- -
- 100%
- +
Глава 1
Встреча
Молния кинжалом вонзилась в заражённое унынием небо. Спустя пару секунд раздался такой гром, что, казалось, оно рухнуло, и испуганные жители бросились врассыпную. По непокрытым головам беглецов забарабанили тяжёлые капли. Угрюмый дождь, выгнанный из уютной берлоги, заручился поддержкой кряхтящего ветра и теперь мстил безумцам, которые вышли на улицу в такой час. Гроза, как угрюмый палач, обрушилась на несчастных. Липкие листья сорвались с веток, чтобы отправиться вслед за вероломным дождём, ругаясь и плача. Дикий, вырвавшийся из плена гром, почти не целясь, выстрелил в сердце маленькой вселенной. Теперь её можно было уместить на чайном блюдце смеющегося Дьявола.
Тем временем на окнах в спальне короля Логоса опустили длинные шторы. Ничто не должно нарушать установленного правителем порядка. Даже природные явления не имели права врываться в его покои. Король Аланд Мерек не терпел неповиновения. Он верил, что может посадить в тюрьму саму стихию. Она виновато склонит перед ним голову и без лишних пререканий отправится на плаху, смиренно приняв такую незавидную участь.
А в учебной комнате проходил урок географии, и две совсем не похожие друг на друга ученицы наблюдали за багровеющим лицом пожилой учительницы. Одна из девушек – стройная и бледная, в простеньком ситцевом платье, внимательно слушала объяснения Белинды Джонсон. Макая перо в чернила, ученица записывала на листе названия королевств. Другая девушка и наполовину не была такой же старательной и послушной. Смешливая, звонкоголосая, розовощёкая, она то и дело теребила длинные чёрные косы или перебирала жемчужные бусы на шее. Смуглая красавица невинно хлопала густыми ресничками всякий раз, когда учительница называла её по имени.
– Розамунда! Сейчас же покажи мне на карте королевство Эйдос! – тяжёлая складка между кустистыми бровями миссис Джонсон не предвещала ничего хорошего. Морщинистая рука оправила подол строгого тёмно-синего платья, а затем указательный палец сурово коснулся сухих красных губ. Непропорционально большие и широкие, они казались уродливыми – слишком много места занимал этот огромный рот на маленьком лице с двойным подбородком.
Девушка вздохнула, заправила за уши чёрную прядь и беспомощно оглянулась на молчаливую подругу.
– Я не знаю, Белинда. Я ничего не знаю! Если я захочу, папа сейчас же отдаст распоряжение, и меня увезут в Эйдос! Но, признаюсь честно, мне совершенно всё равно, где находится это королевство… И я не желаю больше ничего искать на вашей глупой карте!
Надо отдать должное Белинде Джонсон: она слыла весьма терпеливой и сдержанной учительницей, но «глупая карта» – это уже слишком. Избалованной ученице не следовало покушаться на святыню, которой эта чопорная дама дорожила больше всего на свете. Она нахмурилась и вдруг ударила по столу с такой силой, что даже гром на улице внезапно оборвался.
– Ах ты, маленькая чертовка! Я попрошу короля, чтобы он оставил тебя без сладкого! – миссис Джонсон, как и любой взрослый, считала, что для столь юной девушки не может быть более жестокого наказания. Розамунда поджала губы; она не могла стерпеть нанесённую обиду. И как смеет эта самовлюблённая старуха разговаривать таким тоном с дочерью короля?
– Вот увидите, я пожалуюсь отцу, и он откажет вам от места! – сверкнув глазами, отрезала Розамунда. Молчаливая подруга легонько сжала её запястье. Но опасные огоньки в зрачках капризной ученицы предупреждали о надвигающейся буре. Быть может, даже более страшной, чем эта хищная гроза за окном.
– Простите нас, пожалуйста, – заговорила старательная ученица. Её тихий, но звучный голос напоминал грустную сонату – из тех, что она сама нередко играла на фортепиано по вечерам. – Вы же знаете, Роззи совсем не хотела вас обидеть, – девушка погладила учительницу по руке. Белинда Джонсон зашмыгала носом и отвернулась.
– Спасибо, София. Мне так тебя жаль, – слегка покачиваясь, она вышла из комнаты. Карта осталась лежать на столе, всеми забытая и никому не нужная. Она угрюмо поглядывала на учениц, словно упрекая за такое неуважительное отношение к своей бедной хозяйке.
«И зачем она снова об этом сказала?» – София закусила губу. Каштановый локон выбился из её высокой причёски.
Учительница говорила одно и то же почти каждое занятие. Отец Софии занимался рыболовством и снабжал королевских поваров лучшей рыбой Логоса. Благодаря такому уникальному таланту, немногословности и умению слушать, мистер Фишер завоевал расположение самого короля. В знак благодарности Аланд Мерек разрешил дочери рыбака учиться вместе со своими детьми. Вот почему София росла и воспитывалась в королевской семье, а непоседливая Розамунда считала её самой близкой подругой и ласково называла сестрёнкой. Между тем София никогда не забывала о своём происхождении и потому не позволяла себе отвлекаться на занятиях. Отец боготворил Аланда Мерека и постоянно напоминал дочери, кому она должна быть благодарна за жизнь во дворце.
– Ах, моя милая Софи! – Роззи взяла подругу за руки и потянула на себя, желая поднять её со стула и закружить по комнате в быстром танце. Принцесса и минуты не могла усидеть на одном месте. Жизнь казалась ей не более чем забавным каламбуром, придуманным королевским шутом. – Если бы я могла быть такой же умной и сообразительной, как ты! О, я была бы так счастлива!
– Так-так-так, чувствую, что моя сестрёнка опять что-то натворила, – дверь скрипнула, и на пороге появился высокий, хорошо сложённый молодой человек. Он завязывал атласной лентой доходившие до плеч волосы и широко улыбался. Сложно представить людей более разных и внешне, и по духу, чем Розамунда и рыцарь Витольд, однако они всё-таки были единокровными братом и сестрой.
София улыбнулась, складки на подоле её платья зашелестели от лёгкого порыва ветра. Она коснулась щёк, чтобы немного остудить их холодными пальцами, и склонила голову в знак приветствия. Ей всегда становилось легче рядом с Витольдом – немного строгим и вместе с тем на удивление мягким и великодушным. Он относился к Софии с таким поразительным уважением, словно и она тоже имела право называться его сестрой. Розамунда при виде брата отпустила подругу, побежала к двери, забыв надеть туфли, и бросилась Витольду на шею. Он добродушно расмеялся и потрепал младшую сестрёнку по голове.
– Моя шалунья! Держу пари, что ты опять вывела бедную миссис Джонсон из себя. Я видел, как она вытирала красный нос и в расстроенных чувствах приговаривала: «О, это разбивает мне сердце!» – Витольд с такой точностью передал привычные интонации бедной учительницы, что обе девушки не смогли удержаться от смеха.
– Она сама виновата! Не представляю, как Софи её терпит… Мой любимый брат, как сильно я по тебе соскучилась! – Розамунда ещё крепче прижала к себе Витольда и поцеловала его в щёку. Она внезапно охрипла, и её голос понизился до шёпота.
– Не отпущу…
Очередная разлука с братом стала бы для неё невыносимой.
– Ох, и всё-таки отпусти меня, на этот раз я приехал надолго… Мне очень хочется обнять свою вторую сестрёнку, – он высвободился из объятий Розамунды и перевёл взгляд на Софию.
– Я скучала по тебе, – наконец сказала она, стирая пальцами невольные слёзы. Витольд ничего не ответил, а только притянул к себе Софию и почти сразу же отпустил. Он поднял шторы: за окном ещё сверкали молнии, но дождь уже прекратился.
– Эх, хотелось бы и мне быть такой же умной, как Софи, – Розамунда с тяжёлым вздохом опустилась на табурет. Не прошло и тридцати секунд, как она снова вскочила на ноги и, подбежав к трюмо, схватила золотую статуэтку. Балерина с крыльями бабочки замерла в отважном прыжке, точно собиралась покорить высоту и попросить у небесных жителей приют на несколько столетий вперёд. Розамунда снова вздохнула, упрекнув себя в излишней беспечности. Наверное, ей давно пора повзрослеть и научиться вести себя, как подобает юной леди из королевской семьи. Но что поделать, если это так сложно и скучно, а ей всё время хочется бегать и резвиться. Роззи повернулась к брату и лучшей подруге, не переставая задумчиво покусывать пухлые алые губы. Такие бывают обычно у капризных детей.
Витольд не выдержал и снова расхохотался не в силах отвести взгляд от нахмуренной сестры.
– Само очарование! – давясь смехом, проговорил он. София улыбнулась ему в ответ, подошла к Розамунде и обняла её за плечи. Подруга вспыхнула, обвинив обоих в жестокости и откровенном равнодушии к её несчастной судьбе. Придерживая полы красивого голубого платья из шифона, она выскочила вон и намеренно ни разу не оглянулась. Оказавшись у себя в комнате, Роззи поджала губы и зашмыгала носом. Брат до сих пор считал её ребёнком, и даже София время от времени глядела на неё с какой-то необъяснимой снисходительностью. Впрочем, Розамунда всё же находила этому одно простое объяснение: Софи была намного серьёзнее и старательнее своей подруги. Дочь короля, разумеется, не завидовала дочери рыбака, к тому же София никогда не вела себя с ней высокомерно, невзирая на успехи в учёбе и похвалу учителей. Но иногда Роззи очень хотелось поменяться с ней местами. Стать такой же сдержанной и внимательной… И тогда бы в неё влюбился храбрый рыцарь Логоса, похожий на Витольда. Он бы не переставал думать о возлюбленной даже во время сражения вдали от родных мест и умер бы с её именем на устах. Принцесса поморщилась и покачала головой: нет, тот рыцарь не умер бы. Он бы точно вернулся, чтобы сделать своей даме предложение руки и сердца. Вот теперь Розамунда улыбнулась и принялась ходить по комнате взад-вперёд, наматывая на палец тёмную прядь.
– Кажется, она на нас немного обиделась, – София развела руками. Как ей лучше всего поступить: утешить подругу и попросить прощения или просто переждать бурю? Через пару часов, а то и раньше, Розамунда сама забудет, что обижалась. Витольд ничего не сказал, а только опустился на колени и крепко сжал холодные пальцы названой сестры. Она быстро высвободила руки, вскочила с места и подошла к окну. После грозы на стёклах ещё остались робкие капельки – следы горя, выданного за ненастье. Но дождь выплакал все слёзы. За окном ругался ветер, мудрый и сильный, но всё-таки безутешный, а впереди не было ничего, кроме рассеянной незрячей пустоты. София повела плечами. За спиной скрипичной сонатой раздавался голос – тихий, спокойный и немного простуженный. А может быть, он, как и хитроумный дождь, прятал боль в потоке нечаянных слов?
– Прости, что испугал тебя. И сам не понимаю, что это со мной, – Витольд закрыл ладонью глаза и оскалился, как волк, попавший в капкан. – Не было ни минуты, когда бы я не думал о тебе… Знаю, это всё глупости. Да и какое право я имею говорить об этом? Не обращай внимания, – он провёл пальцами по складкам на лбу. София не смела повернуться к нему лицом, но и уйти тоже не могла. И вовсе не потому, что за её спиной терзался любовными муками сын короля. Она уже давно догадывалась о его чувствах, но видела в нём только брата и друга. Сердце Софии принадлежало другому, и она ничего не могла с этим поделать. Витольд должен был понять… О, он, конечно же, понимал! А иначе и быть не могло. Дорогой друг улавливал все интонации её беспокойного сердца, а порой ещё и гораздо быстрее, чем она сама.
– Витольд, ты, твоя сестра и мой отец – самые родные для меня люди. И нет во всём свете никого, кем бы я дорожила больше… Я бы умерла, если бы от этого зависело ваше благополучие… Пожалуйста, Витольд, ты же знаешь, как нам с Розамундой тяжело обходиться без тебя!
– Я знаю, – рыцарь встал. Табурет, на котором он сидел, повалился на пол и треснул посередине. – И я бы тоже с радостью отдал жизнь, чтобы защитить вас двоих… У меня болит голова, дорогая, мне очень хочется спать.
– Доброй ночи, – дрогнувшим голосом произнесла София. Витольд, как заворожённый, наблюдал за плавными движениями рук возлюбленной. Она рисовала таинственные знаки на запотевших стёклах. Витольду хотелось перехватить её хрупкое запястье, поднести к губам длинные пальцы и самому написать послание на окне… Он поднял сломанный табурет и, не говоря больше ни слова, вышел из тесной учебной комнаты. На стекле появились аккуратные буквы – такому почерку позавидовал бы иной каллиграф.
София прислонилась щекой к оконной раме и прочитала вслух новорождённое слово:
– Даниэль.
Глава 2
Чистый лист
Я всё время щурилась от вспышек фотоаппарата и ёрзала в белом кожаном кресле. Сколько раз прокручивала в голове это событие и с таким нетерпением ждала презентации своего романа! А теперь больше всего на свете мечтала оказаться на другом конце вселенной, подальше от назойливых интервьюеров и любопытных зрителей. Высокий лысеющий мужчина с двойным подбородком растолкал локтями группу застывших подростков и подошёл к моему столу. Дерзко подмигнул и протянул мне ручку.
– Пожалуйста, подпишите.
Честно говоря, это меня немного удивило. Никто из них не читал мою книгу, к тому же я не какой-нибудь известный писатель, раз в год выдающий по бестселлеру. Глупо просить автограф, натягивать на лицо приторную улыбку, притворяясь, что перед тобой – значительное лицо. Я никоим образом не претендую на громкую славу. Я стала писателем по случайному стечению обстоятельств и на самом деле даже не собиралась продавать свою книгу. Однако, если ты однажды связался с издательством, – дела пойдут хуже некуда. Там сделают всё возможное, чтобы превратить благородного автора в коммерческого писаку.
Разумеется, я иронизирую. Без поддержки издателя и редактора я бы вообще никогда ничего не сделала. Моя небрежная рукопись осталась бы лежать в ящичке стола, смиренно дожидаясь своего часа. Конечно, я благодарна за возможность стать настоящим писателем с опубликованной книгой. Правда, немного волнуюсь: а что подумают читатели? Им точно понравится? А вдруг в газетах напечатают критические отзывы, после которых мне захочется сжечь все экземпляры романа? И дело тут вовсе не в задетом эго. Эта книга написана в память о моей матери, для неё и о ней. Теперь, когда я могу подержать её в руках и пошелестеть хрустящими страницами, мне намного спокойнее. Да, я с уверенностью могу сказать, что исполнила своё предназначение, и даже если я больше никогда ничего не напишу, это совсем не страшно. С чувством выполненного долга я снимаю с себя ответственность за истраченные слова. Нам всё равно не дано предугадать, как они отзовутся, и потому лучше отключить бесполезные мысли о возможном, по пока ещё не случившемся. С этого дня я прекращу читать газеты.
Журналистка – миловидная девушка с близко посаженными голубыми глазами и вздёрнутым носом – поставила на стол диктофон и обворожительно улыбнулась. У меня на щеках разгорался пожар, а голова превратилась в планету, вращающуюся вокруг своей оси. Я поднесла ко рту кулачок и откашлялась, пытаясь вернуть голосу прежнюю силу, а тону – обманчивую невозмутимость. Думается, кое-какие актёрские способности я всё-таки унаследовала от матери.
– Скажите, пожалуйста, вам было тяжело писать книгу, которая основана на реальных событиях? У меня есть информация, что вы ни разу не видели свою мать, – журналистка невинно захлопала ресницами, густо накрашенными тушью. Удивительно, как эти нелепые комочки не сыпались на капроновые колени. Она перехватила мой взгляд, слегка покраснела и оправила короткую клетчатую юбку со встречными складками. Мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Я пренебрежительно поморщилась из-за казённого «у меня есть информация».
Представляю, что бы устроил мой редактор, найдя подобную фразу в «Королеве стихии». Надо сказать, я совсем отчаялась, пока работала с этой серьёзной и педантичной дамой с неизменным конским хвостом. Она так безжалостно искажала мои мысли, что однажды я попросту разрыдалась и пригрозила уйти в другое издательство. Но, разумеется, сдалась, как делает всякий автор, как бы он ни уважал собственный стиль. Несколько бессонных ночей – и я всё-таки смирилась с неизбежностью жесточайших правок.
– Да, мне было тяжело писать биографию своей мамы.
Наконец я удовлетворила любопытство русоволосой девушки, похожей на подростка, сбежавшего из родительского дома. Она отбросила назад тоненькие косички и что-то записала в потрёпанный блокнот. Наверное, не слишком верила в надёжность технических средств: мало ли что может случиться с аудиозаписью? Вдруг я украду диктофон и уничтожу наше интервью?
– Но это не из-за того, что я так и не познакомилась с мамой. Скорее, мне было тяжело узнавать её привычки, характер, любимые слова. К тому же я общалась с бабушкой и… – я запнулась, потому что не хотела вспоминать этого человека, – своим настоящим отцом, – сделала над собой усилие, облизала сухие губы и зачем-то принялась перебирать каштановые пряди. Не хотелось бы попасть на фотографию в таком нелепом виде. – Такое вот кровное родство с совершенно чужими по духу людьми.
Я заметила, как подёрнулись уголки губ проницательной журналистки. Когда она услышала удачную фразу, то напомнила мне довольного кота, который только что вкусно пообедал. Я поспешила перевести тему, чтобы опередить непрошеный вопрос:
– Мою маму, Викто… Софию Акимовну Василькову, знают как актрису одного мюзикла. По иронии судьбы, это была её самая первая и самая последняя роль. В газетах писали о том, какая она прекрасная актриса, а мне хотелось узнать о ней как о человеке. Ведь это не менее важно, не правда ли?
Милая девушка с лисьим взглядом кивнула, едва ли заметив мою оговорку. Бесполезно задавать вопросы корреспондентам: они вовсе не собираются придумывать ответы ради поддержания вежливого диалога. Люди этой профессии знают цену времени, как никто другой.
– С какой главной проблемой вы столкнулись в процессе написания романа? – отчеканила тщательно подготовленная к интервью журналистка.
Я натянула на ладони рукава чёрной водолазки. С какой проблемой я столкнулась? И почему акулы пера всегда провоцируют на разговоры о недостатках? Что это за необъяснимая тяга к разгромным статьям? Лишь бы сбить собеседника с толку и отыскать у него ахиллесову пяту, чтобы знать, куда целиться. Я слегка отстранилась, делая тщетную попытку защититься от невидимой стрелы.
– Написание книги – это очень ответственная работа. Без трудностей не обойтись. Если же тебе всё слишком легко даётся, ты либо гений, либо графоман.
Решила начать с лирического отступления, чтобы немного позлить нетерпеливую девчонку с пухлыми блестящими губами.
– Моя главная проблема в том, что я зачастую объясняю события выдуманными причинами и наделяю реальных людей несуществующими качествами… Я слишком многое додумываю сама.
Сказала и прикусила язык. Не то чтобы я раньше этого не осознавала, просто никогда не озвучивала. Некоторые слова обретают подлинное значение, только когда их произносишь вслух.
– Вашу книгу следует считать субъективной? – спросила лисица в чёрно-белом пиджаке, напоминавшем шахматную доску. В нашем неравном поединке все её пешки становились ферзями. Когда игра перешла в эндшпиль, я осталась с загнанным в угол королём и всё ещё тщетно пыталась выстраивать сомнительную систему защиты. Но ничего не вышло, это патовая ситуация, поэтому мне пришлось отступить.
– Нет, не следует.
Я собирала невидимые ворсинки с длинной тёмно-синей юбки. Предпочитаю тёплые вещи, потому что даже вне зависимости от погоды постоянно замерзаю. Ненавижу безумный танец мурашек на паркете своего тела.
– Не следует, – повторила с нажимом на очередном казённом слове. – Возможно, я додумываю, потому что боюсь узнать правду. Но это уже мои личные проблемы.
Я понимала, что прямо сейчас наговорю лишнего, и всё равно продолжила. Что это за разновидность мазохизма? Нужно попросить лисицу, чтобы она это не публиковала. Пусть вырежет из интервью. Разве автор не имеет права на добровольное молчание? Впрочем, если честно, это не так уж и принципиально. Пусть пишет, что хочет. Я всё равно вряд ли буду читать.
– Мне всегда хотелось оправдать свою маму. Она была такой талантливой и успешной… Но при этом совсем не приспособленной к жизни, – спряталась за улыбкой, как черепашка прячется в панцирь, почуяв приближение врага. – Когда я в день своего совершеннолетия получила от неё первое письмо, то поняла, как сильно она меня любила. А иначе разве бы мама написала мне перед смертью эти девять писем? Да, я сожалею, что была тогда слишком маленькой и мы с ней не познакомились. Но сейчас я перестала на неё обижаться… Эта книга стала для меня чем-то вроде личной терапии. Я поняла свою мать… Я её простила.
Глаза журналистки хищно заблестели: она ни за что не вырежет эти слова из интервью. А, может быть, даже сделает их заголовком. Что-то вроде: «София Светлышева, дочь королевы «Стихии»: „Я простила свою мать“». Вне всякого сомнения, эта миловидная девчушка-кицунэ1 обязательно превратит моё интервью в сенсацию, в этом можно даже не сомневаться. Скорее всего, завтра я проснусь всемирно известной. Увы, вовсе не потому, что написала бестселлер. Я даже не уверена, что кто-то сможет по-настоящему прочитать мой биографический роман. Именно так: по-настоящему, а не пролистать замасленными пальцами во время обеденного перерыва.
Моя хитрая собеседница с шумом захлопнула блокнот и положила всё ещё не выключенный диктофон в карман. Неужели боялась упустить какую-нибудь удачную реплику, которую можно вырвать из контекста и использовать как приманку для непритязательных читателей? Напечатать крупным шрифтом посередине страницы… Так-так-так, я начинаю фантазировать. Решила, что вежливо попрощаюсь и отныне буду молчать как рыба.
К счастью, меня избавили от необходимости поддерживать рассыпающийся диалог, и он распался, как карточный домик. На авансцене появился мой самый любимый человек на планете. Тот, кого я называю отцом. Именно с ним я провела двадцать семь лет своей жизни. Ума не приложу, что бы со мной случилось, не окажись он рядом с моей мамой в ту самую минуту, когда… Впрочем, не буду рассказывать всё сразу. Достаточно того, что он сейчас здесь: обворожительно красивый Александр Светлышев, режиссёр того самого мюзикла «Стихия», в котором моя мама сыграла главную роль.
Папа поправил повязанный на шее полосатый шарфик, неловко кашлянул, заметив застывшую за моей спиной журналистку, и протянул мне букет душистых васильков. Это стало нашей семейной традицией: на каждый день рождения он приносит мне письмо и дарит голубые цветы. Из-за фамилии мою маму прозвали Васильком. Сначала она немного злилась, но в конце концов призналась, что на самом деле ей очень нравится это прозвище, каким бы предсказуемым оно ни было. Мама любила вспоминать трогательную легенду о несчастной русалке и прекрасном юноше. Влюблённая девушка превратила избранника в голубой цветок у реки, чтобы навеки привязать к себе. Говорят, они оба мечтали быть вместе, но никак не могли договориться, где будут жить – на родине мечтателя Василия или в доме печальной русалки. Но даже после этого необыкновенного превращения она не смогла быть счастливой. Василёк цвета речной воды продолжал крепко держаться корнями за матушку-землю. С тех самых пор васильки считаются символами надежды на любовь. Так и мой отец всю свою безрадостную жизнь преданно ждал королеву, умеющую управлять стихиями, но она… Впрочем, об этом я уже рассказала в своей книге. Не стану повторяться, ведь для писателя это дурной знак.
Папа взял меня под руку и заговорщицки подмигнул. Его глаза были в точности такого же цвета, как подаренные мне васильки.
– Могу я пригласить такую прелестную и, как я уже догадываюсь, очень занятую писательницу на свидание?
Я тщетно пыталась сохранить серьёзный вид и тон, а сама едва удерживалась от смеха.
– О, думаю, я смогу уделить вам немного свободного времени, – бросила небрежный взгляд на часы.
Он ласково улыбнулся, поцеловал меня в макушку и прошептал:
– С днём рождения, дорогая.
Прошло девять лет с тех пор, как я получила от мамы первое письмо. Помню, какой неожиданностью оно для меня стало. Мне не хотелось тогда думать о странной женщине, которая оставила меня на воспитание лучшему другу. Я никогда не задавала папе неудобные вопросы. Не скажу, что письмо многое изменило. Но именно это предопределило моё будущее. Я поняла, что должна стать писателем. Именно так: должна. А если быть точным, должна написать книгу о своей маме, по которой всё-таки очень скучала все эти томительные годы неведения и вынужденного забвения.