правительство не направило к нам ледокол! Да, если бы… Много этих «если бы». Но не прекращать передачу радиограмм приказывал не кто-то, а я! Я! Так и сейчас, уж если дело новое затеяли – да, тяжело здесь, да, близко к авантюре, – но надо идти вперёд, а не выталкивать друг друга!
Нобиле подошёл к шахматной доске.
– Давай, Визокки, сыграем партию.
– Что ж, во всяком случае, русским надо быть благодарным за спасение, – аккуратно решил закончить неприятный разговор Визокки.
– Вечерок у нас получился весёлый… – сделал глоток вина Ди Мартино. – Умберто, откуда такой хороший кьянти?
– Из нашего посольства доставляют, – сказал Нобиле и выдвинул вперёд белую пешку.
20
Дирижабль В-5 мягко реагировал на команды. Что ж, для второго пробного полёта вполне неплохо! Лебедянский подмигнул Трояни и прокомментировал свои намерения:
– Дальше манёвренность будем проверять.
Трояни вспоминал, какие пункты требований программы испытаний удалось закрыть без замечаний. Набралось немного. Аэрофлотовская комиссия по приёму дирижабля была настроена на скрупулёзную работу, и нарекания шли сплошным потоком. Кульминацией стала запись в одном из актов: «На верфи отсутствуют исправленные чертежи общего вида». После этого конструкторы убеждали комиссию, что нужно руководствоваться целями:
– Это первый испытательный корабль! Что вы так к документации прицепились? Да, при сборке запроектированную центровку пришлось изменить. Да, гондолу сдвинули к носу на восемь метров… С материалом оболочки намучились.
Трояни тогда даже прилюдно фыркнул:
– Конечно, в мороз минус двадцать пять додумались сборочные работы проводить – сначала оболочку натянуть не могли, а потом уместить не удавалось!
Вместо планируемого объёма в две тысячи сто пятьдесят кубометров в паспорт пришлось записать две тысячи триста сорок. Вроде убедили комиссию не так придирчиво проводить предварительные испытания.
– Бодренько идём, – улыбался Лебедянский, подёргивая кончиками пшеничных усов и подбадривая напряжённого Трояни. – Манёвренность неплохая.
Дирижабль завершил обход по малой окружности в границах Лётного поля. Уходили в сторону Хлебниково. Постепенно набрали высоту в несколько километров. Трояни посмотрел вниз. Не за что взгляду зацепиться: море зелёного леса скрывало железную дорогу, едва различались автомобильные, и только река Клязьма давала представление о местоположении.
– Ничего, по компасу идём, – будто прочитал его мысли Лебедянский.
– Командир!
К Лебедянскому подошёл бортмеханик, держа в руке клочок серой бумаги с карандашными закорючками. Прочёл:
– «При средней скорости шестьдесят восемь с половиной километров в час расход горючего двадцать килограммов в час. Мотор тысяча шестьсот оборотов в минуту держит».
Трояни скосил глаза на записи: показания с отметок топливных баков плохо воспринимались на слух. Бортмеханик не скрывал – повернул к Трояни бумажку с карандашными каракулями, которые едва можно было разобрать.
– Вот ещё что, пока не забыл… Синьор Трояни, баллонет медленно наполняется. Немного газа стравили, и оболочка подмятой кажется.
Лебедянский высунул руку в окно и вытянул указательный палец в направлении топорщившейся у кормы материи.
– Да, да, – закивал Трояни, подбирая русские слова. – Ошибка в конструкции, воздухозаборники… край… точка… эффект плохой.
– Ну, если вы знаете, тогда ничего страшного, – махнул рукой Лебедянский. – На ходовые качества вроде не влияет. Ещё петля осталась – и всё! – Он провёл пальцем по красной линии на карте. – Снижаемся на высоту двести метров.
Трояни любовался сочной весенней зеленью деревьев и размышлял:
«Вот и закончил я обещанную работу. Сдержал слово, теперь можно и в Италию возвращаться. Работать с Нобиле больше никакого желания нет. А то, что два года контракта ещё осталось… Что ж, придётся расторгать. – Он вздохнул. – Нобиле… Как же так… Ещё и слухи нелепые обо мне стал распространять! Хм, надо же, всякую ерунду придумывает: мол, привёз меня, чтобы от голода спасти. Итальянцам говорит, что я коммунист, а русским – что фашистский шпион. И что я „кусаю руку своего благодетеля“. Угу, тут ещё посмотреть надо, кто благотворительностью занимается… Я арендован русскими при его посредничестве за скромные двести пятьдесят долларов и шестьсот пятьдесят рублей в месяц. И вообще, нелепо от Нобиле слышать про фашиста! Словно он не понимает, что эта новая идеология только укрепит наше государство! Разве он сам не распевал над Северным полюсом итальянский гимн, разве не кричал „Италия превыше всего!“? Да ему, как в Древнем Риме, только вручи фашину – и он ей с гордостью будет размахивать, отстаивая интересы государства. Всё его поведение говорит о принадлежности к историческим ликторам – стражникам высших магистратов римского народа…»
Эмоциональные рассуждения Трояни будто передались дирижаблю – усилилось раскачивание кабины.
– Мотает иногда… – с едва заметной улыбкой сказал Лебедянский, заметив, что Трояни судорожно схватился за поручень.
– Плохо… качать… – невольно стал оправдываться тот.
– Конечно, на больших кораблях гондола жёстко к килю закреплена, а здесь – на канатах… Как сопля на проводе, – более развёрнуто высказался бортмеханик. – Синьор Трояни, вы, наверное, на таких крохотных и не летали?
Трояни понимал далеко не все слова, но решил отшутиться – сложил ладонь лодочкой и плавно провёл ею в воздухе:
– Гондола! Плыть!
– Да-да, у вас в Италии гондолы плавают по воде, – рассмеялся Лебедянский и посмотрел на Трояни, ожидая, что тот скажет дальше.
– Венеция… лодка… канал… плыть… – подбирал русские слова Трояни.
Ответные кивки Лебедянского и бортмеханика подтверждали, что они понимают.
– Гондола длина… десять плюс один метр, – слово «одиннадцать» по-русски Трояни не знал, – ширина метр плюс полметра… шесть человек. – Он вытянул вверх пятерню правой руки и выставил большой палец левой.
– У нас по-другому: тут скорее большой автомобиль, жестянка с приборами, и никакой романтики, – подмигнул бортмеханик.
Гондола опять стала раскачиваться. Трояни не отпускал поручни и молча смотрел в окно. Взгляд зацепился за неживые стволы берёз на кочках. Птицы нервно перелетали с одного дерева на другое, опережая движение дирижабля. Болото…
Дирижабль резко пошёл вниз. Трояни вздрогнул. Лебедянский отреагировал быстро – подскочил к приборной панели и сдвинул до упора рукоятку одного из рычагов. Трояни сообразил: Лебедянский сбросил водяной балласт. Движение вниз замедлилось. Лебедянский рванулся к штурвальному.
– Доверни на десять градусов! – скомандовал он, сам же положил руки на деревянное колесо штурвала и довернул. – Динамически надо поддерживать!
Удостоверившись, что дирижабль повиновался, Трояни посмотрел на высотомер: провал по высоте в пятьдесят метров.
– Над болотистой местностью плотность воздуха меньше, вот и провалились! – громко наставлял штурвальных Лебедянский. – Поэтому внимательнее, не расслабляться!
Через полчаса Лебедянский объявил, что сделает круг перед посадкой: по часовой стрелке опишет окружность, начав с северной части Лётного поля.
Трояни успокоился, лишь когда дирижабль поднялся на высоту трёхсот метров.
Проплывали над рабочим посёлком «Дирижаблестроя». Перпендикулярно полотну железной дороги от платформы Долгопрудная вытянулась улица, вдоль которой по обе стороны располагались бараки. Выровненные торцами, они почему-то были разного размера. Самые длинные Трояни оценил метров в пятьдесят – шестьдесят при ширине в десять. Выбеленные стены, ряды поблёскивающих небольших окон, будто у вагонов поезда, чёрные двускатные крыши, вход по центру фасада. Другие бараки меньшей длины, с входом около торца, были не такими приветливыми: щитовые стены из неряшливо сколоченных досок, неровные скаты крыш почти до земли… Трояни насчитал шесть больших бараков и десять поменьше.
Пересекли ещё одну улицу. Показались строения, но не такие вытянутые.
– Что это? – обратился Трояни к Лебедянскому.
– Там столовая, там клуб – пока временный. Новый будут строить из кирпича. За ним овощехранилище, ледник… – отрывисто переставлял указательный палец перед стеклом Лебедянский.