Одержимость зверя. Дилогия

Пролог

Крики, похожие и на звериный гомон и человеческие возгласы одновременно, разносились по степи. Заставили птиц умолкнуть, а живность застыть в норах.

Странные гуманоиды с непропорционально длинными руками и лицами, напоминавшие карикатуры на людей, протыкали друг друга копьями, остервенело били дубинками, молотили увесистыми кулаками.

Их обнаженные тела, едва прикрытые набедренными повязками из шкур, казались сплошной загорелой массой.

Однако разница между враждующими племенами все же улавливалась. Одни – статные и атлетично скроенные, пропорциональные, с высокими лбами и волевыми подбородками. Другие – «кряжистые обрубки», слишком громоздкие, с крошечными ноздрями, выдающимися вперед нижней челюстью и губами.

Хотя силище их оставалось лишь поражаться, другие заметно одерживали верх. Брали числом. Кидались на противников вчетвером, впятером, лупили и кололи, словно заведенные. «Обрубки» лихо отбивались, ловко парировали удары, встряхнув мощными мускулами, как тряпичных кукол, сбрасывали атакующих на густую траву. Но с каждой минутой на их телах проступало все больше кровоточащих ран.

Тычок, удар, еще удар – и последний «обрубок» обмякает, медленно стекая на землю… Победители открывают рты в восторженном крике, потрясая дубинками и копьями над поверженными. На некоторое время воздух взрывается полурыками–полувоплями. Когда последние возгласы стихают, выигравшие сражение по–хозяйски тщательно собирают оружие убитых. Даже полубесформенные каменные ножи перекочевывают к новым хозяевам.

Закончив, довольные воины следуют за сородичем, махнувшим рукой и что–то нечленораздельно гаркнувшим.

Среди выгоревшего под нещадным солнцем степного разнотравья остаются лишь груды тел, замерших в неестественных позах, да куски плоти…

Но не проходит и часа, один из мертвецов поднимается – медленно, дергано, сродни зомби из фантастического кино.

Эффект усиливают фиолетовые губы, белые глаза трупа на синюшном лице, скрюченные в посмертном окоченении пальцы. Одно плечо опущено, другое вздернуто, ноги едва шаркают. Существо продолжает двигаться – коряво, неловко, пугающе. Гигантская дыра от копья в его груди сочится бурыми струйками, росою оседающими на траве.

Но через некоторое время становится очевидным, что мертвец будто бы оживает. Проявляется сизая радужка глаз, кожа светлеет, цветом напоминая чистый лист дорогой бумаги, тело вмиг обретает гибкость, куда большую, нежели прежде. Жуткой раны на груди как не бывало, даже шрама не видно.

Существо напрягается, трясет кулаками, беззвучно кричит и в ярких лучах дневного солнца вокруг него проступает силуэт гигантского ящера. Перепончатые крылья будто колышутся на ветру, трепеща и переливаясь всеми цветами радуги. Длинное эфемерное тело, окутавшее существо подобно туману, сверкает черно–золотым, как и венец рогов на голове, спускающихся до загривка. Пасть зверя распахивается одновременно со ртом ожившего трупа, мощный прозрачный хвост молотит по траве, не примяв ни одну былинку.

По степи проносится рык огромного раненого зверя, от которого содрогается земля.

Глава 1. Альтернатива

День смерти мамы остался в моей памяти размытым пятном. В мыслях всплывали и кружили обрывочные детали – куски мозаики, большая часть которой безвозвратно утрачена. Сумеречное сознание, кажется, это называется так…

Трясущимися руками раскрыв удостоверение, я продемонстрировала его полусонной вахтерше, закутанной в пуховый платок крест–накрест. Мельком глянув в окошко, пожилая служащая отставила кружку с ароматным кофе и нажала кнопку. Блестящая офисная вертушка недовольно скрипнула, подмигнула зеленым глазом и, подчинившись судорожному напору, выпустила меня на улицу.

Я заскочила в ярко–желтое такси и, не глядя на шофера, назвала больницу. Машина сорвалась с места, оставляя позади некстати пестрые улицы родного города. Слишком яркие дома, раскрашенные аляповатыми сочетаниями оттенков: то синего с густо–кирпичным, то зеленого с оранжевым, то красного с фиолетовым. Слишком красочно разряженные прохожие, слишком броские и веселые рекламные щиты.

Чем ближе мы подъезжали к нужному месту, тем отчаянней бухало сердце, сильнее холодели руки и ноги, ежеминутно что–то обрывалось в груди… В мыслях царил полный сумбур.

Серое здание с щербатыми стенами, хвостатая очередь в регистратуру, тянущаяся по всему вестибюлю, автомат для бахил, никак не желающих налезать на сапоги. Или все из–за моих «пляшущих» рук?

Каменная лестница, люди в белых халатах и разноцветной будничной одежде, снующие вверх–вниз. Безликие коридоры, похожие один на другой как две капли воды. Казенные голубые лампы, белые стены, источающие холод стерильности, резкий запах лекарств, смешивающийся с неистребимым ароматом хлорки.

Реанимация.

Усталый заведующий отделением будто нарочно встречает меня у дверей. По его морщинистому не по годам лицу все ясно без слов…

– Она еще держится. До приемного времени два часа. Придете, и я вас пущу, – упрямится он на немую просьбу.

– Пожалуйста, – выжимаю из пересохшего горла. Растрескавшиеся губы оставляют на языке металлический привкус крови. Горло саднит при каждом слове. Врач смотрит недоверчиво, сурово, но все–таки вручает халат.

Осторожно устраиваюсь на краешке маминой кровати. Глажу руки, за считанные дни совсем исхудавшие, почти прозрачные, целую впалые щеки, высокий лоб, покрытый испариной.

Что я тогда сказала? Память мигает, как зависший компьютер. Что она ответила? Снова то же самое. Помню лишь ее прекрасные глаза, полные благодарности. И любовь. Огромную и бесконечную.

– Пора, – слышу голос врача за спиной.

Я выхожу. Сажусь на продавленный кожаный диван, невдалеке от двери в страшное отделение. Слезы застилают глаза. Ощущение, как от тела отрывается что–то жизненно важное, заставляет дрожать как осиновый лист.

– Как вы поняли? – возвращает к действительности молодой врач реанимации. – Еще пара минут – и вы бы не успели попрощаться.

– Почувствовала, – в оцепенении отвечаю я.

Он смотрит усталыми карими глазами древнего старика на юном лице. Не верит. Впрочем, какая разница?

– Удивительное совпадение, – пожимает плечами и уходит.

Не помня себя, бреду по людным коридорам, толкаю тяжелую дверь и выхожу на мокрую улицу. Белые пушинки снега падают и разбиваются на мелкие капли, и я перестаю понимать – слезы ли на лице или небесная влага. Да и какая разница? Все вдруг стало серым, холодным, безжизненным. Словно цветущие тропики вмиг превратились в Арктическую пустыню.

…

Тряхнув головой, с трудом вынырнула из тяжелых воспоминаний. Они словно впитались в кожу, разъедая изнутри.

Ценой огромных усилий заставила себя встать с кресла, чья тканная обивка местами истерлась настолько, что от рельефного золотисто–розового узора, змеившегося по травяному фону, остались лишь отдельные стежки. Странно, но раньше не чувствовала насколько затекли ноги. Как долго я просидела, уставившись в одну точку? Казалось, все ощущения в теле выключились – тоска, накрывшая с головой, просто заглушила их. В каждую мышцу будто вонзились миллионы иголок. Вот черт! Острая боль спровоцировала раздражение, заставившее апатию ненадолго отступить.

Шаркая драными шлепанцами, добрела до просторной для «панельки» кухни. Мазнула взглядом по круглым настенным часам, белесой кляксой зависшим на бежевой стене: полседьмого – спать еще рано. Я подобно автомату ложилась в десять, вставала в семь – в будни, в девять – в выходные. Режим помогал сохранить толику энергичности, ощущения течения жизни.

В доме было непривычно тихо. Точно соседи по многоэтажке сговорились и дразнили своей умиротворенностью, спокойствием, благополучием.

Я зачем–то посмотрела в окно, стараясь не замечать свое осунувшееся, бледное отражение. Сгорбившийся фонарь тускло мерцал желтым, выхватывая черные морщины голых веток. Двор казался мрачным, неприветливым. Узкие тропки петляли между барханами сугробов. Соседняя девятиэтажка – близнец моей – выглядела огромной серой коробкой, расчерченной темными линиями.

Веселый красный электрочайник, зашумел и выключился, швырнув к потолку облачко горячего пара. Наполнив кружку ароматным эрл–греем, зашагала назад, в гостиную. Здесь моими немыми соседями были лишь темно–коричневый лакированный шкаф да плазменный телевизор на узкой черной тумбочке с колесиками. Как и несколько лет назад… Казалось, время остановилось, замерло, вынудив бесконечно переживать один и тот же день, подобно герою старого фильма «День Сурка».

Иронично, но регулярные обследования по требованию моей фирмы, будто нарочно подтверждали это впечатление. Больше десятка лет врачи твердили о том, о чем каждый день напоминали зеркала – организм у меня как у молодой девушки. Таковы уж все нишати – странные создания с человеческим телом и аурой аджагар.

Аджагары – наши Творцы и прародители – миллионы веков бережно охраняют информационные и энергетические оболочки галактик, планет, звездных систем. Проверяют, латают, восстанавливают, путешествуя по мирам порталами.

Однако выдержать на чужой планете время, нужное для поиска и решения проблемы, способны далеко не всегда. Аджагары восьмимерны, большинство же миров четырех–пятимерны. Вроде нашего, измеряемого шириной, длиной, высотой и временем. Выглядит замудрено, но, по факту все проще простого. Если вы хотите назначить встречу, что укажете? День, время, место. Последнее же определяется длиной, шириной и высотой. Например: завтра, в шесть вечера, на втором этаже ЦУМа.

В итоге древней расе пришлось наделить частичкой себя – энергетической оболочкой, а вместе с ней почти всеми способностями, аборигенов, вроде нас.

Мы никогда не видели друг друга, и вряд ли встретимся в будущем. Судьба раскидала нас по разным уголкам Земли, как стройных великанов сосен – немых пограничников суровых горных кряжей.

Но сородичи со мной. В любую минуту, когда позову, захочу пообщаться, буду нуждаться в помощи. Это немного греет душу. Спасибо мыслесвязи – невидимой «рации», по которой мы в любую секунду можем поговорить телепатически, ощутить эмоции, а порой даже уловить мимику, жесты.

Но и другие нишати ничего не сумели поделать с моей бедой. Одиночество в толпе – я живу с ним уже почти десять лет. Наверное, долго для оплакивания мамы… Все теряют близких… Должно быть дело в чувстве вины, которое поедом ест из года в год, убивая все порывы, желания, устремления.

Я обещала ей… обещала вылечить. К тому же, переживают нишати острее, сильнее, дольше смертных. Все из–за мощной ауры… Он наша сила и слабость тоже.

Мужчины обращают на меня внимание – знакомятся, просят телефон, приглашают на свидание. Еще лет двадцать назад я обожала ухаживания, флирт, волнение от зарождения новых отношений.

А сейчас… Что они могут дать? Несколько часов забытья за вкусным ужином и безликой беседой с человеком, старающимся показать себя с лучшей стороны? Незнакомые объятья, жар чьей–то страсти, не спасающий от холода одиночества? Прикосновение губ, которое не избавляет от ощущения пустоты? Удовлетворение тела, горечью отдающееся в душе?

Сородичи из сил выбиваются, пытаясь успокоить, убедить смириться, идти дальше. Порой даже втихаря вливают радость через мыслесвязь… Зря расходуют энергию… Я усиленно делаю вид, что стараюсь, активно участвую в общих предприятиях… Чувство долга – одно из немногих, что еще будоражат умирающую душу.

Восстанавливая энергетическую и информационную ауру Земли, я оживаю, точно пробуждаюсь от спячки. Беспокойство за планету заставляет сосредоточиться, отодвинуть на задний план все проблемы, боль, горячит кровь…

Годы назад, постигая собственные возможности, чувствовала себя ух–х–х… сверхчеловеком! У каждого нишати есть один, свой, особый дар. Мой – врачевание.

Когда вытаскивала из лап смерти единственное, самое любимое, самое дорогое существо… он казался благословением! Ежедневно вливала в ее измученное болезнью тело энергию, силы бороться. Каждое утро начинала с этой процедуры, каждый вечер заканчивала.

Нам обещали четыре месяца, но она прожила год: без боли, без немощи, в отличной форме.

Тогда, несмотря на неусыпную борьбу, истощающую энергетически, на страх перед кошмарным недугом, я с радостью встречала новый день.

Я могла действовать, сражаться за то, что дорого! Это ли не счастье?

А затем болезнь нанесла последний сокрушительный удар. Она ждала, пока мама ослабнет и… меня отключили. Я пыталась дотянуться, проникнуть внутрь ее тела и очистить от проклятого недуга. Но могла лишь чувствовать, как жизнь оставляет родное существо.

Нет ничего хуже беспомощности! Ярость сменяется грустью, грусть – апатией. И вот ты – робот, изо дня в день повторяющий ритуал, который и жизнью–то назвать трудно.

Глотнув бодрящего чая, поставила кружку на деревянный поручень кресла, почти тон–в–тон с линолеумом, исхоженным до грязно–рыжеватых проплешин. Мама не любила, когда я так делала… Боялась на мебели останутся следы. Ну и бог с ними.

Расплела косу, запустила в рыжие волосы пластмассовый гребень, застрявший, не достигнув даже середины прядей. С усилием надавила, стараясь не обращать внимания на боль. Раздался неприятный треск и несколько широких зубьев отломились, оставшись в колтунах. Надо бы распутать. Пряди длинные, густые и если вовремя не избавиться от узлов, придется стричься. А мама любила мои шелковистые локоны – расчесывать, гладить, заплетать.

– Тебя отключили, потому что не тебе решать – кому жить, а кому… нет, – сквозь пространство и время из родного мира поясняет куратор. Наконец–то соизволил! Раньше только и «потчевал» фразами: «Так было нужно…», «У создателей не было другого выхода»… Гуманоида с далекой планеты назначили аджагары – учить нас быть нишати. Мы прозвали его Святейшество – уж больно всегда и во всем следует правилам, не отступая от них ни на шаг, и нас заставляет. Наставнику «кличка» явно не по душе, скрипит зубами, но терпит. Знает сам, что перестраховщик тот еще. Впрочем, сородичи шушукаются: дескать, все это из–за гибели цивилизации куратора: удивительных существ, умевших влиять на течение времени. Замедлять его, ускорять и даже на считанные мгновения замораживать. Однажды нарушив законы мироздания, раса наставника практически вымерла… Как именно, что конкретно случилось и наши творцы, и Святейшество тщательно скрывают.

В гости шестимерного куратора не затащишь – слишком уж отличается моя планета от его Родины. Даже если забыть о разнице в числе измерений, одна только гравитация на Земле в полтора раза больше. Подозреваю, что и атмосфера, и активность солнца, да и многое другое убийственны для Святейшества. Хотя из него на эту тему слова не вытянешь.

Я с другими нишати с огромным трудом телепатически выпытала у наставника – почему он так категорично отказывается заглянуть «на огонек». Даже внешность Святейшества – тайна за семью печатями. Похож на человека или нет? Все–таки называет себя гуманоидом… Зато характер его изучили неплохо. Вот и сейчас куратор буквально впечатывает в землю железобетонными аргументами, точно сваи вбивает. Смягчать правду, заботиться об эмоциях собеседника – не для него. Но жестокая честность не облегчает страданий, не помогает двигаться вперед.

– Хорошо, есть один вариант, – вдруг заявляет он.

В шоке не знаю – верить услышанному или нет. Столько лет наставник убеждал смириться, жить дальше, оставить все как есть, потому что иного выхода нет. И вдруг – есть вариант?

Он что, пошутил? Решил поиздеваться? Проводит какие–то очередные опыты аджагар?

Куратор недовольно возвращает к реальности – терпеть не может сильные эмоции. Думает, чувства мешают создавать хорошие программы – любители фэнтези назвали бы их волшебными заклятьями. Берешь кусок энергии и внутрь него вкладываешь алгоритм – что нужно делать, как, где и с кем. При желании можно снабдить «нечто» временным разумом, научить подкрепляться аурой других людей, а еще лучше – Земли или деревьев. Человек быстро истощается, питая такую штуковину. Тогда какой же смысл?

Даже через мысленную связь я поняла, что куратор рассерженно сопит.

– Ну? – намекнула на продолжение.

– Пойдешь в другой мир. Мы туда во время тренировок заглядывали через портал–окно, – принялся закидывать фактами наставник, точно энциклопедию зачитывал. Я уже привыкла к его излюбленной манере читать лекции заумней любого академика, – Вспоминай медитацию год назад – аналог Земли, но вся планета пронизана магией. Разбита на «кварталы» разных сверхов – (Это он про сверхъестественных существ.) – Каны – оборотни–каннибалы, генты – прообразы мифологических фей и еще бог знает кто. – Найдешь там прародителя ледяных нашей Вселенной, ну вампиров, если так тебе привычней, я вам о нем рассказывал. Дальше сама знаешь.

Мое возмущение ударило в куратора энергетической волной огромной силы. Я отчетливо ощутила, как голова его раскалывается от боли, в глазах – резь, уши – заложило, мышцы свело судорогой. Я из числа нишати, чья аура очень сильна. Чуть разозлилась – собеседник по мыслесвязи контужен. Сейчас же я в бешенстве…

Захотелось рвать и метать, колотить Святейшество, кричать оскорбления…

Наставник создал из своей оболочки длинные щупальца – одно, два, три… и те натужно вытащили из его ауры энергетическую булаву, запущенную нерадивой ученицей.

– Я ведь тебя спрашивала о нем! Когда мама умерла, и аджагары запретили возвращаться назад во времени, чтобы начать лечить на ранней стадии, или вообще предотвратить! Дескать, это нарушит ткань Галактики! Ты говорил, что все это сказки для детей! А на самом деле, его кровь такая же, как и у остальных ледяных! Что люди насочиняли мифов, из страха перед древним вампиром! Как ты мог?

Куратор с трудом восстановил дыхание, проскрипев через мыслесвязь:

– Тогда было не время! У меня тоже есть начальство! Теперь разрешено!

– Вдруг он откажется? Что я буду делать? – осознание собственной беспомощности слабостью отдалось в теле, страх и отчаяние медленно, но верно лишали сил. – В конце концов, я перемещалась только на пару метров! А тут надо с десяток миров перемахнуть! Если ничего не выйдет и меня откинет назад!

– Твои проблемы. Мое дело предложить, твое дело – отказаться…

Как же хорошо Святейшество запомнил нашу излюбленную шутку! Я ждала уговоров, но вместо этого наставник отключился.

– Я не умею! Боюсь! Не знаю, как убедить! – истошно заорала вслед.

Очередная волна накрыла куратора – гуманоид сложился пополам, скорчился от боли, трясущимися руками схватился за голову, изо всех сил зажмурился, издав протяжный стон.

– Твоей бы энергией электростанцию питать, – истерично швырнул мысль. – Все умеешь. Пробуй, тренируйся, экспериментируй. Через какое–то время получится. Если нужно – убедишь!

И прервал связь. Я могла достучаться, достать куратора сквозь пространство и время. Вынудить продолжить беседу, рассказать побольше. Но почему–то отступила.

Медленно опустилась в любимое кресло – мягкое, просторное, с высокой спинкой, удобное, несмотря на «преклонный возраст». Надо подумать. Решиться на отчаянный шаг. Теперь у меня есть цель, я могу действовать!

Глава 2. Охота на двуногую дичь

(Тетис)

Тет вернулся в поселение вслед за Тареллом.

Над лесом, опоясавшим квартал канов, забрезжил восход. Малиновое зарево поднималось все выше, освобождая пышные кроны деревьев из ночной полумглы. Лениво подбиралось к покатым крышам неказистых кирпичных домов и стройным деревянным изгородям вокруг них. Звонкие трели птиц многоголосьем взорвали предрассветную тишину.

Тарелл обрел человеческий облик и, расправив могучие плечи, неспешно направился к своему двухэтажному каменному особняку – одному из подарков человеческой культуры. Обнаженный двухметровый исполин – живое воплощение опасности … Словно тяжелое пушечное ядро, со свистом разрывающее воздух и неумолимо разящее цель…

Каны вставали рано. Вокруг нескольких больших костров, уютно потрескивавших, бросая в воздух золотистые искры, уже вовсю суетились женщины. Водружали на специальные подставки котлы с водой. Чистили, резали мясо и овощи, с небрежной точностью швыряли в гигантские металлические емкости, посыпали специями, размешивали.

Лишь людоеды, «выгуливавшие зверя» ночью, спали в этот час. Поселение гудело, как растревоженный улей. Сотни глаз с восхищением уставились на нагого вождя из распахнутых настежь окон. Тарелл же, равнодушный к поклонению соплеменников, задумчиво шагал к дверям коттеджа, охраняемым шестью мраморными кошками в человеческий рост.

Все каны, без исключения, были высокими и крепкими. Но Тарелл с Тетисом ростом и статью выделялись даже в родном племени.

Немудрено, что на них глядели как на богов…

Лицо альфы на фоне алого цветка, распускавшегося у горизонта, казалось высеченным из камня. Угольные глаза под низкими надбровными дугами, высокий лоб, острые скулы, массивный подбородок подчеркивали мужественность. Иссиня–черные волосы накрывали плечи густыми кудрями.

Тет поспешил скрыться от назойливых глаз в своем жилище.

Перед взором все еще стояла картина сегодняшней ловли двуногой дичи…

С момента легализации людоедов брат альфы питался только клонами.

Так хотелось эволюционировать, перенять лучшее от культуры людей, неплохо изученной благодаря выездам в ничейные кварталы по делам племени и для обязательных переговоров с другими расами.

Решение стать частью всемирного государства, добровольно согласиться блюсти законы, далось Совету вождей непросто.

В какой–то момент истребление людьми, верберами, стычки с гентами начали угрожать существованию многих племен канов. Особенно огненных, живших в степях, не способных укрыться в густой лесной чаще и отсидеться там, пока буря не утихнет.

Да и надвигающаяся война между расами не сулила ничего хорошего даже победителю. Лесные короли вовсю применяли свои волшебные фокусы. Демонстрируя силу, в одночасье испарили остров и несколько километров джунглей. Были кусочки суши посреди океана, непроходимые чащобы – и пропали. Куда? Так никто и не узнал.

Люди сбрасывали бомбы на поселения сверхов, превращая их в груду обожженной плоти, обугленных остатков жилищ и мертвую землю. Стае Тета повезло: все это они наблюдали только с экрана телевизора, мелкими обрывочными кадрами позади щебетавшей новости дикторши.

В отместку оборотни нападали на мирные человеческие поселения, рвали на куски всех подряд, ледяные за ночь осушали города.

Настал момент, когда у народов не оставалось выбора – договориться или сгинуть с лица Земли.

Стволовые клетки и клонированные мясо с кровью можно смело назвать спасением.

Людоеды, верберы и нежить еще никогда не видели такого обилия пищи.

Но куда девать охотничьи инстинкты, отточенные веками?

Многие хищные оборотни, часть канов в том числе, навострились загонять животных. Тету для «выгуливания зверя» хватало пробежек по бывшей охотничьей территории людоедов в животном обличье.

Но сопровождение старшего родственника на охоту – древняя традиция канов. Даже когда Тарелл еще не занял место вождя, за пренебрежение вековыми устоями, людоеда медленно рвали на части. Заживо.

Тет самолично закупал клонированное мясо по заказу соплеменников – в любом количестве, любой жирности, любого возраста и пола. Только плати!

Настоящий подарок богов! Хотя жестокие боги канов вряд ли озаботились бы их пропитанием.

Охота на двуногую дичь стала для людоедов чем–то вроде развлечения. Запрещенного законом и потому для некоторых особенно желанного. Не все каны могли удержаться от того, чтобы полакомиться свежей, теплой и мягкой человечиной… Настоящей! Загнанной! Пойманной!

Человеческая наука и гентские маги придумали миллионы способов уничтожить останки хрупкого смертного тела. Были бы деньги.

Женщины племени находили «следы охоты на двуногую дичь», растворяли недоеденную добычу в кислотах, к производству которых приложили руку лесные короли. Несколько часов – и плоть разлагается до мельчайших частиц – никакой медэксперт не разберется.

Главное не пересечься на охоте с ледяными и медведями. Полиция сверхов людоедов не пугала. Скорее наоборот. Редкий страж порядка рискнул бы связаться с канами. Их жестокие обычаи нередко приводили чужаков в замешательство. Ледяные с медведями – другое дело.

Беспощадная, кровопролитная война надолго отбила у канов охоту ссориться с вампирами. Сотни великолепных воинов в самом расцвете сил сложили головы из–за территории, пролегавшей между кварталами людоедов и нежити.

Медведи же были естественными врагами канов. Они охотились на зверей и… людоедов. С кланом Таррела воевали трижды. Последний раз – всего лет десять назад.