- -
- 100%
- +
– Вообще, ты права: интересно было бы почитать, – улыбаюсь.
– Ну перестань, – отмахивается она. – Подумаешь сейчас, что у меня разносторонняя сексуальная карьера.
– А на самом деле?
– На самом деле нет, – говорит она, теребя палочкой угли. – Я была хорошей девочкой.
– Все так говорят.
– Все лгут, а я говорю правду, – кокетничает она.
Я делаю большой глоток вина.
– Почему ты уехала сюда из Казани?
Она долго молчит.
– Все там у меня как-то разрушилось. Та история, потом унылая служба в секьюрити, с Яром сходились и расставались… Больно так было, невыносимо… А спустя год – новая депрессия, не детская, настоящая, чуть до резания вен не дошло… Отец тогда умер еще… И никого не осталось. Темный, промозглый ноябрь, тоска, я одна, и никакого света на горизонте. Приходила вечерами домой, заворачивалась в одеяло, да так и сидела в углу, без света, до самой ночи. И мальчик больше не снился… Только работа спасала. Она была монотонная, но там я хоть чем-то занималась. Ужасно боялась ее потерять, не знаю, что бы тогда произошло… Вытащили меня оттуда хедхантеры из Super Armories и SP. Затрезвонили вдруг, как с цепи сорвались. Одни приглашали в Австралию, другие в Италию. Я выбрала Стратос.
Она пьет вино из кружки, не глядя на меня.
– А в России была с тех пор?
– Нет.
Мы молчим. Как-то там сейчас в Твери, в Константиново? Колледж свой я не навещал вообще ни разу. От кого-то слышал, что его планируют то ли перестраивать, то ли расширять. Съездить бы туда, пока не вырубили наш любимый парк со столетним дубом…
– А ты почему пошел в ПАК? – спрашивает Дженнифер.
Я как следует отхлебываю глинтвейна, прежде чем начать.
– У меня отец работал в спецназе полиции и в ПАК… Я его почти не помню, он погиб вскоре после моего рождения. Спецоперация в Леванте, зачищали крупный лагерь террористов. Там много бойцов полегло… Мне мать про него рассказывала. В доме было много его распечатанных фотографий, награды, кое-какое обмундирование. Я в детстве очень интересовался военными, детская мечта была стать агентом и отомстить за отца. Потом это прошло. В молодости увлекся криптографией, что гораздо больше подходило для удачной карьеры, нежели военная служба. Так мне, по крайней мере, казалось. Но окончательным поводом стала Мари: она отправила меня лесом в первый раз, заявив, что ей нужен военный, настоящий Д’Артаньян, а не рохля, ну и далее по списку… Не знаю, был ли я в самом деле рохлей, но меня задело до глубины души. Плюс, у детской мечты открылось второе дыхание. Долго я не думал, волевым решением поступил на службу в ПАК сразу после колледжа.
Дженнифер слушает с большим интересом.
– И Мари тебя дождалась?
– Нет, вряд ли она меня ждала… Но когда я вернулся, загорелый, здоровенный, с деньгами – она тут же бросила своего тогдашнего ухажера, и все между нами было решено.
Дженнифер выпрямилась и глядит восхищенно.
– Ну вообще! Вот это история! – хлопает она меня по коленке. – Хоть на плакат в приемке ПАК вешай!
– Почему? – я невольно конфужусь. – У нас полно ребят было, которые после службы возвращались к своим пассиям, будучи ими отвергнуты. Не у всех, конечно, во второй раз складывалось, но мне повезло.
– Еще ведь момент, что ты бросил работу ученого… Поэтому ты потом ушел в Gateway?
– Да нет… То есть в какой-то мере да… Наука меня всегда интересовала, я поэтому стал в ПАК аналитиком. Не наука, конечно, но, в общем, труд интеллектуальный… Детские мечты давно развеялись. Когда я уходил в Gateway, тому были абсолютно прозаические причины. Злободневные. В Штабе тогда ввели балльную систему и урезали зарплату аналитикам. Я и без того утратил интерес, а тут и часть дохода потерял… А Деев с полгода как свалил в Gateway и рассказывал по вечерам воодушевляющие истории, как им там свободно и интересно живется. Это было спонтанное решение из серии «А почему бы и нет?». Лишь постфактум я его аргументировал давним своим интересом к физике. Дескать, возродил первое направление карьеры, когда второе зашло в тупик.
– Ох уж этот Деев, – смеется Дженнифер, – Он всегда был таким… буйным?
– Да ты что, – машу я рукой, – раньше был вообще ненормальный! Сейчас более-менее остепенился…
– Это, по-твоему – остепенился? Н-да… А расскажи какую-нибудь историю, что он вытворял, когда ты только пришел в Gateway? – просит она азартно.
Нечего там рассказывать… Каждый вечер были сальности, по пятницам – бар, обсуждение телок и Рустема; затем – ночной клуб и социальные приключения. Деев этим своим багажом втайне гордится, а вот другие участники – по-разному.
– Все истории слишком известны в узких кругах, чтобы их рассказывать, – отшучиваюсь я.
– Ну вот, как всегда… – дует губки. – А бывали у Деева подвиги, где не замешаны женщины?
– Сложно, – размышляю я. – У Деева кругом бабы, и шалит он в основном с ними… Разве что был безобидный случай с левым литием, который нам приходилось добывать для первых искривителей… Но, по-моему, тебе будет скучно.
– Нисколько! Ты же обделил меня подробностями ваших мутных историй, – говорит она с хитрецой. – Да не делай такое лицо, я шучу… Не нужны мне детали, касающиеся одного тебя и компетентных органов, – подражает она манере полисмена. – Меня интересует романтическая сторона, приключения…
Я сдаюсь и рассказываю про то, как Деев с Эджвортом добывали литий на какой-то фабрике, ночью, за наличку кладовщику. Большого секрета тут нет, все фигурирует в одном из тех закрытых дел, когда-то имевших дежурный гриф «C». Было это километрах в пятистах от Стратоса, и двум младым повесам пришлось на деевском оверкаре под утро проходить посты дорожной полиции, у коей, разумеется, возникали к ним разные вопросы. Чтобы направить вопросы в безопасное русло, Эджворт прикидывался в стельку пьяным и мило буянил. Полицейские, ясен пень, охотно проверяли на алкоголь Деева, который сидел за рулем и был совершенно трезв. На этом злоключения заканчивались, и они ехали дальше. Лишь раз сонный и мрачный полицейский обиделся на такой облом и попросил открыть багажник, где под дном был спрятан литий. Когда они заподозрили, что инспектор попросит поднять дно, Эджворт сделал угрожающе зеленую рожу («Господин полицейский, при всем уважении, я сейчас сблюю!»). Деев поспешно закрыл багажник и оттащил того к обочине. Засим инспектор с отвращением отпустил их восвояси.
Дженнифер эта история, как ни странно, приходится по вкусу. Она звонко хохочет, откидывая назад великолепные мокрые волосы.
– И что, такие приключения происходили каждый раз, когда вы нелегально что-то закупали?
– Почти каждый… А таскать леваком приходилось многое. На все нужны разрешения, которые фиг ты быстро получишь. И вот, ездили то за парапластиковым сырьем, то за ураном, то за пси-лаборантами…
Я отпиваю вина. Может, и права Дженнифер, что они пытаются взять нас за горло за прошлые заслуги. А ведь именно тогда мы замыслили свое главное творение, которое теперь, даст бог, обретет заслуженную славу. Где бы мы были, если бы не деевские ночные вояжи?
Я зачинаю еще одну историю, и вдруг у Дженнифер по телу проходит дрожь и она трет ладошки.
– Так тебе, оказывается, холодно? – спрашиваю. – Иди сюда, прислонись ко мне спиной.
Она послушно подползает и облокачивается мне на грудь. В сочетание запахов костра и вина, как струя родниковой воды, вторгается аромат ее духов и мокрых волос. Инстинктивно мне хочется ее обнять, хочется прислониться носом к ее щеке. Я борюсь с нарастающим порывом это сделать. Я беру ее руки в свои ладони и начинаю их растирать. Они холодные, бледные и тонкие, как фарфор. Кажется, неосторожным движением их можно сломать. Я бережно согреваю своими пригоршнями ее гладкую, как глазурь, кожу.
Она ежится и сильнее льнет ко мне:
– Так правда гораздо теплее, – почти шепчет она и обращает лицо ко мне. Наши лица совсем рядом, мы едва не касаемся носами. Она смотрит мне в глаза, на губы, снова в глаза, пристально…
Откуда-то вылезает мысль о Ярославе Бойко, мелькает его угрюмый взгляд и исполинский лоб, но я гоню их…
Не в силах больше бороться с собой, я обнимаю ее, и – поцелуй. Он случается сам собой, даже подумать о нем не успеваю… Не ожидал, что все случится так скоро и бесповоротно. Впрочем, чего иного я ожидал?
Губы у Дженнифер нежные, но упругие. Как давно я не целовался, и как же это приятно!.. Мы целуемся еще и еще, моя рука путается в ее волосах, она обнимает меня за шею.
Наконец, оторвавшись от нее, я внезапно иду на попятную. Потому что вспомнилась мне и Мари, как она бегала по этой полянке, визжа понарошку от страха, что ей не хочется прыгать, потом визжала в воде от холода, и, конечно, мы с ней тоже тут целовались, да и не только. Вспомнилось мне, что я и Дженнифер – это руководитель ключевого проекта и руководитель службы безопасности. Ей бы надеть свой костюм, который остался в доме, и причесаться, а не сидеть на траве и пить вино из кружки. А мне – вернуться к ноутбуку, дописать программу и подготовить к завтрашнему дню наличные для псионки. Я освободился от объятий, поднялся и пошагал к берегу.
От речки веет холодом. Шум воды едва перекрикивает цикад. От них остро звенит в ушах, даже когда они замолкают. Луна слепит глаза. В голове пусто. Шаркая ногами по редкой траве, пробивающейся меж камней, я возвращаюсь к костру.
– Слушай, прости меня, – говорю я. – Давай, что этого не было. Это неправильно, и плохо кончится. К тому же…
– Да, разумеется, – произносит она с готовностью; голос ее неожиданно деловой, нежности и след простыл. – Ты прав. Я прекрасно знаю, чем это заканчивается, так что… Ничего не было. Отличное место, спасибо, что привез, и за вино.
Меня передергивает. Как одной фразой можно разрушить всю атмосферу и красоту моей секретной речки. «Отличное место, спасибо за вино» и домино. Я молча собираю кружки, закупориваю бутылку, ногой ломаю и затаптываю остатки костра. Пока убираю посуду и пледы в оверкар, Дженнифер сидит перед потухшими углями. Потом приходит, садится на пассажирское сидение, пристегивается. Мы отправляемся в обратный путь.
Зря я все это затеял, думаю. Тряпка. Какого черта мы тут устроили? Вечер воспоминаний о молодости. Бес в ребро. Держать себя в руках надо, Артур, ты же агент, а не юнец пубертатный. Мне стало стыдно, я даже зажмурился. Мелькнула мысль, не отвезти ли Дженнифер быстро в какой-нибудь мотель. Не стоит, думаю, пока найдем его, пока приедем, будет уже ночь, мало ли что заподозрят, позвонят в полицию уточнить личность…
«Деловой ужин», пропади он пропадом… И почему я в это поверил? Какое удобное оправдание: пока грань не перейдена, все это «деловой ужин». Деловое купание и деловой глинтвейн. Да даже сидение у камина, разговоры о жизни откровенные. Все для дела, во имя корпорации.
Одного не понимаю, зачем ей это нужно? Зачем она готова платить такую цену за невинные подробности о левом литии? Почему не держит дистанцию? Я далек от мысли, что виной всему я сам, такой неотразимый, невозможно устоять. Что же такое ей нужно, ради чего она готова дать доступ к телу?
Дорога пролетает на автомате, поворот за поворотом. Съехали с горы, начались холмы, домики и сараи, людей уже нет вовсе и встречных машин тоже. Сзади луна мягко подсвечивает крыши домов, а впереди выше горизонта – кромешная тьма.
– Мне правда очень понравилось, – внезапно произносит Дженнифер грудным голосом, прерывая мои самокопания.
Я лишь киваю головой. Она продолжает свою дешевую игру. Мне это надоедает окончательно.
– Слушай, давай начистоту, – завожусь я. – Меня сегодня все пытаются обмануть. Хватит. Что ты там говорила про деловой ужин? Плавно перетекающий в глинтвейн и прочее…
– Ты же сам меня повез, – отвечает она с искренним удивлением.
– Я?! Так теперь значит, я и виноват?
– В чем ты виноват?
– Ну… В том, что было там у костра.
– Что мы поцеловались? Ну, это был сиюминутный порыв, помешательство. Мы это забыли. Ничего плохого не случилось. Мы приятно провели время.
Она невозмутима. Актриса чертова! Голос пластмассовый, как у девочек на совещаниях в отделе маркетинга. Меня охватывает злость, но я душу ее в зародыше. Нечего тут злиться, любители перепиха на одну ночь так обычно и отвечают, делая невозмутимое лицо…
Лицо Дженнифер не выражает ровным счетом ничего. Я все еще абсолютно не представляю, кто она такая.
– Слушай… Ты, конечно, можешь считать меня старомодным моралистом, но коллеги так себя не ведут, – говорю я, переведя дух. – Я не понимаю, зачем ты делаешь вид, что ничего не произошло.
– Мы же договорились забыть. Ты хочешь поговорить об этом?
– Хорошо, поговорим о другом, – говорю я устало. – Зачем ты приехала ко мне? Что тебе от меня нужно?
Она молчит. В лице ничего не меняется. Все тот же восковой профиль в отраженном свете фар. Губы властно сжаты.
– Артур, я тебе уже все объяснила, – в голосе вымученное снисхождение. – Мне некуда ехать. И немного не по себе. Но если я тебя отягощаю своим присутствием, я сейчас же уеду в гостиницу.
– Ты бы меня не отягощала, но…
– И не нужно мне ничего лично от тебя! – перебивает она. – Когда два человека общаются, не обязательно одному от другого что-нибудь нужно.
Это уже чистое лукавство, думаю. Мы молчим. Дорога становится все менее ухабистой, скоро асфальт. Обратно через лес и поле сигать не буду, хватит моей спутнице впечатлений на сегодня. Я молчу и сверлю ее взглядом, ежесекундно поглядывая в лобовое стекло. В конце концов, она замечает мой молчаливый укор и говорит изменившимся голосом.
– Ну, не смотри на меня так… Если честно, да, мне просто нужна поддержка… Это, конечно, мое личное дело, но у меня сейчас нелегкий период. Подробностями грузить тебя не буду, не беспокойся. И под поддержкой, чтобы ты понял, я имею в виду дружеское общение.
Тон железобетонный, без капли жеманности, но – доверительный. Так хорошему другу рассказывают о серьезной беде в своей жизни.
Выдержав паузу, она продолжает:
– Тебе, кстати, сейчас тоже не помешает моя помощь. Не вижу причин, чтобы нам не общаться. Завтра опять будем носиться в мыле, а ситуация, на самом деле, сложная, с этим расследованием… Мы должны держаться вместе и действовать слаженно, а времени на обсуждения попросту нет… Ты вот не рассказываешь, чем тебе сегодня угрожал Макфолл. Сейчас до кучи раскопают, что ты вступал в сговор с противником во время боевых операций… или что посещал какую-нибудь номерную запретную зону без приказа… У них же сразу найдутся свидетели, как по волшебству…
Я не отвечаю. Она отворачивается в окно, и до самого дома мы едем в полном молчании.
Я проводил Дженнифер наверх в гостевую спальню и возвращаюсь в гостиную. Настроение испорчено. Я беру бутылку вина, из которого мы делали глинтвейн, и делаю глоток прямо из горла. Вино на вкус противное, как из пакета; невообразимо, что в горячем виде оно было столь хорошо. Достаю ноутбук и устраиваюсь за столом, открываю свою недоделанную программу.
Минут пятнадцать я просто в нее всматриваюсь, вспоминая, на чем закончил и что планировал править дальше. Мысли разбегаются, сосредоточиться не выходит. Начинаю потихоньку писать, но продвигаюсь крайне медленно. Постоянно возвращаюсь к новым кускам кода, которые написал сегодня в офисе и которые пока не отложились в памяти как следует. Пару раз путаю регистры, благо вовремя замечаю…
Мысли все не о том. Думается о паковской проверке, о том, как завтра обезопасить себя и Фрайда во время встречи с его посыльным, как противиться обыску в офисе, если он начнется… Прикидываю, как мы с Гарри могли бы с самого утра перевезти меня куда-нибудь вместе с искривителем и терминалом, только вот куда? Где найти трехфазное питание такой мощности, как жрет мой Porta?..
Конечно, думаю и о Дженнифер. Все получилось так, что не она приехала меня соблазнять, а я сам, едва пустив ее в дом, тотчас же воспользовался положением и стал ее домогаться. Прокручиваю в голове события вечера и уже не понимаю, как оно было на самом деле… Может быть, и правда я сам заварил всю кашу. Зачем вот повез ее на речку? Моя же была идея. Чем я хотел, чтобы это закончилось? Возят ли коллеги друг друга на речку? Если бы на месте Дженнифер был Джорджик или Виточка… Бр-р-р!
Вдобавок, где-то на периферии гуляет мысль про пресловутую номерную зону, упомянутую ею в пылу дискуссии. Не делали мы ничего запретного в «зоне 81», согласно официальным документам. Мы замели следы так, что в жизни никто не подкопается. Наш отчет о посещении «зоны 81» – образцово-безупречный и прошел в свое время не одну надзорную комиссию… Однако ж за сегодня дважды ткнули мне в нос этой зоной, причем преподносили ее как самое пакостное из того, что я вытворял в прошлом. Стоит ли беспокоиться? Логика утверждает, что нет.
Сделав очередную глупую ошибку в коде, бросаю трудовые попытки и решаю, что утро вечера мудренее. Заново растапливаю камин – с ним все же уютнее, пусть трещит. Сегодня у меня день огня.
В струях пламени кухонной горелки быстро закипает и свистит чайник. Такой у меня здесь ретроградный чайник, как бабушкина открытка. Наливаю себе большую кружку крепкого, дымящегося напитка, насыпаю две ложки сахару и ухожу к камину.
Сижу, пригубливаю из горячей кружки, камин потрескивает. За окном поднялся ветер и завывает порывами в оконных рамах. Немного ноет нога, тяну ее поближе к огню. Где-то качается фонарь, световое пятно от него перемещается туда-сюда по подоконнику и полу. Завтра будут дожди?..
Внезапно огорошила мысль: не взять ли с собой завтра пистолет? Все-таки много наличности повезу, мало ли… Нет, к лешему, не дай бог вытащу его – тут-то меня и повяжут, и тогда уж наверняка за решетку, безо всякого ноутбука и искривителя.
Над головой скрипнули половицы, послышались шаги. Дженнифер спускается по лестнице. Проходит, не спеша, к камину, садится в свободное кресло, поджимает ноги и оборачивается пледом.
– Там зябко… Никак не могу согреться после купания. Можно мне тоже чаю?
Я кряхтя встаю и приношу ей такую же большую чашку сладкого чая. Она охотно принимает его и делает первый глоток, зажмурившись.
– О-о, какой сладкий! Никогда не пью сладкий чай, но у тебя так вкусно…
Она устраивается поудобнее в кресле с чашкой и закутывается в плед. Я приношу еще один плед и накрываю ее сверху.
Смотрит на меня своими светлыми глазами, прищуривается, улыбается в знак благодарности. Я сразу вспоминаю давешний поцелуй и вдруг осознаю его вопиющую естественность в нашей ситуации, несмотря на все это словоблудие о морали, корпоративных правилах и формате. Сидели два, в сущности, одиноких человека у костра на маленькой полянке у восхитительной горной речки, при луне, пили из железных кружек горячее вино, согревали друг друга… С поцелуем все становится на свои места, а без него – все ненастоящее.
Я сажусь в свое кресло, которое стоит вплотную к соседнему, и тоже принимаюсь за чай. Сам украдкой поглядываю на профиль Дженнифер. Мокрые волосы волнами спадают на плечи. От нее пахнет вином и дымом костра. Она уже почти своя в этом доме.
Кладет голову набок, смотрит на меня и улыбается так тепло-тепло. Внутри меня вновь закипает желание, затмевая все мыслимые логические доводы. Хочется обнять, путать ее волосы, хочется целовать ее… Она вынимает из-под пледа руку и кладет на подлокотник. Мы делаем по глотку чая. В голове тончает и рвется какая-то струна, я беру ее за руку. Дженнифер глядит пристально, чуть исподлобья, и хитро прикрывает глаза.
– Хочешь, чтобы об этом никто никогда не узнал? Поставь мне такую задачу, босс, и я все сделаю в лучшем виде, – говорит она томно.
Я отставляю чай и целую ее.
Разум возвращается ко мне, лишь когда мы лежим в гостевой спальне, теснимся друг на друге, обнявшись, жмемся к стене, чтобы не сползти с кровати на пол. Кровать – узкая, односпальная. В порыве романтического атлетизма я, не прерывая поцелуев, схватил Дженнифер, упакованную в пледы, и отнес в спальню на второй этаж. А быть может, не от романтизма, а от вспыхнувшего умозаключения, что из дивана в самый разгар может вывалиться спрятанный туда пистолет. Потом, как дурак, возвращался вниз и по закоулкам искал таблетку спермицида. Провозился долго, облазил все ящики и до последнего не надеялся на удачу.
Вернувшись, я застал Дженнифер полулежащей, закутанной в плед на голое тело. Русалочьи волосы ее были разбросаны по подушке, а сама она смотрела на меня как будто свысока. Ее правая грудь, не прикрытая пледом, была похожа на большое яблоко. В комнате горела свеча и пахло воском, а в окно сквозь полупрозрачную занавеску пробивался свет луны…
Под отсветами пламени и уличного фонаря, бегающими по потолку, мы лежим разгоряченные, обнаженные, влажные от пота, небрежно прикрытые все теми же пледами, верными нашими сегодняшними спутниками. Голова Дженнифер у меня на плече, я обнимаю ее рукой и тихонько вожу пальцем по груди. Носом касаюсь ее волос, которые совсем уже не пахнут фруктовыми духами. Слышно, как от ветра напрягаются стекла окон и поскрипывает качающийся фонарь.
Что это было? Как все объяснить?.. Я смотрю на суетливые голубые тени на потолке, считаю сучки на досках и улыбаюсь. Нет никакого смысла в попытках объяснить страсть. Можно выдумать оправдания или отговорки, притворяться коллегами или старыми друзьями, «держаться вместе» или держаться за руки… Дженнифер гладит меня по груди и шепчет: «Ты такой волосатый… Мне было хорошо»… Все тривиально: два одиноких человека захотели быть вместе, и больше ничего. Признайся, Артур, с самого утра ты об этом подумывал. И она, видимо, тоже подумывала, только у нее хватило решительности довести дело до конца, в отличие от тебя.
Через некоторое время рука Дженнифер замирает, и я понимаю, что она спит. Я выкарабкиваюсь из постели, прикрываю Дженнифер одеялом, тушу свечу и выхожу.
Меня наполняет ощущение радостной усталости. Оно – что-то большее, чем просто сексуальное удовлетворение. Будто я завершил какое-то огромное и трудное дело… Отчего-то вспомнились наши многодневные лыжные забеги на сборах в швейцарских Альпах, и как после них приятно было сидеть у камина. Я чувствую, что сошел с какой-то мертвой точки, на которой стоял сто лет и которая вросла в меня. Что-то внутри поменялось.
От многого еще предстоит отвыкнуть. Вспоминаю недавнюю близость; когда не глядел в глаза Дженнифер, казалось, что в спину впиваются пальчики моей Мари. Это сбивало с толку и смешивало мысли. Я вновь начинал думать о том, хорошо поступаю или нет, и чтобы отогнать навязчивые образы, смотрел Дженнифер в глаза. Небесные глаза ее возвращали к жизни. И даже когда она их сощуривала, я уже не боялся видений из прошлого…
Проходную комнату тускло освещает галогеновая лампа. В окне маячит луна. Скрипя половицами, я прохожу вдоль шкафа с захоронениями зимней одежды, провожу рукой по потрепанной фанерной поверхности. Где-то там внутри мое прошлое в виде дневниковых записей, фотографий, архивов документов. Где-то там – файлы с результатами наблюдений, черновики наших копаний в теории эфирной гравитации, сопряженных пространств и псионной динамики, собранные мною и упрятанные подальше от чужих глаз, когда проекты Гроссштейна и Эджворта стали закрывать… А ведь именно в те времена зародилась идея моего теперешнего эксперимента с псионкой. Любопытно было бы покопаться в этих черновиках сейчас, когда кое-что ушло навсегда, а кое-что внезапно стало реальностью…
Я спускаюсь вниз и на волне эйфории делаю финальную попытку засесть за программу. Получается еще хуже, чем в предыдущий раз – вовсе ничего нового не пишу, только пытаюсь вникнуть в уже написанное, превозмогая шум вина в голове и слипающиеся веки. Решаю немедленно лечь, не тратя больше ни минуты впустую. В камине догорают угли, то и дело краснея в такт порывам ветра. Задвигаю заслонку трубы почти полностью. За окном шумят деревья и стучат по дороге какие-то железные банки, нещадно гонимые ветром. На стене отражаются зарницы, мигающие короткими очередями… Может, и не дождь нас накроет, а гроза с ураганом.
Просыпаюсь я, кажется, с криком. Вокруг глубокая ночь. Весь потный, подушка мокрая, одеяло куда-то сбилось. Пару секунд лежу, предаваясь облегчению: все-таки – сон. Пусть виденный не единый десяток раз, пусть чересчур полный, подробный и осязаемый, какими сны обыкновенно не бывают, но все-таки – сон, и ничего более…
Казалось бы, давно оставил меня в покое этот до смерти страшный эпизод, где гопник бьет мне в солнечное сплетение, я долго не могу вдохнуть и просыпаюсь, еле дыша… Однако нужно успокоиться. Не упустить ускользающие из памяти ниточки сновидения… Ведь перед гопниками приходил другой эпизод, который я доселе ни разу не видел полностью.
Лежу, не открывая глаз; прокручиваю усилием воли события, лица, слова, только что пережитый во сне разговор с Розой… С него внезапным образом сон отмотался назад к гопникам и оборвался приступом паники… А между тем это важный, ключевой разговор; после него все пошло наперекосяк. Я записывал его долго, урывками, мучительно состыковывал реплики, потому что приходили они короткими кусками и в разное время. Сегодня разговор впервые пришел единым эпизодом. Мы начинаем беседовать на кафедре, она рассказывает мне про власть, мы сматываемся в буфет по дальней лестнице, где пусто и запах травки. В буфете – старуха… Вот откуда она взялась, почему я потом узнал ее в автобусе!