Инстинкт гнева

Спасатель выбрался из ложбинки и остановился около тлеющего обломка фюзеляжа. На грязной проталине рядом с обломком не нашлось ничего похожего на оружие, и спасателю пришлось импровизировать. Он оглянулся, чтобы лишний раз убедиться, что его никто не видит, ухватился за горячий кусок дюралюминия и резко, будто кусочек шоколада от плитки, отломил длинную, узкую полоску металла. Сунув обломок в карман форменной куртки, он лизнул обожженные пальцы и направился к темнеющим на снегу скорченным фигурам.

Три сильно обожженных трупа, издалека казалось – детских, лежали на крошечной полянке под обугленной елью. Только приблизившись на десяток шагов, можно было понять, что трупы на самом деле не детские. Просто они скорчились в «эмбриональных» позах, настолько сильным было убившее их пламя. Остатки двойного ряда кресел тлели в нескольких метрах от трупов.

Спасатель обошел тела по часовой стрелке и присел над вещицей знакомых очертаний. Это был паспорт. На удивление целый, с едва тронутой пламенем обложкой. Спасатель достал фонарик и осветил третью страницу документа. Чутье не подвело, один из троих был тем, кто нужен.

Метрах в двадцати от спасателя и его находок проковыляли двое пожарных с какими-то баллонами или ранцами за плечами. До спасателя донесся обрывок их разговора:

– …Вон там основная масса. Полста человек, говорят, было.

– Хорошо, что чартер. Был бы рейсовый, вообще по трупам бы ходили…

Спасатель оглянулся, выбрал ближайший поваленный ствол и уселся верхом. Паспорт он положил в карман, а вместо него достал сигареты и зажигалку. Прикурить можно было от ближайшей тлеющей ветки, но спасатель побрезговал. На ветке пузырилось что-то желтое. Возможно, просто смола, а может, какие-нибудь останки вроде мозгов.

Сигаретный дым не внес существенного улучшения в общую гамму зловония, да еще и привлек «стрелка». Вынырнувший из неверной, разорванной отсветами костров и лучами прожекторов темноты, невысокий пухлый медик по виду был явным халявщиком. Любая работа для него была досадным перерывом в череде перекуров за чужой счет. Пыхтя и сгибаясь под тяжестью не такого уж увесистого с виду медицинского саквояжа, фельдшер пробрался к поваленной ели и, не дожидаясь приглашения, уселся рядом с бездельничающим спасателем. Видимо, решил, что нашлась родственная душа.

– Мужики говорят, командир в эфире орал во всю глотку, – медик опустил воротник зеленоватой куртки и устало вздохнул. – Лядские сугробы. Есть курить?

– Легкие, – спасатель протянул ему пачку «Золотой Явы». – Что орал-то?

– Пытался развернуться и до полосы дотянуть. – Фельдшер вытянул из пачки сигарету и похлопал по карманам. – А огонь? Даже когда они начали елки крыльями косить, все надеялся на что-то. Вот ведь беда-а…

– А что он конкретно кричал? – Спасатель протянул ему прозрачную китайскую зажигалку.

– А х-хто его знает? – Медик чиркнул колесиком, прикурил и «рефлекторно» сунул зажигалку в карман. – Диспетчеры сами в шоке. Орал, говорят, и точка.

– Может, его террористы… того? – спасатель небрежно изобразил человека с ПЗРК на плече.

– Вроде нет. – Фельдшер пожал плечами и неловко перехватил соскользнувший ремень походного саквояжа. – Человек из САБа что-то про лед на элеронах говорил. Видишь, снег валит. Плохо «незамерзайкой» обработали, наверное. А я думаю, судьба у них такая.

– У всех?

– Получается, да.

– Ну-ну, – спасатель вытянул шею и, прищурившись, уставился куда-то в снежную темноту. – Не тебя там зовут?

– Где?

– Вон, где свет.

Спасатель приподнялся и указал на кусок фюзеляжа, воткнувшийся в землю на опушке леса. Фельдшер проследил за его жестом и проворно вскочил.

– О, точно! Шеф маячит. Ни минуты отдыха. Иду, Борис Иванович!

Второпях он запнулся о ближайшего мертвеца и едва не свалился в черный от сажи снег. Поскольку все внимание медика было сосредоточено на начальстве, а конвульсивное движение пальцев руки пострадавшего было минимальным, фельдшер его не заметил. Зато его заметил спасатель. Он вновь оглянулся по сторонам, отбросил окурок и присел над обгоревшим пассажиром. Некоторое время он просто сидел и наблюдал, как на остатках одежды погибшего тает мокрый мартовский снег, затем ухватил труп за плечо и легко перевернул.

Мертвец уже не выглядел пережаренным куском мяса на переломанных костях. Руки и ноги выпрямились, плоть стала мягкой и податливой. Обгоревшее лицо пассажира тоже менялось на глазах. Поначалу изменения скрывал слой снега, но затем в сплошной белой маске протаяла маленькая дырочка, – напротив рта – из которой вырвался легкий парок. Еще через несколько секунд снежная маска сползла по щекам, и спасатель увидел лицо оживающего человека. Было оно вовсе не обожженным, а вполне целым и здоровым, только раскрасневшимся, как после бани. Спасатель открыл найденный паспорт и сверился с фотографией.

– Юрий Михайлович Шуйский, – нараспев прочитал спасатель. – Какую-то фамилию вы себе выбрали, мастер, несерьезную. Вот раньше у вас были: Блэксворд, Моргенштерн, Хельм. Сплошной звон металла. Боевые были фамилии, звучные.

– Хамелеон… – хрипло выдохнул Шуйский, пошарив вокруг мутным, невидящим взглядом. – Я… был… прав. Самолет… почему он упал? Это… сделал… ты?

– Если бы это сделал я, вы погибли бы сразу, милорд, без мучительного, но бесполезного воскрешения. Нет, все случилось само собой. Правда, я знал, что это произойдет.

– Тебе сказал… Смотритель?

– А что ему оставалось? У меня и немые говорят. Все цепляются за жизнь. И люди, и звери, и даже такие твари, как вы.

– Ты убил Смотрителя? Их убивать… нельзя… даже тебе.

– Знаю. Если вас это так волнует – он жив. Я поступил по-джентльменски. Смотритель сдал вас, мастер, и спокойно улетел в деловую командировку. Алиби ему обеспечено. Я же остался здесь, прошу ненавидеть и бояться!

«Спасатель» развел руки в стороны и театрально поклонился.

– Я… заплачу большие деньги… я…

– Не смешите, милорд, – «спасатель» стер с лица гримасу шута и поморщился. – Я не такой идиот, чтобы покупать себе смерть. Я и есть смерть. Во всяком случае, для вас. Таков уж мой крест.

– Чего же ты ждешь?! – Шуйский оперся на локти и чуть приподнялся. – Добивай!

– Я жду, когда у вас восстановится зрение, мастер, – наклонившись к нему, понизил голос «спасатель». – Мой личный кодекс чести требует посмотреть врагу в глаза, прежде чем убить его. Не правда ли, благородно по отношению к приговоренному? Дать ему шанс увидеть напоследок небо и своего палача! Ведь это будет ваша реальная смерть, такое зрелище увидишь только раз в жизни. Но ваши глаза пока похожи на белок глазуньи. – Он выпрямился и добавил уже спокойнее: – Времени целая вечность, я подожду.

– Думаешь, напугал?

– Думаю, нет. Это что-то меняет?

Мастер Шуйский, обессилев, упал на снег и попытался смежить воспаленные веки, но они не послушались. Мутные глаза постепенно становились прозрачнее, но казалось, что он по-прежнему ничего не видит. Взгляд его был устремлен к серым, сыплющим мокрым снегом небесам.

«Спасатель» медленно, явно рассчитывая на реакцию со стороны будущей жертвы, вынул из кармана сине-оранжевой куртки дюралевый обломок. Хотя бы боковым зрением (оно уже наверняка восстановилось) Шуйский был обязан увидеть это импровизированное оружие, но реакции с его стороны так и не последовало.

– Да, мастер, выдержки вам не занимать, – «спасатель» усмехнулся. – Но вы меня все равно видите. Я читаю это в ваших предсмертных мыслях.

Хруст и чавканье воткнутого и провернутого в глазнице обломка растворились в хрусте снега под ногами нескольких спасателей, вывернувших из-за большого куска фюзеляжа.

– Что у тебя?! – окликнул один убийцу.

– Три двухсотых! Двое обгорели, зато один будто только родился. Но все равно ему не повезло, на осколок напоролся.

– Понятно. Царствие им всем небесное. У тебя носилки есть?

– Сейчас принесу. Пакуйте пока.

– Ага, давай, – подошедший ближе спасатель заглянул в лицо Шуйскому. – Ну, точно не повезло мужику. На вид-то совсем целый, мог бы выжить.

– Мог бы, – согласился убийца и, подняв воротник, пошагал сквозь запоздалую мартовскую метель в направлении «уазика», все-таки застрявшего в холодной грязи.

Примерно на половине пути до «санитарки» одежда и лицо «спасателя» стали грязно-серыми, в точности как подтаявший снег вокруг, а силуэт, казалось, потерял определенные очертания. С каждым шагом загадочный оптический эффект усиливался, и то, что странный убийца поравнялся с машиной, можно было определить лишь по следам на снегу…»

…Смотритель проснулся свежим и бодрым. Стюардессы очень кстати начали разносить ужин, и провидец понял, что основательно проголодался. Вопреки опасениям, кусок в горле не застревал, а красное вино не напоминало о залитом кровью салоне упавшего самолета. Да оно и понятно. Не будь у Смотрителей своего рода иммунитета к мукам совести, они сходили бы с ума после первой же реализации вещих снов. Но этого не случалось. Никто из провидцев не вспоминал о предвидениях после их воплощения в текущей Реальности. Так было и сейчас. Мастер умер? Его проблемы. Его и Цеха. К Смотрителю претензий быть не может, он волен рассказывать о снах или нет, по собственному усмотрению. Если Хамелеон не выдаст, все будет шито-крыто. А ему выдавать союзника не резон. Сам же сказал: «Можешь еще понадобиться». К тому же, так было предсказано в следующем вещем сне. В том самом, где Совет Цеха обратился к провидцу с просьбой найти детектива для «усиления» опергруппы бригадира Островского, занятой поисками Хамелеона. Стали бы они обращаться, подозревая Смотрителя в предательстве?

Кстати, надо заранее продумать, кого порекомендовать Островскому. Кого-нибудь никчемного, неспособного даже случайно наткнуться на след Хамелеона. Во сне, кажется, даже фигурировал намек на фамилию кандидата. Видение начиналось с густого тумана, в котором бродили несколько человек из окружения Островского. На какой-то момент туман стал не таким густым, а затем сквозь него проступили очертания человеческой фигуры, которая поманила подручных бригадира за собой. И они пошли, обмениваясь репликами: «Ищейка свою работу знает» и «У парня есть нюх». Обычно в вещих снах каждая деталь имела значение, и необязательно ее следовало трактовать прямо. Например, туман мог указывать на время действия: лето, раннее утро, но мог быть намеком на фамилию незнакомца. Туман… Туманов? Фамилия нередкая. Надо пробить по базе, имеется ли в Москве такой частный сыщик, и если да, то насколько безупречен его послужной список. Если все пойдет так, как предвещал сон, пусть этот Туманов помогает Островскому хоть до потери пульса, Хамелеона им не найти. Ну, а там придет черед реализации третьего сна. Самого жуткого, но зато и самого выгодного Смотрителю. Сна, в котором Цех канул в Вечность, а в реальном мире остались только Смотритель и Хамелеон. Двое избранных на весь мир. Каждому по половинке, разве не выгодная сделка?

Покончив с ужином, провидец вытер пальцы влажной салфеткой, стряхнул крошки с галстука и полюбовался собой, насколько это было возможно без зеркала. Все чисто. Как совесть Смотрителя.

– Женя, ты едешь?

– Я до парка.

– Поздно уже, не боишься?

– Позвоню Гарику, встретит.

– Вот уж защитник! Его самого защищать надо. Поехали с нами, до Янгеля.

– Вкруговую? На час дольше… – Женя устало покачала головой. – Сил нет.

– А по лесу идти силы есть?

– Мне что от парка, что от Янгеля, до дома одинаково идти. Нет, девчонки, поеду до Битцевского.

– Как знаешь. Встретишь маньяка, привет передай.

– И телефончик возьми.

– Типун вам… – Женя помахала хихикающим подружкам и вошла в вагон.

Подруги в чем-то были правы. С тех пор как в лесопарке завелся серийный убийца, ночные прогулки из Ясенева в Чертаново стали смертельно опасны. Судя по сообщениям в прессе, с конца марта по начало августа неуловимый «зверь» загубил двенадцать душ! И никакие милицейские облавы или рейды сколоченной местными жителями дружины не могли обеспечить полной безопасности. Лес есть лес, пусть и не дремучий. Ночью три дерева – уже укрытие, а пять кустов – засада.

А ведь еще полгода назад никому и в голову не могло прийти, что экологически чистый юго-запад города, такой спокойный и даже престижный, может стать опасным. Ясеневские старожилы припоминали, что давным-давно здесь уже ловили маньяков, но в целом район никогда не ассоциировался с опасностью. С местом, где при Советах давали квартиры научным работникам и военным – да, в последнее время – с экологической чистотой и высокими ценами на жилье, но с опасностью, да еще смертельной – нет! До последнего времени. Но в марте все изменилось. Сначала поползли слухи, затем о проблеме заговорили в СМИ, а к середине лета страх превратился в массовый психоз и принял устойчивый характер.

Но, с другой стороны, – волков бояться… Чему быть, того не миновать. Терять драгоценные полчаса на путь до Кольцевой, затем по ней до соседней ветки, а потом еще сорок минут, чтобы попасть почти туда же, где можешь спокойно оказаться всего через четверть часа – глупо. Ну и пусть опасно идти через лесопарк, зато воздух свежий. А маньяк… ну встретится, ну нападет… удастся отбиться, значит, судьба, не удастся –не судьба. И думать не о чем, все пустое.

Мест в вагоне было предостаточно; после «Профсоюзной» поток пассажиров превращался в робкий ручеек, особенно в столь поздний час. Женя села в самом хвосте вагона и механически вынула из сумочки книжку. Ехать было меньше получаса, от усталости глаза слипались, но привычка читать в метро закрепилась на уровне рефлексов. Женя пролистала несколько страниц в поисках закладки – старой карточки на десять поездок, но ничего не нашла. Закладка, похоже, выпала. Женя пробежала по диагонали пару страниц и все-таки отыскала нужное место. Девушка устроилась поудобнее и попыталась сосредоточиться на тексте. Попытка с треском провалилась. Новый роман Донцовой был, как всегда, интересным, но побороть усталость Женя так и не смогла. Буквы поплыли примерно на десятой секунде, а на двадцатой глаза сами собой закрылись, и Женя клюнула носом. Еще до «Новых Черемушек» она отключилась, будто кто-то щелкнул тумблером.

Проснулась она тоже резко, от хлопка дверей. Механический голос пробубнил: «Следующая станция „Ясенево“, и поезд начал разгоняться. Женя снова закрыла глаза, но сонливость почему-то прошла. Девушка поморгала, „настраивая резкость“, и окинула взглядом вагон. Кроме нее, пассажиров не осталось. Женя посмотрела влево. В соседнем вагоне народу было тоже немного, только двое мальчишек лет пятнадцати и дремлющий мужчина в камуфляжной куртке. В такой же, как у брата.

Женя отвернулась и тихо вздохнула. Мысль о брате потянула за собой цепочку других мыслей, и Женя окончательно проснулась. Она не помнила, что ей снилось, но в любом случае эти двадцать минут сна были гораздо приятнее предыдущих восемнадцати часов бодрствования. И не только потому, что Женя хоть немного отдохнула. В нереальном мире сновидений не было проблем, буквально измотавших Женю в последнее время.

Особенно тяжело стало, когда вернулся брат. Его служба закончилась на полгода раньше срока, но не потому, что Володя передумал и расторг контракт. Причина была страшнее. Как значилось в медицинском заключении, брат получил тяжелую контузию во время боевых действий и провалялся в госпитале целых пять месяцев. Врачам удалось его спасти, но полностью восстановить здоровье у них не получилось. Володю привезли домой на специальной машине в сопровождении санитаров.

Когда Женя увидела брата, ей стало жутко. Вместо красивого и жизнерадостного парня, острого на язык и быстрого в делах, перед Женей предстал худой, сутулый человек, с пустым потухшим взглядом и полным отсутствием интереса к окружающей действительности. Как объяснил врач, Володя не сошел с ума, а «ушел в себя». В чем разница, доктор не расшифровал, но гарантировал, что проблем с больным не возникнет. Никаких приступов буйства или судорог за время пребывания в госпитале у него не случалось, и нет причин подозревать, что они возникнут в дальнейшем. Брат и вправду вел себя тихо, мог выполнять простейшие действия, медленно и неуверенно, будто слабовидящий, и не реагировал ни на какие раздражители или слова, даже на собственное имя или боль. Врач сказал, что состояние сложное, но надежда на выздоровление все-таки имеется, только нужно будет пройти курс реабилитации в специализированном санатории. Направление на реабилитацию в сопроводительных бумагах имелось, но по множеству объективных причин устроить Володю в санаторий светило не раньше осени. До этого времени, больше полугода, ухаживать за братом и «реабилитировать» его предстояло Жене. На мать, давно и прочно увязшую в алкогольном болоте, надежды не было, а отец не появлялся на горизонте уже года три; как уехал куда-то на заработки, так и ни слуху, ни духу, только почтовые переводы из какой-то странной организации – «ФВ СВР», успешно пропиваемые матерью ровно за неделю.

Так все и получилось. Мать вечно шлялась неизвестно где, а Женя крутилась, как белка в колесе. С грехом пополам окончила школу и, не дожидаясь выпускного вечера, устроилась на простейшую работу. Платили мало, но зато был скользящий график и возможность подмениться. А все свободное время Женя ухаживала за братом. Поначалу было очень тяжело, но потом втянулась, привыкла. Немного напрягало, что некогда было встретиться с Костей, знакомым парнем из Тропарева, но этот роман все равно не имел особых перспектив, так что – бог с ним, с Костей. Когда существуешь в таком режиме, времени не остается даже на нормальный сон, что уж говорить о личной жизни? Даже пообщаться с подружками некогда, какие могут быть свидания?

И все-таки Женя ни о чем не жалела и никого не винила. Так бывает в жизни, что тут поделать? Когда-нибудь все наладится. Брата подлечат, а мать нагуляется и возьмется за ум… хотя и на то, и на другое надежды мало, как воды в пустыне. За четыре месяца в состоянии брата не наметилось никакого улучшения. Он по-прежнему часами сидел, глядя в одну точку, или шатался по квартире, как зомби, иногда забредая на кухню, чтобы, почти не жуя, съесть то, что лежало на кухонном столе. При этом в глазах у него по-прежнему не возникало и проблеска мысли. Взгляд плавал, не задерживаясь ни на чем и ни на ком. Зафиксировался он лишь однажды, когда мать пришла домой в плохом настроении. Ей, видимо, не хватило ста граммов, и она начала требовать у Жени денег. Когда Женя отказала, мамаша решила применить силу и замахнулась, чтобы влепить непослушной дочери пощечину, но ее руку перехватил Володя. Это стало полной неожиданностью и для Жени, и для матери, но больше всего их обеих поразил взгляд Володи. Он смотрел осмысленно и строго. Смотрел всего несколько секунд, но у матери тотчас прошел весь воинственный пыл. Она села посреди кухни на табуретку и расплакалась. Просто сидела и плакала, без текста. Лишь однажды между всхлипываниями обронила: «Саша…» Почему она вспомнила отца, Женя догадывалась. Ей Володин взгляд тоже сильно напомнил отцовский. Жаль, что это было лишь секундным просветлением. С тех пор минуло два месяца, но ничего похожего ни разу не повторилось.

Поезд начал притормаживать, и Женя приготовилась выходить.

«И до осени вряд ли повторится. – Женя вышла из вагона и побрела к выходу, глядя под ноги. – А там посмотрим. Надеюсь, в мире есть справедливость, и это не навсегда».

На свежем воздухе тягостные мысли ушли, уступив место легкой тревоге. Идти ночью через парк было боязно. Такие знакомые и безопасные места теперь виделись иначе – как действительно дремучий лес, полный призраков и леших. Женя немного постояла у метро, раздумывая, как поступить, потом решилась и пошла к лесопарку. Звонить Гарику Женя не стала. Этот парнишка из соседней квартиры, давно и по уши влюбленный в свою вечно усталую и недоступную соседку, на самом деле, не мог послужить надежной охраной. Компьютерный мальчик и кулак-то не умел правильно сжимать. К тому же пришлось бы ждать у метро еще полчаса, быстрее Гарик не домчится.

Женя прошла мимо стоянки «маршруток» и направилась по знакомой тропинке к прямой как стрела дороге-просеке, которая должна была вывести почти к самому дому.

Идти было не тяжело, короткий сон в метро частично вернул силы, только холодно и сыро, накрапывал дождик. Женя застегнула куртку и набросила капюшон. Этот дождь порядком надоел. Август называется! В прошлом году в это же время стояла такая жара – хоть вешайся, а в этом… не поймешь, что происходит. То весна никак не могла начаться, теперь вот лето досрочно кончилось. Целыми днями одно и то же: то льет, то моросит. Хорошо, что не накрашена, а то бы точно на старуху с косой смахивала: бледная и с черными кругами под глазами. На туши написано, что водостойкая, но вряд ли она проходила восемнадцатичасовые испытания стопроцентной влажностью. Кстати, подарок преданного кавалера. Наверное, месяц на карманных расходах экономил или отказал себе в покупке какого-нибудь компьютерного «прибамбаса». Он может, он такой, настоящий Ромео.

«Нет, все-таки надо было вызвать Гарика, пусть бы зонт принес. Но теперь нет смысла, ноги все равно промокли, и куртка скоро будет насквозь. Да и осталось тут…»

Женя остановилась. Чтобы выйти прямо к подъезду, следовало свернуть в лес и пройти метров двести по тропинке. Днем Женя свернула бы не раздумывая, а вот ночью… она расстегнула сумку и пошарила в секретном кармашке. Старый, но грозный складной нож с трехдюймовым лезвием и фиксатором был, в отличие от Гарика, достаточно надежной защитой. Правда, при условии, что умеешь им пользоваться. Женя в принципе умела. Азам этого искусства ее научил отец, бывший офицер-десантник, как раз накануне своего отъезда на север. Позже кое-какие навыки она отточила в шутливых поединках с братом, а однажды приемы владения холодным оружием ей пришлось продемонстрировать во дворе, правда, тогда Женя орудовала дедовской «опасной» бритвой. Обошлось без жертв, но опыта прибавилось. И авторитета, кстати, тоже. Во дворе Женю даже стали называть «Женька-Бритва». А этот нож ей достался позже, как наследство. Сначала его постоянно носил в кармане отец, потом брат, а после того как Володя ушел в армию, семейное оружие перекочевало в сумку к Женечке. Да так и осталось у нее в сумке. Ничего острее ложки Володе больше не доверялось.

Покончив с колебаниями, Женя открыла нож, вытерла руку о джинсы и крепко сжала рукоятку оружия, положив большой палец на основание клинка, как учил отец. Если ожидаешь нападения, но не знаешь, когда оно произойдет, нож следует держать в готовности и именно так, потому что первая реакция на опасность будет рефлекторной – оттолкнуть врага. Если у тебя в руке нож, само собой выйдет, что ты не просто отталкиваешь, а совершаешь выпад, атакуешь в корпус. Все просто.

Под деревьями дождь почти не досаждал, но куртка уже промокла, и теплее Жене не стало. Да еще к дрожи от холода присоединилась нервная. Девушка попробовала двигаться энергичнее, но куртка зашуршала, а кроссовки захлюпали, и эти звуки перекрыли все шепотки ночного леса. А слышать шепотки было очень важно. Чтобы не пропустить какое-нибудь предупреждение об опасности. Пришлось забыть про размашистые движения и снова перейти на «кошачий» шаг.

Примерно на полпути Жене показалось, что поблизости кто-то есть. С трудом одолев дрожь, девушка на секунду замерла, прислушиваясь. Справа доносились какие-то хлопки, будто очень далеко разрывались маленькие китайские петарды. Ничего особенного в самой трескотне не было, мальчишки тырили петарды на рынке и устраивали фейерверки почти каждый вечер, но Женя отчетливо различала и другие звуки, похожие на невнятные выкрики и топот. Это уже походило на «саундтрек» драки. В отличие от безобидного «фейерверка», эти звуки настораживали. Мало маньяка, так еще и драчуны завелись? Куда катится «экологически-престижный» район?!

«Это выстрелы! – вдруг дошло до Жени. – А топот и крики – это облава! Никакие это не драчуны. Ловят маньяка!»

Женя собрала остатки сил и понеслась по тропинке быстрее лани. За звуком своих шагов она уже не слышала выстрелов, но ей все равно казалось, что облава гонит «зверя» прямо на нее. Мучительно хотелось оглянуться и рассмотреть между деревьями вспышки или уловить звуки, по которым можно сориентироваться в обстановке, но Женя понимала, что это опасно, и потому бежала без оглядки.

И все же любопытство пересилило и страх, и здравый смысл. Женя оглянулась всего один раз, буквально на четверть секунды, в результате ничего не рассмотрела, зато потеряла тропинку. В панике она метнулась влево, затем вправо, врезалась в дерево, больно ударив плечо, снова шарахнулась влево и… очутилась нос к носу с каким-то человеком в темной одежде. Человек резко затормозил и протянул руки к горлу девушки. Женю окатила тяжелая, холодная волна ужаса, которую в доли секунды сменило другое, ранее неведомое чувство. Ей показалось, что кровь буквально закипает, а глаза затягивает полупрозрачной пленкой, отфильтровывающей все лишнее и одновременно обостряющей сумеречное зрение, делая его подобным прибору ночного видения. Это было странно, но лес вокруг внезапно стал светлее, а фигура маньяка обрела вполне отчетливые очертания. И не только фигура, Жене показалось, что она даже различает черты его лица. На смену страху внезапно пришел безудержный гнев. Невольно вырвавшийся крик застрял в глотке, Женя захрипела и, увернувшись от рук врага, ударила ножом. Сначала она решила, что удар не достиг цели, но на руку брызнули теплые капли, а маньяк застонал, согнулся и начал заваливаться вправо.