Агенты Берии в руководстве гестапо
- -
- 100%
- +
Так что стремление к войне в начале ХХ в. в Германии стало в полном смысле слова общенародным. И даже будущий великий гуманист Т. Манн в то время считал, что война должна быть «очищением, освобождением, великой надеждой. Победа Германии будет победой души. Германская душа противоположна пацифистскому идеалу цивилизации, поскольку не является ли мир элементом, разрушающим общество?» Вероятно, при другом раскладе сил в государственном руководстве подобные настроения не получили бы столь широкого развития и остались достоянием узкого круга прожектеров. Но во главе Германии стоял Вильгельм II со своей невыдержанностью и склонностью к аффектации. Юридически – будучи конституционным монархом, а фактически – неограниченным. И как раз такие теории соответствовали его личным взглядам. Но, с другой стороны – и сам он со всеми крайностями своей натуры попадал в струю «общественных чаяний», так что воинствующий пангерманизм и культ кайзера оказывались двумя сторонами одной медали.
Генерал Вальдерзее сравнивал Вильгельма с его отцом: «Я считал кайзера Фридриха крайне тщеславным государем – он любил драпироваться и позировать; но нынешний государь превзошел его во много раз. Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как «ура» ревущей толпы… так как он чрезвычайно высокого мнения о своих способностях». Да, о себе он был очень высокого мнения. Еще будучи ребенком, удивлял всех высказываниями, вроде: «Горе тем, кому я буду приказывать». А став императором, заявлял: «Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел». К министрам мог порой обратиться – «старые ослы», адмиралам сказать: «Вы все ни черта не знаете. Что-то знаю только я, и решаю здесь только я». В путешествиях на яхте заставлял «старых перечниц» генералов делать зарядку, подбадривая тумаками. Тем не менее перед ним пресмыкались и слушались его беспрекословно.
В парламенте «правые» и «левые» могли как угодно ругаться между собой, но стоило высказать мнение кайзеру, и вопрос решался почти единогласно. Культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Монарх красовался на портретах не только в общественных местах, но и в каждой «приличной» немецкой семье, изображался в статуях, аллегориях, о нем слагались стихи и песни. Художники, поэты, музыканты соревновались в самой низкопробной лести. Известный ученый Дейсен провозглашал, что «кайзер поведет нас от Гете к Гомеру и Софоклу, от Канта к Платону». Историк Лампрехт в одном из трактатов утверждал, что Вильгельм – это «глубокая и самобытная индивидуальность с могучей волей и решающим влиянием, перед которым… раскрывается все обилие ощущений и переживаний художника». А выдающийся физик Слаби выводил доказательства, что не было случая, когда бы кайзер ошибся. И о натуре Вильгельма можно судить хотя бы по тому, что с доводами Слаби он вполне согласился, заявив: «Да, это правда, моим подданным вообще следовало бы попросту делать то, что я им говорю; но они желают думать самостоятельно, и от этого происходят все затруднения». Перед войной вышла и книга «Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества», где в предисловии указывалось, что император – это «источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние».
А все это дополнялось культом военной силы. Еще в начале своего правления Вильгельм провозглашал: «Солдат и армия, а не парламентские большинства и их решения объединили империю. Я надеюсь на армию». Военные имели в империи высочайший статус. И школьники, и студенты оценивали сами себя главным образом с единственной точки зрения: насколько они способны стать военными. Сталелитейные магнаты, фирмы Тиссена, Круппа, Сименса вкладывали огромные средства в пропаганду армии и флота. В дела армии не позволялось вмешиваться никому, военнослужащие были неподсудны для гражданских властей. Все ключевые решения принимал сам Вильгельм, и начальник генштаба имел к нему прямой доступ в любой час дня и ночи.
Но и армию он воспитывал по-своему. Еще во Франкопрусской войне немцы отличились чрезмерной по тому времени жестокостью. Эти качества культивировались и позже. В 1891 г. в речи перед новобранцами кайзер поучал: «Может случиться так, что я отдам вам приказ стрелять в своих родственников, братьев, знакомых, и даже тогда вы должны выполнять мои приказы безропотно». Когда случилась забастовка трамвайщиков, он выразил пожелание частям, направленным подавлять беспорядки: «Я рассчитываю, что при вмешательстве войск будет убито не менее 500 человек». А в 1900 г., отправляя в Китай экспедиционный корпус, призвал солдат вести себя «как гунны»: «Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет к вам в руки, в вашей власти». И они приучались действовать именно так. В 1904–1907 гг. произошло восстание племен гереро в Юго-Западной Африке. Германские войска под командованием Лотера фон Тротта «подавили» их настолько круто, что из 200 тысяч человек, составлявших народ гереро, в живых осталось около 15 тысяч, да и тех загнали в малопригодные для обитания пустыни Намибии… Да, нацизма еще не было, а это уже было. Только протестов еще не вызывало, так как, по «цивилизованным» понятиям начала ХХ века, «дикари» за людей не считались.
Наложили ли отпечаток «военные барабаны» на душу Генриха Мюллера? Наверняка. Конечно, как все дети, он тоже играл в «войнушку» – тем более что в Германии в то время ни во что другое дети и не играли. И о военных подвигах все дети мечтали… Но Генриху, судя по всему, долго играть не пришлось. И его мечты, если и сохранялись, то в глубине сознания. Не до того было. Он и образование сумел получить только начальное. Семья была бедной, малоземельной. Правда, отцу повезло, он считался толковым, деловым и трезвым работником, и его взяли управляющим в чужое имение. Однако баварские поместья были не чета огромным восточнопрусским латифундиям, тут хозяева сами порой еле сводили концы с концами. Тем не менее оклад управляющего был большим подспорьем.
Но надо ведь было и свое хозяйство вести, собственный земельный участочек обрабатывать, за скотиной ходить. Да и отцу в делах управляющего помочь – не ровен час, что-то не доглядит. А дальнейшее образование – оно денег стоило. И, закончив обязательные в Германии классы начальной школы, мальчик Генрих оставил учебу. Включился в нелегкие крестьянские труды…
А кроме обычных юношеских чаяний героизма, в среде баварских бедняков обычно вынашивались другие мечты относительно детей. Более скромные, но основательные. Чтобы сын стал государственным чиновником. Чтобы со временем, под старость, выслужил твердую пенсию. Очень престижной, например, считалась должность учителя в государственной школе. Это – уже величина, «в люди» вышел! Но для достижения подобной вершины требовалось высшее образование. Куда уж тут с начальным? Иное дело – если устроиться мелким служащим куда-нибудь на таможню. Или в полицию… Полицейский в Германии тоже считался «величиной», его уважали, его замечания беспрекословно исполнялись.
Такие установки, конечно, внушались и Генриху. Имел ли он еще в детстве интерес к полицейской службе, мы не знаем. В этот период, кстати, как раз завоевали популярность детективы, выходили все новые книжки о похождениях Шерлока Холмса, Ната Пинкертона… Но неизвестно, читал ли их Мюллер. Правда, впоследствии он очень любил «полицейские» произведения Чапека. Но это было уже много лет спустя, когда стали другими и время, и социальное положение Мюллера, да и сам он в значительной мере изменился. А в детстве – кто знает, было ли у него время читать книги? И деньги на них?
Доброволец имперской авиации
Война могла вспыхнуть намного раньше, чем это случилось. Вильгельм II провоцировал ее, пойдя на сближение с Турцией и объявив себя покровителем мусульман всего мира. Провоцировал в 1905 г., потребовав своей доли при разделе Марокко. И в 1911 г., направив в Марокко канонерскую лодку «Пантера». Провоцировал и в 1912 г., чуть не вмешавшись в Балканские войны. Избежать столкновения не могли ни Франция, ни Россия. Решали не они, а Германия. А она давно нацелилась нанести удары по обеим «соседкам». Попытки Николая II создать механизм мирного урегулирования конфликтов через Гаагский конгресс поднимались кайзером на смех, а уступки на Балканах воспринимались лишь в качестве доказательства слабости России. И если бы царь даже совсем бросил на растерзание Сербию и отказался от союза с Францией, это привело бы только лишь к тому, что вариант «пакта Молотова – Риббентропа» реализовался бы на четверть века раньше. Разгромив западных союзников, немцы все равно напали бы на Россию, и ей пришлось бы вести борьбу даже не один на один, а против мощной коалиции из Германии, Австро-Венгрии и Турции, к коим при таком раскладе почти наверняка примкнули бы Румыния, Италия, с большой долей вероятности Швеция и Япония.
Останавливали Вильгельма не уступки, а программа строительства собственного большого флота. Он опасался, что если сокрушит Францию, ее колонии достанутся не немцам, а англичанам. Ну а наращивание флота, в свою очередь, неизбежно втягивало в грядущий конфликт Великобританию. 8 декабря 1912 г., в период Балканского кризиса, Вильгельм созвал совещание военного руководства. Тема совещания была сформулирована как «Наилучшее время и метод развертывания войны». По мнению кайзера, начинать надо было немедленно. Мольтке соглашался, что «большая война неизбежна, и чем раньше она начнется, тем лучше». Но указывал, что надо провести пропагандистскую подготовку: «Следует лучше обеспечить народный характер войны против России». И лишь гросс-адмирал Тирпиц возразил, что моряки еще не совсем готовы: «Военно-морской флот был бы заинтересован в том, чтобы передвинуть начало крупномасштабных военных действий на полтора года». С его мнением согласились. А через полтора года – получалось лето 1914-го.
Как раз перед этим, в 1911–1912 гг., были приняты законы о чрезвычайном военном налоге, увеличении армии и программа модернизации вооружений. Рассчитана она была на 5 лет, до 1916 г. Но после данного совещания решили, что программа должна быть выполнена раньше – к весне 1914 г. И добавили к пакету еще несколько законов – о повышении расходов на вооружения путем введения налога на доходы и об очередном увеличении набора в армию.
Соседи отреагировали адекватно. Франция приняла закон о трехлетней военной службе – и к 1916 г. ее армия должна была увеличиться в полтора раза. А в марте 1914 г. программу перевооружения приняла Россия. И Мольтке писал, что «после 1917 г. мощь России окажется неодолимой», она будет «доминирующей силой в Европе», а, следовательно, «всякое промедление ослабляет шансы на успех». Была еще одна важная причина поскорее начинать войну. Как подсчитал профессор Лондонского университета Джолл: «Стоимость вооружений и экономическое напряжение германского общества были так велики, что только война, при которой все правила ортодоксального финансирования останавливались, спасла германское государство от банкротства». И начаться война должна была именно на Балканах, чтобы союзная Австро-Венгрия не вильнула в сторону. Кайзер указывал канцлеру Бетман-Гольвегу, что для этого требуется «хорошая провокация», и «при нашей более или менее ловкой дипломатии и ловко направляемой прессе таковую можно сконструировать».
Но от «конструирования» провокации немцев избавили сербские заговорщики. Когда прозвучали выстрелы в Сараеве, Вильгельм находился в Киле на праздновании «Недели флота». И на полях доклада о теракте он обрадованно начертал: «Jetzt oder niemals» («Теперь или никогда»). А банкир Варбург, тоже приглашенный на праздник, был крайне удивлен, когда кайзер, узнав об убийстве сербами эрцгерцога Франца Фердинанда, заговорил вдруг о «предупредительной» войне… против Франции.
В германском обществе объявление войны вызвало единодушный восторженный порыв. Рейхстаг почти единогласно проголосовал за военные кредиты. По всей стране прокатились шовинистические манифестации и «факельцуги». Взахлеб повторялось выражение кронпринца Вильгельма «frischfrolich Krieg», что можно перевести, как «освежающая веселая война». Многие вступали в армию добровольцами. Одним из них, кстати, стал австриец Адольф Гитлер. От призыва в многонациональную австро-венгерскую армию он уклонился, поскольку сражаться за разношерстную империю Габсбургов, зараженную «славянством» и «еврейством», не желал. Но войну считал необходимой и писал, что «само существование германской нации было под вопросом». Перебравшись в Мюнхен, он 3 августа 1914 г. подал петицию с просьбой принять его волонтером на имя короля Баварии Людвига III (в Германии наряду с императором еще сохранялись престолы королей и герцогов отдельных земель, хотя власть их была уже чисто номинальной). Прошение уважили, и Гитлер был призван добровольцем в запасной полк, вскоре направленный в Бельгию.
Но первые жертвы и «пленные» появились не на фронте. Если Россия позволила свободно выехать всем подданным враждующих государств, очутившимся на ее территории к началу войны, а Франция и Англия интернировали их, то в Германии дело обстояло иначе. Было лето, многие россияне приехали сюда отдохнуть на немецких курортах, подлечиться в здешних клиниках, ехали поступать в германские университеты. В одном лишь Берлине оказалось свыше 50 тысяч русских. А в Восточную Пруссию прибыли десятки тысяч сезонников из Русской Польши, Литвы, Белоруссии. И в Германии началась дикая русофобская истерия.
Из клиник вышвыривали на улицы послеоперационных больных. Озверевшие толпы ловили и избивали «шпионов», некоторых до смерти. Очевидцы описывают факты, как одну женщину буквально растерзали, другую, студентку – не успели, с нее только сорвали всю одежду и в таком виде сдали подоспевшей полиции. Русских арестовывали всюду, полицейских участков не хватало, и людей свозили в казармы воинских частей. Мужчин призывного возраста объявляли даже не интернированными, а сразу военнопленными. Били, глумились. Свидетель пишет, что в казармах драгунского полка под Берлином офицеры «обыскивали только женщин, и притом наиболее молодых. Один из лейтенантов так увлекся обыском молодой барышни, что ее отец не вытерпел, подбежал к офицеру и дал ему пощечину. Несчастного отца командир полка приказал схватить, и тут же, на глазах русских пассажиров его расстреляли».
При посредничестве нейтральных государств женщинам, детям и старикам все же позволили выехать. Станиславский, очутившийся в Германии со своим театром, описывает, как массу людей, измученных и голодных, гоняли с поезда на поезд, высаживали на станциях. При этом лупили, подгоняли пинками, заставляли ходить строем. Конвоиры, сопровождающие их до границы Швейцарии, не уставали издеваться. Офицеры и тут периодически развлекались обысками женщин, требуя от них при этом раздеваться догола.
А солдаты с винтовками сопровождали дам в уборную, не разрешая закрывать за собой дверь. Жене Станиславского актрисе Лилиной, пытавшейся противиться, когда ей приказали обнажиться для «обыска», офицер разбил лицо рукояткой револьвера. А ехавшей с ними московской старушке-баронессе офицерам очень понравилось давать пощечины. И она кричала: «Что вы делаете? Я же приехала к вам лечиться, а вы меня избиваете…» С массами рабочих-сезонников обошлись еще проще, чем с «культурной публикой». Всех обобрали, мужчин объявили пленными, а женщин отправили на работы в те же прусские поместья, но уже на рабских условиях. Тех, кто пробовал протестовать и требовать отправки в Россию, расстреливали на месте…
Что ж, если кайзер уже во многом выглядел как бы «эскизом» фюрера, то и поведение германской армии и администрации в Первую мировую войну стало как бы «репетицией» того, что будет во Второй мировой. Масштабы пока были поменьше, еще отбрасывались не все «условности», но черты «белокурой бестии», которая зальет кровью Европу, уже просматривались. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне «теорию устрашения». Писал, что «нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия». Он доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны – тогда оно будет воздействовать на правительство, чтобы поскорее запросило мира. Шлиффен дополнил эти мысли «доктриной устрашения». И в 1902 г. германский генштаб издал «Kriegsbrauch im Andkriege» – официальный кодекс ведения войны. В нем разделялись принципы «Kriegsraison» – военной необходимости, и «Kriegsmanier» – законы и обычаи военных действий, причем подчеркивалось, что первые всегда должны стоять выше вторых.
По планам «блицкрига» оставлять крупные силы в тылу для поддержания порядка было нельзя. А значит, требовалось сразу же так запугать местное население, чтоб и пикнуть не смело. Никакого партизанского движения еще и в помине не существовало, но везде, куда вступали германские войска, на людей обрушивался «превентивный террор». Так было, например, в оставленном русскими частями Зависленском крае – Ченстохове, Калише и др. С городов взимали контрибуции, брали и расстреливали заложников, грабили. Взрослых мужчин объявляли военнопленными и угоняли в Германию. Мирный Калиш бомбардировали из орудий, перебив сотни жителей.
В Бельгии за «враждебные акции» или просто за «нелояльность» приказами ставки и командующих армиями Клюка, Бюлова и Хаузена прямо предписывались «жестокие и непреклонные меры», «расстрел отдельных лиц и сжигание домов». Во исполнение этих приказов шли казни заложников в Варсаже, Визе, Баттисе, Вавре. Сперва брали трех заложников с населенного пункта, потом стали брать по одному с улицы, потом по десять с улицы. В Аэршоте расстреляли 150 человек, в Анденне – 110, в Белгстуне – 211, в Сейле – 50, в Тилине – 384, в Динане – 612 от стариков и старух до трехнедельного младенца Феликса Феве. Город Лувэн сожгли полностью, перебив поголовно население вплоть до женщин и детей. Во Франции аналогичные расправы над мирными жителями шли в Бразейле, Санлисе, Монмеди, Этене, Конфлане, Реймсе, Номени.
Кстати, в подобных акциях получали свой первый «опыт» обращения с населением оккупированных территорий будущие нацистские военачальники. Например, ротмистр фон Клейст, который, по свидетельству его подчиненного Блома, приказывал брать в каждом населенном пункте «от каждого двора… по мужчине, а если мужчин не было – то женщин». Если чудились какие-то враждебные акции, «заложников казнили». Отметился и будущий фельдмаршал Манштейн (Левински) – он служил адъютантом в гвардейском резервном полку, устроившем бойню в Намюре, где расстреляли по 10 человек с каждой улицы. Поучаствовал в терроре и командир роты полка кронпринца Вильгельма лейтенант Геринг… «Культурная» нация в 1914 г. вытворяла и другие неприглядные вещи. Так, в Лотарингии (в немецкой ее части, на своей территории) разрыли могилы предков французского президента Пуанкаре, и офицеры (да, офицеры!) испражнялись на их останки. В отместку за поражение на Марне по приказу фон Бюлова подвергли жестокой артиллерийской бомбардировке г. Реймс (находившийся в германском тылу и оккупированный), разрушили знаменитый Реймский собор, место коронации королей Франции.
Еще в те годы, задолго до нацизма, вырабатывался и опыт «особого» обращения с русскими пленными. Содержание их было жутким. На день полагалось 100 г. эрзац-хлеба с массой примесей и жиденькая баланда из картофельной шелухи и кормовой брюквы, изредка давали тухлые селедочные головы. Бараки не отапливали, людей размещали вповалку на голой земле, выдавая один трухлявый соломенный матрац на троих. Санитарного и медицинского обслуживания не было, и первые умершие пленные зафиксированы в сентябре 14-го в Виттенбергском лагере (50 км от Берлина). За побег переводили в штрафные лагеря, за неподчинение приказам лагерного начальства расстреливали. А вдобавок направляли на тяжелые работы, в том числе и запрещенные международным правом – на военные заводы, строительство укреплений. Причем таким было обращение только с русскими. Англичане и французы жили в куда более человеческих условиях, работ для них не предусматривалось, они могли получать письма и продовольственные посылки через Красный Крест. Русским посылки тоже отправлялись, но не доходили никогда. Их употребляли сами немцы, а пленным внушали, будто родина от них отказалась, и при возвращении домой их ждет только Сибирь.
Вот только германские планы войны с самого начала пошли насмарку. События Первой мировой в истории получили очень искаженное и одностороннее освещение. Все западные авторы писали свои труды о русском фронте сугубо на основании немецких данных, а они зачастую были лишь пропагандой военного времени – столь же далекой от истины, как и любая другая пропаганда. Советская литература по понятным причинам тоже поддерживала легенду об «отсталости царизма» и неудачах русской армии. Да и эмигрантам-либералам требовалось оправдаться, зачем же они все-таки свергали Николая II. Вот и создалась иллюзия «объективности». И получается, что читателю хорошо известно лишь о русских поражениях, хотя побед было гораздо больше.
Допустим, каждый знает о разгроме двух корпусов Самсонова в Восточной Пруссии. Но замалчивается, что предшествовала этому блестящая победа Ренненкампфа под Гумбинненом, в результате которой германскому командованию пришлось снимать из Франции 2,5 корпуса и задержать отправку туда резервов. А в итоге немцев попятили на Марне, и рухнул весь план Шлиффена. Замалчивается, что в том же 1914 г. русские войска в пух и прах разбили несколько австро-венгерских и турецких армий, да и Гинденбурга основательно потрепали на Висле и под Лодзью… В 1915 г. германское руководство решило перенести главный удар на Россию, перебросив на восток львиную долю своих сил. В условиях катастрофического дефицита боеприпасов и отсутствия помощи союзников наши войска понесли очень большие потери, им пришлось оставить значительную территорию – Польшу, Литву, Галицию, часть Латвии и Белоруссии. Но план окружить и уничтожить царские армии и вывести Россию из войны все же сорвался. Отход был осуществлен в относительном порядке, была сохранена целостность фронта и боеспособность, и враг выдохся, получая отпор на новых рубежах.
И на Западном, и на Восточном фронтах установилась позиционная война. Война на истощение, по сути, гибельная для блока Центральных держав, поскольку людские и материальные ресурсы Антанты значительно превосходили их. И как раз тогда германское командование и правительство сделали ставку на внутреннее разрушение противоборствующих государств. Оказывали поддержку ирландским сепаратистам, инициируя их восстание против англичан. Подкармливали французских оппозиционеров и пацифистов. Но главные усилия были направлены на расшатывание России. Возглавил эту деятельность Израиль Лазаревич Парвус (Гельфанд), бывший российский революционер, служивший финансовым экспертом турецкого правительства.
Он составил для германских высших кругов меморандум, где указывалось: «Русская демократия может реализовать свои цели только посредством полного сокрушения царизма и расчленения России на малые государства. Германия, со своей стороны, не добьется успеха, если не сумеет возбудить крупномасштабную революцию в России. Русская опасность будет, однако, существовать даже после войны, до тех пор, пока русская империя не будет расколота на свои компоненты. Интересы германского правительства совпадают с интересами русских революционеров». Его идеи понравились в Берлине, их поддержали канцлер Бетман-Гольвег, министр иностранных дел Ягов, генералы Фалькенгайн, Гинденбург, Людендорф, одобрил и сам кайзер. Парвусу сразу же было выделено 2 млн. марок на работу по разрушению России, потом еще 20 млн., а осенью 1915 г. еще 40 млн.
Парвус централизовал деятельность всех антироссийских сил: большевиков, части меньшевиков, националистов, сепаратистов. Для координации их акций возник штаб в Копенгагене, налаживались каналы финансирования. Однако и эти меры поначалу приносили скромные результаты. Потому что подавляющее большинство населения России было настроено патриотически. Антивоенная пропаганда успеха не имела, и тем же большевикам если и удавалось возбуждать массы, то только под патриотическими лозунгами – мол, царь и правительство «продались немцам».
Впрочем, и методы, которые использовались в войне Центральными державами, пропаганде интернационализма никак не способствовали. Османская империя учинила чудовищный геноцид христиан, вырезав 2 миллиона армян, айсоров, сирийцев. Австрийцы, вернувшие Галицию после отступления царской армии, зверствовали над местными жителями, хорошо встретившими русских. Для расстрела и виселицы было достаточно одного доноса. Истреблялось православное духовенство. А всю галицийскую интеллигенцию за исключением националистов-«мазепинцев» объявили «русофильской» и ссылали в страшный концлагерь Телергоф. Газовых камер там еще не было, но были голод, побои, болезни, изнурительный труд. Были поверки с многочасовым стоянием на «аппельплаце» под зноем, дождем, на холоде. Был быстрый суд, выносивший смертные приговоры за любую мелочь. Были карцеры с кандалами, порками, подвешиванием за руки и ноги в горизонтальном положении, бастонадой по пяткам. Были садисты-надзиратели, забивавшие людей насмерть. Словом, только техника пока «отставала», но из Телергофа мало кто возвращался.