- -
- 100%
- +
Через год на съёмной квартире Тамара кой-как освоилась, да машиночку свою у мужа выкупила, не оставила подругу в чужих руках. Однозначно, не нужна никому: стояла, бездействовала, паутиной от тоски покрывалась. Хорошо, на помойку не снёс.
И вот теперь, когда Тамара Ивановна давно на пенсии, когда бы только шить да шить, на пенсию, а вернее – на инвалидность – ушла и её швейная машинка. Может, она уже вообще умерла, а Тамара Ивановна просто делает вид, что та заболела? Машинка не шьёт, а если и шьёт, то, словно старушка, в детство впавшая, нитки путает, иголки ломает, словно забыла всё, чему обучена.
Все вокруг говорят Тамаре: выброси эту рухлядь, купи новую электрическую – их полно. И однажды Тамара Ивановна поддалась уговорам. Всё себя корила: вещизм меня одолел, что я в машинку вцепилась, как в человека, да и близкого к тому ж?
И на несчастье, объявление на двери подъезда: «Купим швейную машинку „Подольск“ в любом состоянии». Позвонила Тамара Ивановна. Голос с акцентом озвучил цену – 1000 рублей с тумбой вместе. А Тамара Ивановна думала хоть тумбу оставить, как комодик небольшой. «Абгрейдить» его, как сейчас модно выражаться, искусственно состарить… Да и отчего ж искусственно, старая машинка, что там говорить. Только полированной тумбе ничего не сделалось, ни одной царапины. Поторговались, потолкались… Сговорились на той же тысяче, но без тумбы.
Открыла Тамара Ивановна машинку посмотреть, как её из тумбы доставать будут. Там же, чтобы понятно было, и шкив, и педаль, и приводной ремень, кроме собственно самой машинки. Как представила Тамара Ивановна, что чужие люди, переговариваясь на незнакомом ей языке, будут машинку выдирать, чуть в обморок не хлопнулась от омерзения: всё равно, что в её внутренностях копались бы без наркоза и без перчаток. «Дай, – думает, – сама аккуратно вытащу, вроде эвтаназии, бережно… Ключ разводной у меня есть».
А надо сказать, что живя в одиночестве, Тамара Ивановна смеситель научилась менять, что уж там о двух болтиках говорить. Но нет, рука не поднимается! Сжимается сердце, пьёт Тамара Ивановна валерьянку, но не может своими собственными руками дорогое существо убить. Может, кому смешно и противно это кажется.. Конечно, что машинка! Бездушный механизм.
Но Тамара Ивановна, как только маленько в себя пришла, решила: отправляют же «на пенсию» заслуженных собак и лошадей. Так и она – отправит машинку на пенсию. Пусть стоит себе в закрытой полированной тумбе (хотя тумбу «абгрейдить» это не помешает), она заслужила. Выкинут дети в металлолом, когда уж и её, Тамару Ивановну, отправят в последний путь. И на настойчивый звонок покупателя так и не ответила.
А пока… А пока сшила Тамара Ивановна юбку на заказ. Нашла портниху в интернете, да мерки ей отправила. Сказать по секрету, совсем не то, получилось, чего хотела Тамара Ивановна, и обошлась юбка в такую цену, что можно купить новую китайскую электрическую машинку.
Авертер
Падал, падал, падал снег. Ложился на землю мягко, беззвучно. Так же беззвучно падали на пол светлые Иринины пряди с лёгкими завитками. Щёлкали ножницы, как бы разрезая жизнь надвое.
В парикмахерскую на Садовом кольце Ирина пришла накануне первого курса химиотерапии. Где-то она прочла, что лучше сделать короткую стрижку: тогда волосы после «химии» не вылезут. Ложь! После пятого курса не сохранилось ни волоска: выпали все до единого, оставив голову гладкой и постоянно зябнущей. Волос было жаль, но разве дело только в них?
Вспоминалась поговорка: снявши голову, по волосам не плачут. Не осталось теперь не только волос: нет ни московской квартиры, ни друзей, ни, пожалуй, самой Ирины – красивой, амбициозной, активной. Друзья (их было немного и до болезни) звонили всё реже. Кому понравится слышать раз за разом в трубке нарочито равнодушное «встретимся в другой раз»?.. Мрела в воспоминаниях счастливая пора, когда Ирина жила с мамой и папой. Даже период тоски и одиночества после гибели родителей в большой квартире на Садовой-Кудринской, казался ей нынче счастливым, по меньшей мере, многообещающим. В те дни Ирина была здорова, мечтала выйти замуж и родить ребёнка.
Былая энергия словно испарилась. Сил у Ирины доставало лишь на поход в ближайшую «Пятёрочку» за кефиром, пельменями и хлебом. Раз-два в неделю Ирина вытаскивала себя на улицу. Жила она теперь в квартире-однушке в подмосковном городке; одиночество же разбавлял подобранный пару месяцев назад пёс.
Четвероногого бродягу Ирина встретила на пустующем октябрьском пляже. Дул промозглый ветер, Ирина забрела в беседку посидеть, отдышаться. Там и увидела этого пса: длинное туловище на коротких, но мощных лапах, круглые глаза страдальца и уши до земли. На шее болтался ошейник. Почему она отважилась тогда подойти к собаке? Почему заманила к себе домой? Ирина до сих пор этого толком не понимала. Наверное, она разглядела в собаке себя, неприкаянное одинокое существо. Идя за новой хозяйкой, собака хромала, тяжело дыша, часто останавливалась. Да и сама Ирина едва переводила дух.
И вот теперь, когда Ирина просыпалась среди ночи (снился ей однообразный кошмар: она летела в бесконечную бархатную непроглядную темень, где не было ни звуков, ни запахов), её рука непременно натыкалась на тёплую шерсть Талисмана, его влажный нос. Словно оправдывая полученное имя, пёс всегда находился рядом, на ковре возле кровати. Иногда, когда Ирина была не в силах лежать, она бродила по комнате туда-сюда, волоча за собой одеяло, а Талисман неотступно плёлся следом. Ирина задерживалась у окна, подолгу глядя на мигающий во дворе фонарь, и пёс замирал возле неё, чуть поскуливая и помахивая хвостом: «Я здесь, я с тобой». Изредка Ирина слышала по ночам, что он тоже ворочается и не спит, наверное, пугаясь своих собачьих кошмаров.
…Снег сыпал всю ночь. Ещё и утром вился хоровод зубчатых снежинок. Кружевной вязью тянулась по дорожке цепочка следов раннего прохожего.
– Может, ёлку купить? – спросила Ирина у Талисманчика. Впервые за долгое время ей захотелось что-то изменить, раскрасить унылое однообразие дней.
В одной из картонных коробок, привезённых со старой квартиры, ждали своего часа любимые ёлочные игрушки, сохранившиеся ещё с детства папы и мамы. В коробке обитали космонавт с красной звездой на скафандре, жёлтый лимон из раскрашенной ваты, стеклянный прожектор, шишка на прищепке и большой мухомор. Коробки набивали вещами нанятые чужие люди. Квартиру пришлось продать срочно: требовались деньги на операцию. В подобной же спешке Ирина купила эту подмосковную квартирку, куда потом вернулась после лечения. На остаток денег Ирина рассчитывала жить какое-то время, пока не выздоровеет. Впрочем, о том, когда это произойдёт, она не задумывалась.
Что в какой коробке лежит? Всё ли забрали грузчики при переезде? Где набраться сил, чтобы разобрать коробки? Нет, это потом, потом… Сейчас Ирине захотелось только поставить ёлочку, пусть маленькую, но непременно живую, из леса, а чем украсить – найдётся: конфеты, мандарины, бумажные снежинки, она нарежет их из салфеток. Когда мама украшала ёлку для маленькой дочки, непременно вешала на ёлку конфеты, а Ира тайком снимала и ела их, оставляя на ветках пустые фантики. Ёлочные конфеты были гораздо слаще тех, что лежали в таких же обёртках в вазочке…
Талисман деловито потрусил к двери, соглашаясь идти за ёлкой, да и вообще за чем угодно. Ирина засомневалась: брать собаку с собой или не брать? С одной стороны, рука всегда будет занята поводком, да и любопытный этот пёс не просто ходит: ему нужно то обнюхать ничем не примечательную кочку, то распугать важных голубей, то познакомиться с попавшейся навстречу собакой, будь та при хозяине или бродячей. С другой стороны, Талисман, как самый настоящий оберег, заполнял пустоту Ирининой жизни: хочешь не хочешь, а с псом нужно гулять, его приходится кормить, с ним можно разговаривать. Слушал он прекрасно: положив голову на короткие лапы и разметав по полу уши, не сводил с Ирины глаз, полных сочувствия. Хотелось порадовать его, и поход за ёлкой вполне годился для этого, но слишком хлопотно.
– Остаёшься за старшего, – строго промолвила Ирина, но слова её пропали втуне. Не без труда втолкнув обратно в прихожую норовившего увязаться за ней пса и закрыв дверь, она поклялась себе завтра погулять с Талисманом не меньше часа.
В зеркале лифта она посмотрела на своё безбровое отражение: глаза кажущиеся чёрными, высокие скулы, бледная-бледная кожа…
«Ну, влюбиться-то я, наверное, имею право», – тем не менее подумала Ирина, и эта мысль тоже была неожиданной: давненько не загадывалось «на хорошее».
До ёлочного базара шагать и шагать, однако сегодня прогулка далась Ирине удивительно легко. Оказавшись за заборчиком, она словно вошла в лес. Пахло смолой, пушистые сугробы глушили уличные звуки; густо-зелёный цвет елей, чуть сизый, голубоватый оттенок сосен, а наверху, в небе зимнем – жемчужные пухлые облака. Акварель, как из детской книжки с картинками, да и только! Вот сейчас появится Иван-царевич на сером волке и увезёт Ирину в беспечальную жизнь!
Продавец, здоровяк в расстёгнутом бушлате, под которым виднелась тельняшка, вскинул голову, отчего его красный дедморозовский колпак, обшитый белой опушкой, смешно съехал на ухо.
– Что желаете, дамочка? – спросил он у Ирины. – Веточек вам собрать? Или ёлку?
– Ёлочку. Только выберите небольшую.
– Выберем, обязательно выберем! Такой красавице и ёлка нужна – красавица из красавиц! Вот такая подойдёт? – Человек в колпаке вытянул деревце из самой середины:
– Вас дожидалась!
Чудесная ёлочка росточком с Ирину расправляла веточки, распрямлялась, как человек, долго просидевший в неудобной позе. Продавец улыбался, уверяя, что краше этой ёлочки не найти на всём белом свете, и Ирина решила, что возьмёт, донесёт как-нибудь.
Но ёлочка по пути кололась через варежки, тяжелела с каждым шагом. Ирина шла всё медленнее, с трудом перекладывая ёлку из руки в руку, останавливалась, кладя свою ношу на снег.
***
Алексей балагурил с покупателями, механически отсчитывал сдачу. Из головы его не выходила бледная девушка с карими глазами в надвинутой до самых глаз лиловой шапке с помпоном так, что совсем не было видно волос. Как она ёлку дотащит, в чём только душа держится?.. Минут через сорок, отпустив очередного покупателя, Алексей огляделся: далеко впереди, на горке, там, где меж двух улиц втиснулся скверик, ему почудился лиловый помпон. Тут и хозяин ёлок кстати объявился. Крикнув тому, что скоро вернётся, Алексей рванул по утоптанному покупателями снежку наверх, к скверу. За такое хозяин мог и уволить, да что с того: работа эта сезонная, а сезон короток. Сегодня да завтра, а там и Новый год, и ёлки никому не нужны.
Вообще, Алексей брался почти за любую работу, но при одном условии: работать недалеко от дома. В четыре часа ему нужно было забирать сына с продлёнки, делать с ним уроки (Егор, склонив головку в жёстких рыжеватых волосах, размашисто выводил в прописях букву «ы», а Алексей подрёмывал рядом), а уж потом можно опять таскать ящики в продуктовом магазине, подметать и чистить от снега школьный двор. И только уложив Егорку спать, заняться любимым делом: придумывать и рисовать сайты, чтобы утром отправить их верстальщику и программисту.
Его жена, по неясным Алексею причинам, подала на развод и переехала на съёмную квартиру в Москве два года назад, оставив Алексею пятилетнего сына. В переписке в «Телеграм» она писала, про «переполненную чашу», про то, что ей надо отдохнуть и успокоиться, а через некоторое время о том, что «встретила другого человека».
Пока сын не пошёл в школу, распоряжаться временем было проще: в детском саду Егорка оставался до семи. Могла бы помочь мать Алексея, Егоркина бабушка, но она наотрез отказывалась ехать в «вашу Москву» (хотя жили отец с сыном не в Москве, а в Подмосковье), предлагала забрать Егора к себе, на что Алексей согласиться никак не мог. Вот и крутился.
Больше, чем по жене, Алексей скучал по потерявшейся собаке. Когда ещё не родился Егорка, жена купила клубного щенка. Ухаживала за ним она, однако щенок, бассет-хаунд (длинное плотное тельце, короткие лапы, уши до земли, глаза, полные страдания), как это часто бывает, назначил своим хозяином его, Алексея. Несмотря на кличку, записанную в собачьем паспорте (Роббинс Авертер), щенок откликался Алексею даже на слово «собака», радостно молотя хвостом по полу и легко вставая на задние лапы безо всякой команды. После бегства жены Алексей часто разговаривал с псом, теребя его замшевые уши. 1
– Вот как бывает, собака, – вздыхал Алексей, – а ещё говорят, нет ничего сильнее материнской любви! Взяла да усвистала! Ладно б, меня бросила… Ну, разлюбила, всяко бывает… Но сыночка-то как можно оставить? Ответь, собакин!
Роббинс Авертер поскуливал, соглашаясь, смотрел в глаза преданно: я, мол, никогда тебя не брошу! И вот надо же: потерялся! Однажды хмурым осенним утром, когда ещё толком не рассвело, пёс, обычно послушный и уравновешенный (даже поводка не нужно было), понёсся вдруг, разбрызгивая лужи, к реке, да так резво, что Алексей его не догнал. Долго звал, бегал, промочил ноги, но собаку не нашёл. Вечером снова ходил искать. Потом объявления на улицах расклеивал и в Интернет посылал, но пёс как сгинул. Бесследная пропажа казалась делом невероятным: ну куда могла деться в маленьком городке такая заметная собака?
***
Ирина едва дотащилась до сквера, где рухнула на ближайшую скамейку, кое-как приткнув ёлку рядом. Накатила знакомая слабость, руки и колени тряслись, а затея с живой ёлкой больше не представлялась столь заманчивой. Усталость была тому причиной или ещё что, но на Ирину навалился вязкий необъяснимый страх смерти. Подобный страх сковывал её сознание нередко и днём, но привыкнуть к этому было невозможно. Всё тело трепетало и сжималось от ужаса, ей чудилось, что она умрёт прямо сейчас, не сходя с места. Провалится в тёмную мерзкую пустоту, неизмеримую, нескончаемую… В такие минуты Ирина как будто съёживалась до маленького человечка, который вопил, визжал и извивался, закрывая голову руками: «За что, Господи, за что??? Почему я???» Человечек кричал, а она словно наблюдала за ним откуда-то, не в силах что-либо предпринять.
Через четверть часа припадок обычно отпускал её. Однако теперь разум включаться не желал, и она ясно видела человечка: он лежал жалкой кляксой на белом снегу, испещрённом крестиками голубиных следов.
Вдруг раздался озабоченный голос:
– Дамочка, что с вами? Плохо? Может, скорую вызвать?
Ирина помотала головой, не разжимая зубов, не раздвигая губ, почти не открывая глаз. Сквозь мутную пелену узнала расстёгнутый бушлат и полосы тельняшки, припомнила продавца ёлок. Тот потянул её со скамьи и крепко обхватил. Они постояли так немного, и Ирина, вдруг очнувшись, подняла голову, встретившись взглядом с глазами мужчины. Ирина высвободилась с неохотой: так и стояла бы, укрытая, как шатром, этими руками. К тому же и приступ отступил.
– Вот и хорошо, а то затрепетала вся, как птичка-синичка!
Здоровяк говорил и говорил, объясняя, что объятия – самая лучшая терапия от панических атак. От его ровного приглушённого голоса Ирина окончательно пришла в себя. И спохватилась: сколько уже на часах? Она ходила за ёлкой, потом плелась к скверу, затем сидела тут на скамейке… Ей давно пора домой: собака полдня взаперти!
Человек в бушлате взял ёлку. В его большой руке, укрытой варежкой, ёлка казалась игрушечной.
– Я провожу вас домой.
Однако у Ирины вырвалось разом несколько «нет».
– Ну вот что, – бросил он в ответ, – я не настаиваю. Не буду провожать, коль не хотите. Да мне и самому за сыном пора! Давайте-ка я на автобус вас посажу. И не спорьте! – Не выпуская ёлку, он зашагал к остановке.
Ирина, скрепя сердце, поплелась за ним следом. Как странно устроена человеческая натура! Ведь на самом деле расставаться с человеком, даже имени которого она не знала, ей вовсе не хотелось. Больше того, Ирина вообразила и долгие вечера, полные молчания и разговоров, и счастливые покойные ночи, и солнечные бодрые утра. И рыжий малыш привиделся ей тоже!
«Что ты придумала, дурища! – оборвала она поток собственных мыслей. – Кому ты нужна? А малышу откуда взяться? Ты ж теперь бесплодная!»
***
Прежде, когда Ирина возвращалась домой из магазина или аптеки, Талисман, не умеющий прыгать на коротких лапах, принимался бегать взад и вперёд по коридору.
– Ты пришла, ты вернулась!!! – взмётывались в восторге его уши, – как долго тебя не было!!! – радостно вертелся хвост.
Сегодня же он вёл себя иначе: суетливо обнюхал Ирину, а потом уткнув нос в дверную щель, шумно втягивал воздух, взлаивал и даже немного подвывал. Собачье волнение Ирина списала на ёлку: решила, что новогоднее деревце Талисман видит впервые в своей собачьей жизни.
– Что, Талисманчик, испугался? Пойдём гулять!
На улице пса охватило ещё большее беспокойство: он то бегал вокруг ног хозяйки, словно искал что-то, то, натянув поводок, напряжённо всматривался вдаль. Своим поведением он утомил Ирину настолько, что, вернувшись, она разделась и легла в постель, так и оставив ёлку в прихожей.
Запах оттаявшей хвои волнами растекался по квартире. Ирина, перед тем как заснуть, внезапно почувствовала давно забытую тихую радость и откуда-то появившуюся уверенность, что всё будет хорошо. Талисман лежал на ковре у кровати, по-человечески вздыхал. Иногда поднимая голову, он всматривался в тёмный силуэт ёлки, от которой так остро, так ощутимо – и так несбыточно пахло Хозяином, смешиваясь с родным запахом спящей женщины, которую нужно оберегать и защищать.
Кукушка
– Сколько лет мне жить, кукушка?
– Ку-ку, ку-ку, – раздаётся из леса.
Катерина улыбается, она не боится спрашивать. В шестьдесят пять тревожиться не о чем, даже если кукушка не откликнется на выкрикнутый в небо вопрос. Да и не взаправду всё это! К тому же в июне полосатая птица кукует долго, не то, что осенью.
Однажды, в детстве, Катя ходила с подругами в небольшой лесок за грибами. Трепетно колыхались листья осин, осыпая землю обманками: вот вспыхнет на солнце оранжевый листок, прикинувшись головкой подосиновика, вот розовый померещится сыроежкой.
И вдруг кукушка!
– Сколько лет мне жить, ответь? Раз, два… семь…
Сердце упало в пустоту: как, всего семь???
Встретилась в жизни Катерины ещё одна кукушка, чьего кукования она так нетерпеливо ждала. Только та кукушка обитала в часах.
В семнадцать лет Катерина влюбилась. Всё как положено: и скамеечка в старом парке, и луна – то холодная и блестящая, то трогательный юный серпик. И звёзды! Они сыпались дождём на плечи, только успевай загадывать желания! Звёзды обещали, что всё исполнится. Но август закончился, и любимый уехал. Конечно, он обещал вернуться. Конечно, он обещал писать письма. Но шли дни и летели месяцы, а он не возвращался. Да и писем, после одного, написанного через два дня после отъезда, больше не приходило.
О, сколько раз потом в своей жизни Катерина ждала кого-то так же страстно, с годами научаясь терпеливости, смиряясь и даже находя в ожидании приятность.
Но Катерина юная, семнадцатилетняя, решила, что нет ничего хуже, чем неясность, и отправилась в путь по адресу отправителя на почтовом конверте. Неслась уверенная, что всё выяснится, всё разрешится благополучно, и они, слившись в поцелуе и взявшись за руки, уйдут в туман, как в индийских фильмах. А потом будут жить долго, счастливо и вместе.
Не сразу, но нашла деревянный старый дом с облупившейся голубой краской и когда-то белыми наличниками, а ныне серыми от дождей и снегов.
Их цвет придавал хмурости всему облику дома. Тёмные сени; наощупь найденная ручка в двери, обитой дерматином, с торчащей кое-где паклей; низкие потолки; древняя старуха за столом.
На все Катеринины вопросы отвечала неохотно, сурово выспрашивала: «А ты кто? Откуда? А зачем он тебе?»
И неизвестно, чем бы закончился этот разговор, если б любимый не возник на пороге.
– Ба, я на минутку. Поем и гулять, – и осёкся. А потом, как и его бабка минуту назад, воскликнул:
– Как? Откуда?
Они вышли в моросящий дождик. И он сказал без обиняков: «Больше не люблю, есть другая. Уезжай!»
Светили фонари, расплывались в глазах. Плотные тучи плакали и плакали мелким дождём, оседала на лице мокрая паутина. Жить больше было незачем.
Они долго молча бродили по пустеющим улицам. О чём он думал, кабы знать. А Катерина мечтала только об одном: сбежать! Сбежать, угнездиться в своей кроватке и рыдать, рыдать до тех пор, пока не умрёт от этих нескончаемых рыданий.
Но уехать в этот же вечер не удалось бы никак. Электрички в Москву ходят редко. Такси? На такси ездят только в книжках, да и то, какие-нибудь артисты или спекулянты.
Кто поймёт, если рассказать об этом сейчас?! Катерине самой не верится, что из-за расписания пригородных поездов пришлось забыть о гордости во второй раз. Первый – когда поехала, да ещё и тайком от мамы. Та, наверное, её б не поняла, точнее, поняла б по-своему: если поехала к возлюбленному, значит, беременна! Как иначе?!
Продрогшие вернулись в его дом, где все уже спали. Не зажигая света, он провёл Катерину в «залу», и она мышкой, прямо в мокрых чулках и платье, только скинув туфли, скользнула под пыльную накидку. И ещё не унялось беспокойное сердце, как раздался какой-то хрип, стук, скрежет и механическая кукушка прокуковав два раза, с грохотом захлопнула дверцы своего гнезда в часах.
Катерина всхлипнула и плотнее завернулась в диванное покрывало, жалея себя, страдая от сказанных им слов, бесприютности и стыда.
Конечно, она почти не спала в эту ночь, лишь задрёмывала иногда, пригревшись в ставшей влажной от её одежды накидке, всё с большим облегчением выслушивая ежечасные кукования.
«Три… четыре… пять…»
Катерина поднялась, пригладила волосы, на цыпочках вышла в сени – там стояла оставленная с вечера сумочка – и выскочила на крыльцо. Ей показалось, что кто-то прошептал: «Слава тебе, господи», – а, может, она сама выдохнула это.
Натирали непросохшие туфли, по-прежнему сеял мелкий дождь, когда Катерина летела к станции.
Ей предстояло ещё так много: объяснения с матерью, досада на себя, долго-долго умирающая любовь.
Ночь в негостеприимном доме почти забылась. Только весною, когда живая пёстрая птица в лесу начинает свою незатейливую песню, Катерина, теперь уже без сожаления, лишь с налётом светлой грусти вспоминает хрипящую металлическую кукушку в чужих часах. И ей всё равно, сколько раз та прокукует.
Дочкина мама
Вера рубит капусту на зиму. Рубит по старинке, сечкой в деревянном корыте. Звук вкусный, смачный: чок-чок-чок… И в бочонок – под гнёт. Бочонок старый, душистый, летом, когда капуста закончится, с пижмой пропаренный.
Сейчас, говорят, в интернете тыщи способов капусту квасить – в банках, в кастрюлях… Но Вере эти их способы с интернетом в придачу – ни к чему, она так солит, как мама научила: чок-чок сечкой.
Мама! Ух, как Вера её любила, и как боялась. Даже, когда мама не поднималась уже, Вера тру̀сила – а ну как брови нахмурит и прошипит отчётливо:
– Никуда не годится, Вера. Ничего не умеешь!
А Вера умела, много чего умела! Чтобы маму не огорчать, все десять классов – ни одной четвёрки!
По физкультуре только трояки бывали, физрук и их-то из жалости ставил. Но про физкультуру мама и не говорила ничего. А однажды зимою соревнования – на лыжах три километра. Номера̀ физрук на спине и груди мелом рисовал, а у Веры свитер белый, не видно номера. Вера коричневый подол форменного платья на руках растянула, словно по яблоки в сад собралась, физрук на нём номер вывел – 13. Вере наплевать – тринадцатый, так тринадцатый, она не суеверная, да и всё равно последней придёт.
Последняя-не последняя, а вдобавок ко всему нос отморозила. Вся школа сбежалась смотреть, как физрук Вере спиртом лицо оттирал. Нет, не такой славы Вере хотелось, чтоб малышня потом полгода до самых каникул пальцем в неё тыкала: «Отмороженная идёт, отмороженная!!!» Хорошо, мама не знала про этот Верин позор.
Зато на следующий год Вера звездой ходила. Зима выдалась снежная, а до школы три километра. И Вера решила на лыжах в школу ходить. Сначала только по вторникам и пятницам – когда физкультура. Потом понравилось – пусть на лыжах медленно, но всё лучше, чем по сугробам, лезть. И как-то неожиданно для всех и для самой Веры на такой же трёхкилометровой трассе, что и в прошлом году, она первой до финиша добежала. Что значит, ежедневная тренировка! Гордилась собою, а пуще того, что этим соплякам-пятиклашкам нос утёрла. Не в прямом смысле, конечно.
Вот ведь странность какая: на всех олимпиадах по физике и математике – первые места, всего Евгения Онегина – наизусть! Это никому не интересно, как кот начхал, а первое место по школе на лыжах – все в восхищении.