КОРОЛЕВА НОВОГО ВЕКА

Глава 1 Т.О.

Дождь лил семнадцать дней. Аника считала — ей больше нечем было заполнять утро, кроме как таращиться в окно и убеждаться, что мир окончательно превратился в душевую кабину. Начало июля, чёрт возьми, а на градуснике плюс двенадцать. Синоптики на телевизоре разводили руками и бормотали про аномалию, будто оправдывались за то, что сами устроили этот потоп. Аника выключала звук. Интуиция ей говорила: дождь не кончится. Дождь вообще не собирался кончаться. Дождь, похоже, решил задержаться насовсем.

Она сидела на жёстком пластиковом стуле у койки матери и держала её за руку. Ладонь матери была тёплой — странное, неестественное тепло, не имеющее ничего общего с живым человеческим теплом. Оно шло от аппаратов, от трубок, от капельниц, от того равномерного гула, который заполнял палату. Монитор у изголовья отбивал ритм: ровные зелёные пики, один за другим, без остановки, без сбоя. Уже два года. Всё, что она оставила, — недописанное сообщение в мессенджере Анике:

«Ты всё знаешь. Будь осторожна…»

— ...и вот, представляешь, этот парень — ну, который пришёл с переломом голеностопа — он попросил меня дать ему свой номер. Представляешь?! У него перелом, его грузят в скорую, а он хочет мой номер. И это в колледже. Куратор в шоке. Собрание так и не состоялось.

Аника улыбнулась уголками губ. Она всегда так делала, когда рассказывала матери что-то смешное или нелепое. Будто мать могла её услышать, улыбнуться в ответ. Но лицо матери оставалось неподвижным — бледное, с синеватым отливом под скулами, с веками, закрытыми так плотно, будто они были склеены. Чёрные волосы, когда-то такие же, как у Аники, теперь были тонкими и тусклыми, разложены по подушке неровными прядями. Мать похудела. Но Аника не разрешала себе думать об этом.

— Стажировка в суде — это не очень весело. Чтобы пропустить её, я согласилась стать донором. Студенты медицинского факультета занимались сбором крови. Правда, друзей я себе так и не нашла.

Она говорила и смотрела на зелёную кривую. Говорить было легко, потому что можно было не думать о том, что мать не ответит. Говорить было трудно, потому что надо было делать вид, что это нормально — сидеть и разговаривать с человеком, который спит непробудным сном.

За окном хлестнул ветер, и стёкла задрожали. Дождь усилился. Лампочки замигали. Аника вздрогнула, но руку не отпустила. Она сжала пальцы матери чуть крепче и почувствовала, как под кожей перекатывается тонкая косточка. Мать всегда была хрупкой, но теперь она казалась почти прозрачной.

— Середина лета, — сказала Аника, глядя на дождь. — А солнце мы так и не увидели. Ты бы сказала, что это странно. А потом в очередной раз заставила бы меня читать какую-нибудь книгу про стратегии и тактику. «Искусство войны» я уже зачитала до дыр. Или я снова проиграла бы тебе в шахматы. Тебя невозможно выиграть.

Она замолчала. Тишина в палате была плотной, давила на уши, и только гул аппаратов разрывал её на куски. Аника отпустила руку матери и выпрямилась. Шея затекла — она просидела так почти два часа. Пора было идти домой. Завтра снова практика, снова палаты, снова анализы и уколы. Она встала, поправила край одеяла, коснулась лба матери кончиками пальцев — сухая, тёплая кожа.

— Я не смогу стать той, кем ты хочешь меня видеть, мам. Я вообще не справлюсь. — Аника поцеловала руку матери. — Я завтра приду. Хорошо? Спи.

Она вышла из палаты, прикрыла дверь и на мгновение задержалась в коридоре. Больница дышала кислым запахом антисептика, хлорки и чего-то сладковатого — дешёвого освежителя воздуха, которым пытались перебить больничную вонь. Под ногами шаркали дежурные сёстры, где-то катили каталку. Аника накинула плащ — длинный, чёрный, с широким капюшоном, который она носила уже третий год. Плащ был единственной вещью, которая защищала её от бесконечного дождя.

Она вышла на улицу, и дождь тут же обрушился на неё, как живой. Аника успела распахнуть зонт.

Дом находился в пятнадцати минутах ходьбы. Район был старым, с узкими улочками, застроенными двухэтажными зданиями с облупившимися фасадами. Здесь не было кафе, не было магазинов — только жилые дома и заброшенный парк на окраине. Аника не любила этот район. Слишком тихо, слишком нагнетает.

Она поднялась на крыльцо, вытащила из кармана плаща ключи и открыла дверь. Внутри пахло сыростью и старым деревом. Дом был маленьким — кухня, гостиная, спальня на втором этаже. Мебель осталась от матери: потемневший гарнитур, вышитые салфетки на комоде, ковёр с длинным ворсом, который уже вытерся до дыр. Аника сняла плащ, повесила его на крючок, стряхнула капли с волос. Они упали на пол, и тёмные пятна расплылись по паркету. Зонт она бросила на порог.

Она прошла в гостиную, села на диван и достала телефон. Экран загорелся, и она машинально открыла уведомления. Банковское приложение. Входящий перевод — сумма, которая покрывала и счёт за больницу, и коммунальные платежи, и даже оставляла на еду. Отправитель неизвестен, и каждый раз переводы с разных источников. Одно и то же сообщение: «Трать разумно. Т. О.».

Аника уставилась на цифры. Это уже длилось два года. Ровно с того дня, как мать впала в кому, на её счёт начали приходить деньги. Она не пыталась выяснить, кто их отправляет. Она не обращалась в полицию — мать строго запрещала ей коммуницировать с полицией и вообще с любыми другими органами. Даже когда поступала на юридический, мать устроила её под другим именем. Здесь её звали не Аника Грейшторм, а Аннет Эшен.

Каждое утро она просыпалась, садилась в автобус, закупалась продуктами в центре города, возвращалась обратно. Шла по дороге — и ей мерещилось, что кто-то за ней наблюдает.

Она подняла голову и посмотрела в окно. За стеклом струилась вода, размывая очертания уличных фонарей. Тени скользили по мокрому асфальту, но никого не было. Аника встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала это — упрямое, настойчивое ощущение, что за ней следят. Что кто-то стоит за углом, за деревом, за той старой беседкой в парке. Что он всегда рядом. Что он видит её. Она не боялась. Смотрела на своё кольцо с фамильным гербом. На сейф. Открывала его иногда. Перечитывала позолоченный документ, где были подпись матери, печать и отпечаток. Этот документ так и не доставлен в нужное место. Вчера она взяла его и положила в рюкзак, который стоял в углу для экстренных ситуаций. Также среди документов был номер доверенного лица матери — Амадеус Фольфрам. Когда мать впала в кому, Аника должна была позвонить ему, но она струсила, испугалась, а ещё ей не хотелось оставлять мать здесь одну.

— Паранойя, — прошептала она себе под нос. — Просто паранойя. Ты слишком много читаешь новостей. Ты слишком много сидишь одна.

Она отошла от окна и села обратно на диван. Телефон снова пискнул. Аника взглянула на экран и замерла.

Уведомление из больницы. Не отчёт, не напоминание, а системное оповещение — красная строка с восклицательным знаком.

«Внимание! У пациентки ( 734-К) зафиксирована кратковременная остановка сердечной деятельности. Продолжительность — 3 секунды. В настоящее время ритм восстановлен. Состояние стабильно. Требуется дополнительное наблюдение».

Она не прочитала это. Она впитала текст целиком, как губка впитывает воду. Остановка сердца. Три секунды. У матери. У её матери, которая лежит в коме, у которой нет шансов, у которой — Аника сжала телефон так сильно, что костяшки побелели. Три секунды без жизни. Три секунды — и она ничего не знала, не чувствовала, она сидела здесь, в этой маленькой гостиной, и думала о глупостях, а сердце матери перестало биться.

Что, если однажды её и вовсе не станет?

— Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет.

Слова вырывались из неё с каждым выдохом, и она не понимала, плачет она или кричит. В ушах зашумело, комната поплыла. Она вскочила с дивана, ударилась коленом о журнальный столик, но боли не почувствовала. В голове билась только одна мысль: надо бежать к ней.

И тогда это случилось.

Первая вспышка. Не световая — нет, это было внутри, в груди, в солнечном сплетении, в основании черепа. Что-то рвалось наружу, горячее, болезненное, неудержимое. Аника зажмурилась, зажала уши руками и почувствовала, как воздух вокруг неё уплотняется. Как предметы в комнате начинают дрожать. Как диван отрывается от пола на пару сантиметров и зависает в воздухе. Книги вылетают из шкафа и кружатся в пространстве, как огромные мотыльки. Цветочный горшок разбивается о стену — осколки застывают в миллиметре от обоев. Всё это длилось не больше трёх секунд.

Ровно три секунды — как остановка сердца у матери.

Аника открыла глаза. Диван с грохотом упал на пол. Книги посыпались вниз, раскрывая страницы на полу. Осколки звякнули, разлетаясь по паркету. В комнате стало тихо — неестественно, оглушительно тихо. Только стук её сердца гремел в ушах, как набат.

Она стояла, тяжело дыша, и не могла пошевелиться. Неужели это случилось? Или у неё начались галлюцинации? Она тряслась всем телом, смотрела на свои руки, на свои пальцы — они дрожали, но были совершенно обычными. Никакого света, никакой магии. Просто руки.

Но диван лежал не на месте. Книги валялись по всей комнате. Горшок разбит.

— Нет, — прошептала она. — Только не сейчас.

Она подошла к дивану, потрогала его рукой. Дерево было тёплым. Дерево не может быть тёплым от того, что оно летало по воздуху. Но оно было тёплым.

Аника отошла к стене, прижалась к ней спиной. Мама говорила ей, что если подобное случится, нужно дышать. Делать глубокие вдохи и выдохи. Аника дышала, успокаивалась — она была к этому готова. После она поспешила в больницу, решив, что переночует там.

В больнице всё было как обычно. Коридоры гудели, пахло лекарствами, санитарки катили тележки. Аника зашла в палату матери. Та лежала неподвижно, монитор показывал ровные пики. Дышит. Сердце бьётся. Аника выдохнула, подошла, поцеловала мать в лоб. Кожа была всё такой же тёплой.

— Я здесь, — сказала она. — Я рядом.

Она вышла в коридор и столкнулась с незнакомцем. Он стоял у двери, опершись плечом о косяк, и читал что-то в планшете. Белый халат, аккуратно завязанный, нагрудный карман со стетоскопом. Светлые волосы, чуть влажные от дождя, падали на лоб. Голубые глаза поднялись на неё, и он улыбнулся — открыто, тепло, по-дружески.

— Аника? — спросил он, и голос был низким, мягким. — Аника Грейшторм?

Аника насторожилась: этот человек знал её настоящее имя.

— Да, — ответила она осторожно. — А вы?

— Доктор Девид Сейд, — он протянул ей руку, и она машинально пожала её. Ладонь была сухой и прохладной. — Я новый врач в этом отделении. Наслышан о вас от медсестёр. Вы ведь дочь пациентки 734-К, верно?

Аника кивнула.

— Ладно, я на самом деле вру, — он подмигнул и говорил шёпотом. — Не стоит раскрывать мою личность. У вашей матери должен был быть доверенный человек…

— Вы Амадеус?

Он на секунду задумался, а после с широкой улыбкой произнёс:

— Вы меня раскусили.

Аника успокоилась. Именно ему она должна была позвонить в критической ситуации, но он пришёл сам.

— Не волнуйтесь, — сказал он, положив руку ей на плечо. — Я лично прослежу за её состоянием. Всё будет хорошо.

Она слабо улыбнулась в ответ.

— Спасибо, доктор Сейд.

— Зовите меня здесь просто Девид, — он подмигнул и убрал руку. — Я здесь, чтобы помогать. Вы всегда можете ко мне обратиться.

Он развернулся и пошёл по коридору, и Аника проводила его взглядом. Белый халат, светлые волосы, лёгкая походка — он выглядел как ангел-хранитель.

Она пошла в ординаторскую, села за стол и долго смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Но вчерашний страх ещё не отпустил. Она знала: что-то в её жизни изменилось. Что-то сломалось. И этот новый доктор с голубыми глазами был частью этого изменения. Она не знала, какой, но чувствовала всем телом — всё только начинается.

За окном хлынул ливень, и небо потемнело до черноты.

***

Дождь за окном ординаторской словно ждал, когда она останется одна, чтобы с новой силой обрушиться на город. Аника сидела за столом, сжимая в ладонях чашку с остывшим чаем, и смотрела на капли, бегущие по стеклу. Чёрный плащ висел на крючке у двери, с него всё ещё капало — маленькие лужицы расползались по кафельному полу, как тёмные пятна на рентгеновском снимке.

Где-то в глубине коридора зазвонил телефон, кто-то засмеялся — резко, неестественно громко для больничной тишины. Аника вздрогнула, пролила чай на стол и чертыхнулась сквозь зубы. Она не заметила, как он подошёл. Не услышала шагов, не почувствовала сквозняка — просто подняла голову и увидела Девида в дверном проёме. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и в руках держал небольшую шоколадку в золотистой обёртке.

— Вы выглядите так, будто вчера не спали, — сказал он, чуть наклонив голову. Голубые глаза блестели в холодном свете ламп. — Держите. Это помогает, когда внутри всё переворачивается. Да и сахар в крови поднимется. Если что, я украл его у главного врача.

Он положил шоколадку на стол рядом с её рукой и не убрал пальцы — они задержались на обёртке, будто он ждал, что она возьмёт её немедленно. Аника посмотрела на шоколадку, потом на него. Ей хотелось сказать, что она не любит сладкое, что у неё нет аппетита, что она не привыкла принимать подарки от незнакомцев. Но сладкое она любила. Во рту пересохло, а внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тёплое. Она взяла шоколадку.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Вы очень добры.

Девид пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся, и присел на край стула напротив. Он был немного выше её ростом — для мужчины, возможно, он считался низкорослым, и это бросалось в глаза, когда он сидел, но в его плечах, в ширине груди чувствовалась такая мощь, что рост казался просто оптической иллюзией. Белый халат сидел на нём безупречно, но под расстёгнутым воротом виднелась тонкая золотая цепочка с маленьким кулоном — какой-то символ змеи, который Аника не успела разглядеть.

— Я понимаю, — сказал он, глядя ей в глаза. — Когда человек заботится о больном родственнике годами, он перестаёт заботиться о себе. Рядом с больным живые умирают.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Он был прав — идеально, безжалостно прав. И это пугало больше, чем если бы он сказал что-то неправильное.

— Я просто… — начала она, но он перебил её мягким жестом.

— Не надо оправданий. Я здесь, чтобы помогать. И не только вашей матери. Если вам нужно выговориться, я хороший слушатель. Обещаю, я не буду вас жалеть. Только слушать.

Он улыбнулся, и в уголках его губ появились ямочки. Аника почувствовала, как напряжение чуть ослабло — будто кто-то ослабил тугой узел у неё в груди. Она развернула шоколадку, отломила кусочек и положила в рот. Горький терпкий вкус растаял на языке, и на мгновение ей стало легче.

— Вчера у мамы была остановка, — сказала она, не глядя на него. — Всего три секунды. Но я… я испугалась. Так, как не пугалась уже давно.

— Естественно, — кивнул Девид. — Это ваша мать. Вы имеете право бояться. Но аппараты хорошие, я проверил. Сбоев не было. Если бы сердце действительно остановилось на три секунды, монитор зафиксировал бы это с погрешностью меньше миллисекунды. Это был сбой в системе, не более.

Аника подняла на него глаза. Он говорил так уверенно, с такой спокойной убеждённостью, что ей захотелось верить. И она верила, потому что у неё не было другого выбора.

— Спасибо, — повторила она, и в этот раз в голосе было больше тепла.

Девид коснулся её руки — легко, почти невесомо, всего на секунду. Но этого прикосновения хватило, чтобы по коже пробежали мурашки. Он встал, поправил халат и направился к выходу, бросив через плечо:

— Я зайду к вам позже. Нам надо будет поговорить.

Он исчез за дверью, и Аника осталась одна. Она смотрела на обёртку, на оставшийся кусочек шоколада и чувствовала, как где-то глубоко внутри зарождается что-то странное — надежда, смешанная с тревогой. Она не знала, можно ли доверять этому человеку, но он был единственным, кто протянул ей руку за последние годы.

***

К вечеру дождь не стих, но ослабел — теперь это была тонкая водяная пыль, которая не стучала по крышам, а оседала на волосах влажным холодом. Аника снова сидела у койки матери и рассказывала о своём дне. Пальцы матери были прохладными — впервые за долгое время. Это заметил и монитор, и медсестра, которая заходила проверить показатели. Но Аника не придала значения.

Она сжала руку матери и положила её себе на щёку. Тёплая кожа, сухая, безжизненная — но родная. Аника закрыла глаза и прошептала:

— Я хочу, чтобы ты очнулась. Так сильно, что это жжёт внутри. Я готова отдать всё, что угодно, лишь бы ты открыла глаза.

Она не заметила, как в коридоре скрипнул пол. Но когда она обернулась, в приоткрытую дверь было видно лишь пустоту. Или ей только показалось? Она встала, подошла к двери, заглянула в длинный полумрак коридора. Никого. Только дежурная лампа тускло освещает линолеум. Но сомнение уже закралось в душу.

Она вернулась к матери и села, но говорить больше не хотелось. Она молчала, глядя на зелёную кривую, пока за дверью снова не послышались шаги. На этот раз они были громче. Дверь открылась, и на пороге стоял Девид, держа в руках бумажный пакет.

— Аника, так продолжаться не может. Ты, возможно, знаешь правду. Оставлять её здесь небезопасно. Оставаться тебе одной — тоже небезопасно. Люди Союза могут найти тебя в любую секунду.

Аника почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Я понимаю, — сказала она тихо.

— У меня есть люди. Мы сможем перевести вас в штаб. Там с вами ничего не случится.

— Нет, — возразила Аника. — Мы никуда не уйдём. Мама сама решила, что это место уже самое безопасное на земле.

— Ваша мать в коме, — напомнил он. — Вы ведь знаете, что вы необычный человек и семья у вас необычная.

В его голосе не было фальши. Аника подняла на него красные глаза и увидела в его взгляде что-то похожее на понимание.

— Я не могу.

— Вы можете. Вы должны. Это ваш долг.

Он был прав. В груди нарастало раздражение, но так продолжаться не могло. Ей нужно было встретиться со своей судьбой лицом к лицу.

— Только без фокусов.

Он мягко улыбнулся и встал.

— Завтра я подготовлю документы. Всё сделаем так, что ваша мать поедет по особой программе.

Аника нахмурилась:

— Я соберу вещи.

Он выложил на тумбочку пакет с фруктами.

Девид подошёл к ней, взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза. Его голубые зрачки, казалось, впитывали весь свет.

— Вы не пожалеете, Аника. Я обещаю.

Его голос звучал так, словно они были давними друзьями.

***

Через день, ранним утром, когда город ещё спал под тяжёлым от влаги небом, к больнице подъехала машина скорой помощи — белая, с мигалками, но без сирен. Аника стояла у входа, прижимая к груди небольшую сумку с вещами и тот самый рюкзак. Рядом с ней стоял Девид, одетый не в белый халат, а в тёмно-серый костюм, который делал его похожим на кого-то более серьёзного, более опасного.

— Поехали, — сказал он, открывая перед ней дверцу машины. — Всё будет хорошо.

Внутри уже сидели две медсестры — обе в униформе, с профессиональными лицами, и водитель — пожилой мужчина с седыми висками и мрачным взглядом. Они кивнули ей, но не поздоровались. Аника села на жёсткое сиденье, Девид устроился напротив. Машина тронулась, и за окном поплыли мокрые улицы, серые дома, редкие прохожие, кутающиеся в плащи.

Она смотрела в окно и не чувствовала тревоги. Только тихую, спокойную надежду — как луч солнца, пробившийся сквозь тучи.

Но телефон в кармане плаща вдруг пискнул. Она достала его, глянула на экран. Пришло сообщение с неизвестного номера, без имени, без подписи. Всего одна строка:

«Когда заключаешь сделку с дьяволом, он всегда просит расплатиться душой. Ты готова?»

Сердце пропустило удар. Аника подняла глаза на Девида. Он смотрел на неё с той же доброй улыбкой, но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то тёмное, холодное, бездонное.

— Что-то случилось? — спросил он мягко.

Она покачала головой, спрятала телефон обратно и улыбнулась в ответ:

— Нет. Всё хорошо.

Машина свернула на трассу, ведущую в столицу.

Нет, не всё хорошо. Этот человек не тот, за кого себя выдаёт. Но она уже села в машину, а значит, надо держать лицо и не подавать вида.

Аника сидела на жёстком сиденье, пристёгнутая ремнём безопасности, и смотрела, как за окном сменяют друг друга мокрые деревья, столбы электропередач и редкие указатели. Дождь лил как из ведра — крупные капли с силой били в стекло, разбиваясь на тысячи осколков, которые тут же смывались дворниками. Машина скорой помощи мерно гудела мотором, и этот звук, низкий и вибрирующий, отдавался в груди Аники ровным гулом. В ушах звенело.

Она всё ещё сжимала телефон в кармане. Сообщение, которое пришло, не выходило из головы. Она перечитала его раз пять, но так и не решилась ни ответить, ни удалить. Оно висело в памяти уведомлений, как заноза, как немой укор.

Кому она вообще может доверять?

На экране загорелся новый значок. Ещё одно сообщение с неизвестного номера. Сердце пропустило удар. Она открыла его, стараясь, чтобы Девид не заметил.

«Я вытащу тебя. Т. О.»

Пальцы задрожали. Она стиснула телефон в кулаке и убрала обратно в карман. В груди разрастался холод — липкий, тягучий, как тот самый дождь за окном. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Девидом. Он сидел напротив, развалившись на сиденье, и смотрел на неё с лёгкой полуулыбкой. Белая рубашка, расстёгнутый ворот, тёмно-серый пиджак — он выглядел как бизнесмен, а не как врач. Но Аника приказала себе успокоиться.

Руки всё равно тряслись.

Она сложила их на коленях, сцепила пальцы в замок, стараясь скрыть дрожь. Но пальцы не слушались. Девид наклонился вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то — она не могла разобрать, что именно. Но он тут же улыбнулся, мягко, ободряюще.

— Волнуетесь? — спросил он. Голос был тёплым, бархатистым. — Это нормально. Любой бы волновался на вашем месте. Но всё будет хорошо, я обещаю. Через три часа мы будем в штабе. У нас есть своя клиника. Вашу маму поместят в отделение интенсивной терапии.

Аника кивнула, пытаясь улыбнуться в ответ. Но улыбка вышла кривой, натянутой. Она снова опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали — мелкая нервная дрожь пробегала по костяшкам, и она не могла её остановить. Она зажала руки между коленями, прикусила губу.

Девид отвернулся к окну. В отражении стекла Аника не могла видеть его лица, но если бы её взгляд не был затуманен страхом, она бы заметила, как уголки его губ медленно приподнимаются — не в доброй улыбке, а в хищной, самодовольной усмешке. Но она смотрела в пол, на свои дрожащие пальцы, и ничего не видела.

В машине было тихо. Водитель молчал, медсёстры переглядывались, но не произносили ни слова. Только шум дождя и гул мотора заполняли пространство. Аника смотрела на носилки в центре салона, где лежала её мать — укрытая одеялом, с капельницей, с монитором, который показывал ровные зелёные пики. Мать была спокойна. Мать не знала, что её везут в неизвестность. И эта мысль почему-то была самой страшной.

Какая же она глупая. Как она могла довериться первому, кто протянул руку?

Прошло около получаса. Дорога стала пустынной — машины исчезли, только серый асфальт, мокрый и блестящий, уходил вдаль. С обеих сторон тянулись поля, поросшие сорняками, и редкие перелески. Город остался далеко позади. Аника почувствовала, как внутри закипает тревога, хотя внешне старалась держаться. Она повернулась к окну, чтобы не видеть Девида, и вдруг в зеркале заднего вида заметила что-то странное.

Сначала ей показалось, что это просто тень от облака. Но облака были низкими, серыми, а та тень двигалась слишком быстро. И она была чёрной. И она приближалась.