Чекист. Неизвестная война

Вон ты о чём! Не иначе, пока сидел, успел заразиться от товарища Стрелкова.

– А ты плюнь, – посоветовал я Виктору. – Тебе же сказали – мол, до выяснения полномочий. Значит, для тебя я пока лишь боевой товарищ, с которым ты из тюрьмы бежал, верно?

– Верно, – согласился комбриг.

– Стало быть, жду ваших распоряжений, товарищ бригадный комиссар.

– Тогда слушайте боевой приказ, товарищ Аксёнов. Выделю вам бойца в сопровождение, отправляйтесь на квартиру и отдыхайте. Я как чувствовал – для тебя местечко приберёг.

В квартире – вернее, небольшой комнате в довольно просторном доме – имелась мягкая кровать, на которую я немедленно упал и заснул. Приходил ли ночевать комиссар, я так и не понял, но утром меня ждал шикарный завтрак, состоящий из варёной картошки, жареных окуней и настоящего хлеба. Шенкурский уезд – это не Холмогоры и не Архангельск. Единственный из уездов, обеспечивавший себя хлебом. И даже сейчас, несмотря на продразвёрстку и прочее, хлеб здесь был.

Интерьер дома был сборным – деревенско-городским. Широкие деревянные лавки соседствовали с венскими стульями, а книжный шкаф из красного дерева стоял рядом с сундуками. Впрочем, для небольших русских городов это обычное дело. Вон, вспомнить хотя бы дом моей тётушки в Череповце – то же самое.

Хозяева – старичок со старушкой довольно интеллигентного вида – оказались бывшими ссыльными, отправленными в Пинегу лет тридцать назад, но так здесь и осевшими. Михаил Михайлович учительствовал, а Инесса Петровна была обычной домохозяйкой.

Мы стали друзьями, как только я рассказал, что закончил учительскую семинарию, но стать педагогом помешала война.

– Меня сюда за народничество сослали, – пояснил хозяин. – А супруга со мной поехала. Я ж ни бомбистом, ни террористом не был, в народ ходил, прокламации раздавал. Мы же хотели интеллигенцию с народом объединить, чтобы совместно социализм строить. Вот, мне за социализм четыре года ссылки и дали. Поначалу-то тяжело было – пособие ссыльного тринадцать рублей, а за квартиру платили два рубля в месяц с полтиной. Потом родственники денег прислали, мы себе дом отстроили. Я в земскую школу пошёл работать, сами стали жильё сдавать, легче стало. Потом, за примерное поведение, два года скостили, да мне уже и не надо было этого. Два года прожили, дай, думаем, ещё немножечко поживём, а потом ещё. А там и решили – к чему нам чего-то искать, к чему стремиться? Нигде лучше не будет, останемся-ка мы здесь. Тут нас и дом свой, и школа. Я за тридцать лет всех тутошних мужиков выучил и их детишек. Вон, уже внуков скоро учить начну.

– А вы, случайно, Александра Грина не знали? – заинтересовался я, припоминая, что писатель когда-то был сослан именно сюда, в Пинегу.

– Грина? – переспросил хозяин. Посмотрев на хозяйку, пожал плечами. – Нет, такого не знали.

Странно. Все авторы биографий уверяли, что Грин жил именно здесь.

– Александр Степанович Грин, известный писатель, – уточнил я.

– Был у нас когда-то Александр Степанович, только не Грин, а Гриневский, – вспомнила Инесса Петровна. Повернувшись к мужу, спросила: – А ты разве не помнишь? Длинный такой, худой, лицо жёлтое. У него ещё жена такая миленькая была – добрая, с круглым личиком. Она перед самой ссылкой за Гриневского замуж вышла, чтобы их вместе отправили. Гриневские квартиру у Туголуковых снимали.

– Он самый, – обрадовался я. – Фамилию чуточку обрезал, чтобы на иностранную походила.

– А он разве писатель? – удивился старый учитель. – Он же сюда за участие в партии социал-революционеров попал, за терроризм, что ли, а не за писательство. И супруга у него, ты зря говоришь, что миленькая. Очень она высокомерная была, холодная. Даже поздороваться иной раз не соизволит, а уж в гости кого позвать – ни-ни.

– Не за терроризм его сослали, – сказала Инесса Петровна. – Гриневского сослали за то, что он жил по чужим документам. За терроризм бы его в Сибирь отправили, на каторгу, а то и на виселицу. В Пинегу ссылка мягкой считалась, вроде как в Вологду.

– Может быть, и не за терроризм, – не стал я спорить. – Но он точно в эсерах был. А то, что эсер и писатель, – ну так разве одно другому мешает? Вон, Савинков «Коня бледного» написал, ещё что-то.

– Савинков книги пишет? Не знал. Хотя,

– призадумался Михаил Михайлович, – до нас эти книги могли и не доходить. У нас, знаете ли, совершенно медвежий угол. Библиотеку ссыльные пытались создать, не получилось. У кого одна книга, у кого две. Мы для себя и для школы книги в Архангельске заказывали, так до него двести вёрст.

– Александр Степанович, он человек неплохой, но не от мира сего, – вступила хозяйка. – Всё по лесам бродил. Ружьё возьмёт, вроде бы на охоту, а ни разу даже зайца захудалого не принёс. А чтобы писатель… Ну, не знаю. Если бы он что-то писал, нам бы сказали. Супругу его жалко было.

– А что так? – удивился я.

– Да так, милая женщина, – вздохнула Инесса Петровна. – Натерпелась она от него, не приведи господь. Супруга у него… дайте вспомнить, как её звали? Да, Вера Павловна, она же из богатой семьи. Отец у неё, он человек богатый, каждый месяц дочери деньги присылал, то пятьдесят рублей, а то и сто. По нашим меркам – неслыханное богатство. Так Александр Степанович и свои деньги на ветер спустит, и жены. И ладно бы просто напился, так ещё и наговорит на себя. У нас как-то тайга горела, народ канавы копал, чтобы пламя остановить. А Гриневский потом сказал – мол, это я лес поджёг!

Сноски