Красный галстук, черный лес

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Трое пропавших

Поезд Москва – Львов прибыл ровно в восемь утра. Туманский вышел на перрон и замер. Жара ударила сразу, плотная, липкая, пахнущая рельсами и чем-то сладким. Может, липа. Может, просто западное лето, которое здесь начиналось раньше и горело ярче.

Илья Воронов сошел следом, чемодан в одной руке, папка в другой. Валя Грайва вышла из вагона последней. Туманский заметил, как она поправила волосы на затылке и как Воронов обернулся – быстро, проверяя.

На платформе их встречал человек лет сорока пяти, в летнем костюме цвета песка. Лицо усталое, глаза внимательные.

– Якименко. Следователь местной прокуратуры.

Пожали руки. Якименко говорил негромко и немногословно. Туманский сразу понял: дело для него – головная боль. Москва не нужна, но отказаться нельзя.

– Машина ждет.

«Волга» стояла на кругу у фонтана, черная, начищенная. За рулем сидел молодой парень в форме милиции, шея крепкая, волосы коротко стрижены. Якименко сел вперед и махнул рукой:

– Поехали.

Машина тронулась, город поплыл за окнами: облупленная штукатура, вывески на украинском, редкие прохожие в летних платьях и рубашках с короткими рукавами.

Якименко смотрел в окно.

– Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей.

Помолчал. Будто взвешивал слова.

– Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Туманский смотрел на дорогу.

– Понял. Значит, если в нашем деле появится труп, хоронить будем тихо. Без оркестра.

Водитель, не отрываясь от руля, бросил через плечо:

– Там у них один вожатый… Джон. Он лагерь держит, как в кулаке. Вы первым делом его допросите.

Якименко поморщился. Фраза была лишней, но он промолчал.

Туманский же заострил на этом внимание. «Джон» – прозвище, не имя. Кто-то выделяется. Авторитет? Может, слишком большой, раз водитель счел нужным упомянуть.

– Это кто?

Якименко вздохнул:

– Вожатый старшего отряда. Никифор Степанович Гузь. Работает в лагере уже четвертый год. Дети его слушаются, родители довольны. Директор на него молится.

– Почему Джон?

Водитель усмехнулся:

– Говорят, похож на Джона Леннона. Ну и манеры такие… западные.

Туманский промолчал. В голове уже крутилось: почему местные просят «без шума»? И что за человек этот Никифор, если его имя всплывает первым?

– Трое пропавших – из его отряда?

– Двое из его, из «Чижей», один из параллельного, из «Соколов». Но все трое дружили, – Якименко повернулся к Туманскому. – Пропали позавчера вечером. После отбоя их недосчитались. Обыскали весь лагерь, всю округу. Ничего.

– Родители в курсе?

– Пока нет. Директор сказал, что сообщит, когда будет хоть что-то определенное. Родители… специфические. Один из мальчиков – сын заместителя председателя облисполкома.

Туманский понял. Вот почему «без шума». Вот почему Москву подняли так быстро.

Сбоку послышался легкий шорох – Валя открыла блокнот. Туманский краем глаза заметил, как Воронов подвинулся ближе к ней. Она, не поднимая головы, отодвинулась к окну, насколько это было возможно.

Город остался позади, и машина свернула на проселочную дорогу. За окнами потянулись поля, перелески, редкие хутора. Воздух становился легче, но в салоне «Волги» по-прежнему было душно.

Якименко обернулся:

– Я вам все покажу на месте. Документы, опись. Вещи мальчиков на месте, постели не тронуты. В общем, пацаны будто испарились.

– Версии?

– Местные думают, что сбежали. Может, домой захотели. Но трое сразу? И потом – как? Лагерь охраняется, территория закрытая. Через ворота они точно не прошли.

– А через забор в лес?

– Скорее всего, так. Лес большой. Мы прочесывали с собакой. Ничего.

Туманский смотрел на дорогу. Три мальчика не могли раствориться в воздухе. Значит, либо их увели, либо они сами ушли и хорошо спрятались. Но зачем?

Сзади снова шорох. Валя что-то писала. Воронов сидел неподвижно, глядя в окно, но рука его лежала на спинке сиденья слишком близко к Валиному плечу.

«Волга» проехала еще километров десять, потом свернула на узкую дорогу, обсаженную соснами. Впереди показались ворота с вывеской: «Пионерский лагерь имени Ковпака». Рядом стоял часовой – парень лет двадцати, в форме охраны.

Якименко показал пропуск. Ворота открылись.

Лагерь большой: несколько деревянных корпусов, выкрашенных в зеленый, спортивная площадка, флагшток с красным флагом, стадион, клуб, столовая. На дорожках – ни души. Тишина, несвойственная месту, где должны быть дети.

Туманский спросил:

– Где все?

– Отряды на занятиях. Мы попросили директора не распускать детей до вашего приезда. Чтобы не разнесли слухи.

Машина остановилась у административного корпуса. Туманский вышел первым. Потом Воронов. Потом Валя. Она поправила юбку и посмотрела на Воронова. Тот все еще стоял с протянутой рукой, чтобы помочь ей выйти.

Якименко пошел к крыльцу. Туманский задержался, оглядывая территорию. Лагерь ухоженный, чистый. Но в воздухе висело что-то напряженное. Будто все здесь ждали чего-то неизбежного.

Водитель остался у машины, закуривая. Туманский обернулся:

– Этот Джон сейчас в лагере?

Водитель выдохнул дым.

– Куда ж он денется. Он тут всегда.

Туманский поднялся по ступенькам. За ним неторопливо следовали Воронов и Валя. Он не оборачивался, но знал: Воронов идет слишком близко к ней, а Валя слишком старается этого не замечать.

Дверь в административный корпус открылась. На пороге появился человек в белой рубашке и брюках защитного цвета. Лицо усталое, глаза встревоженные. Небольшого роста, сухощавый, с залысинами, которые он пытался скрыть, зачесывая волосы набок. На переносице – очки в тонкой оправе, стекла чуть запотели от жары. Руки нервные: то складывал их на груди, то опускал, то снова поднимал, будто не знал, куда их деть.

– Я директор лагеря Шевчук. Проходите, пожалуйста. Я вам все покажу.

Говорил он быстро, сбивчиво, будто отрепетировал эту фразу заранее, но все равно получилось неловко. На воротничке рубашки темнел след от пота, несмотря на прохладу в коридоре. Туманский заметил, как Шевчук вытер ладонь о брюки перед тем, как протянуть руку для рукопожатия.

– Максим Туманский, следователь прокуратуры. Это оперуполномоченный Воронов и эксперт Грайва.

Шевчук пожал руки всем троим – быстро, влажно, будто торопился закончить церемонию. Взгляд его метался между лицами, не задерживаясь ни на ком дольше секунды.

– Я подготовил все документы. Списки детей, график смен вожатых, план территории. Все, что может понадобиться.

Он говорил, не переводя дыхания, и Туманский понял: этот человек боится. Не за детей. За себя. За лагерь. За то, что произошло на его территории.

– Хорошо, – спокойно сказал Туманский. – Покажите нам сначала спальный корпус, где жили пропавшие мальчики.

Шевчук дернулся, будто его толкнули.

– Да, конечно. Сейчас. Только… – он замялся, поправил очки. – Только, пожалуйста, без лишнего шума. Дети уже и так напуганы. Родители звонят. Я им пока ничего конкретного не могу сказать.

Туманский посмотрел на него внимательно. Шевчук отвел глаза.

– Мы понимаем, – сказал Туманский. – Но нам нужны ответы на вопросы. И чем быстрее мы их получим, тем лучше для всех.

Шевчук сглотнул. Кадык дернулся под кожей.

– Да. Конечно. Я понимаю. Идемте.

Он развернулся и пошел по коридору. Шаги его были частые, мелкие. Туманский шел следом, Воронов и Валя – за ним.

Туманский успел заметить: на запястье у Шевчука поблескивают дорогие часы, швейцарские. Редкая штуковина для обычного директора пионерского лагеря. И еще – на безымянном пальце след от кольца или перстня, который недавно сняли.

Туманский переступил порог кабинета. Прохлада обволокла его, как вода. Но в голове крутилось: «без шума», «Джон», «держат строй», «трое детей исчезли без следа».

Дело только начиналось. А Туманский уже чувствовал: здесь каждый что-то скрывает.

Кабинет директора был советским до последнего гвоздя: массивный письменный стол с зеленым сукном под стеклом, на нем телефон-«вертушка», чернильный прибор, папки-скоросшиватели с приказами и графин с водой; за спиной Шевчука на стене висел портрет Брежнева, чуть левее – карта СССР, справа – доска почета с выцветшими фотографиями лучших отрядов, а рядом с ней на стене был закреплен наполовину высунутый из ножен инкрустированный кинжал; книжный шкаф был забит собранием сочинений Ленина и подшивками «Вожатого»; в углу на тумбочке – переходящее Красное знамя с бахромой; на стене напротив висел выцветший от солнечных лучей плакат «Пионер – всем ребятам пример!»; на полке у окна – сувениры с Черного моря, поделки из шишек. В воздухе пахло канцелярской бумагой, старым деревом и нафталином от ковра под ногами – все здесь дышало казенной правильностью и абсолютной уверенностью в том, что так и должно быть.

Валя зашла в кабинет следом за Туманским и вдруг почувствовала – что-то знакомое. Не запах, не звук. Что-то другое. Может, свет, падающий на выкрашенные стены. Может, тишина, которая давила на уши.

Она остановилась на секунду. Воронов обернулся:

– Что-то не так?

Валя покачала головой.

– Нет. Все нормально.

Но это была неправда. Что-то было не так. Что-то тянуло ее назад, в детство, в те летние дни, когда она отдыхала на берегу Оки. Тоже в пионерском лагере, тоже в закрытом. Но там не все дети были обычными.

Там было несколько мальчиков, которые боялись всего.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчонком. Завистливым. Жадным.

Она помотала головой, прогоняя воспоминание.

Воронов снова взглянул на нее:

– Валь, ты точно в порядке?

– Да садись уже! – бросила она резко и сама села на стул у стены, достала блокнот. Она дышала тяжело и часто, еще не понимая, почему это место так ее задело. Что-то здесь было. Что-то старое. Что-то, о чем она давно забыла.

Или пыталась забыть.

Глава 2

Почти Джон Леннон

– Покажите ключи от хозяйственных помещений, – попросил Максим.

Он произнес это буднично, но Шевчук дернулся. Полез в карман пиджака, потом вспомнил про другой, потом начал шарить по внутренним карманам, где связки не было и быть не могло. Наконец хлопнул себя по бокам и выдал:

– Ключи у старшего вожатого. У Джона. То есть, извините, у Никифора. Он за дисциплину отвечает, он все держит.

Якименко сделал вид, что не слышит. Воронов не удержался:

– У директора лагеря нет ключей от служебных помещений?

– У нас распределение, – пояснил Шевчук. – Чтоб не таскали все кому не лень. И вообще, – спохватился он. – Сейчас я позову Никифора.

Туманский остановил его:

– Не надо. Сначала покажите журнал посещений лагеря. Кто из посторонних накануне исчезновения детей был здесь?

Шевчук растерянно оглядел свой стол.

– Да кто… свои. Сборы у спортобщества рядом, тренер по фехтованию Евгений Зинчук заходил. Это по плану. Выступление «Трех мушкетеров» готовим, культурная программа. И милиция заходила. Участковый Тодеренчук.

Туманский спросил:

– И что делал на территории участковый?

Якименко вмешался коротко, не давая разговору углубиться:

– Лагерь находится на территории его района. Он часто нам помогает. Выступает перед ребятами с лекциями. Ну, там, профилактические беседы… Хороший парень.

Туманский посмотрел на страницу журнала посетителей.

– Тогда почему он не отмечен в журнале?

Шевчук наклонился к журналу, заглянул, как в чужую тарелку.

– Должен быть…

Голос тихий, без уверенности.

Якименко сделал шаг ближе. По его лицу пошла мелкая судорога раздражения, которую он быстро спрятал.

– Записывают не всегда. Суета. Поиски как-никак… Да и зачем участкового записывать? Это свой человек.

Воронов усмехнулся:

– Удобная суета. Кто был на территории, того не записали. Значит, того, кто не был, могут и записать?

Шевчук резко поднял глаза на Воронова. Впервые стало ясно: он не просто боится. Он злится, что его заставляют бояться при посторонних.

– Товарищи, вы понимаете… здесь дети, – он произнес это как заклинание, которое должно было отменить вопросы. – Я отвечаю за лагерь. Я не могу…

Туманский перебил его:

– Вы не записали визит милиционера.

Шевчук сглотнул. Чтобы ничего не отвечать хоть несколько секунд, он достал пачку сигарет. Попытался прикурить, но спички ломались. Бросил сигарету под ноги и раздавил. Не от злости даже. От невозможности выглядеть уверенным.

Якименко побледнел. Натянул служебную маску:

– Ладно. Это все потом. Сейчас время идет. Шевчук, пригласите Никифора.

Туманский сел на подоконник. Посмотрел туда, где виднелись домики и плакат «Будь готов!». Плакат стоял криво, гвоздь вылез, и угол хлопал на ветру, как ладонь по щеке.

Валя стояла у стены и смотрела на Шевчука. Пальцы его дрожали, когда он убирал папиросы обратно в карман. Она видела таких людей раньше. Тех, кто боится не того, что случилось, а того, что вот-вот случится.

Воронов подошел к ней, наклонился к уху:

– Что скажешь?

Валя молчала. Она смотрела на дверь, за которой должен был появиться Никифор по прозвищу Джон. Человек, который «держит лагерь, как в кулаке». Что-то внутри у нее сжалось, когда она услышала это имя. Никифор Степанович Гузь.

Она не знала, откуда это чувство. Но оно было. Старое, тяжелое, как камень на дне колодца.

Воронов повторил:

– Валь, что не так?

Она обернулась к нему. Посмотрела в глаза.

– Ничего. Жди.

Он отступил. Но взгляд не отвел.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет тридцати. Высокий, широкоплечий, в белой рубашке с закатанными рукавами, но застегнутой под самое горло на все пуговицы. Его можно было назвать в какой-то степени красивым. Длинные волосы были зачесаны назад, худощавое, чуть вытянутое книзу лицо источало полное спокойствие. Глаза у старшего пионервожатого были светлые, почти прозрачные. На носу сидели круглые очки в тонкой оправе. Он и в самом деле немного смахивал на Джона Леннона.

Он перешагнул порог неторопливо, оглядел всех присутствующих, остановился взглядом на Туманском.

– Никифор Степанович Гузь, старший вожатый, – представился он. – Меня звали?

Голос низкий, уверенный. Без спешки. Туманский встал с подоконника. Подошел ближе.

– Следователь Туманский. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Никифор улыбнулся. Улыбка легкая, почти дружелюбная.

– Конечно. Я к вашим услугам.

Валя смотрела на Никифора и не могла отвести взгляд. Что-то было не так. Что-то в его лице. В его голосе. В том, как он держался… Ее руки похолодели.

Воронов снова обернулся к ней, заметил что-то тревожное в ее лице.

– Валь?

Она покачала головой. Быстро. Резко.

– Ничего. Все нормально.

Но это была неправда.

Ничего не было нормально.

Глава 3

Терра нова

Никифор сел на стул напротив Туманского. Развалился свободно, закинул ногу на ногу. Руки сложил на коленях. Лицо спокойное, открытое. Человек, которому нечего скрывать.

– Трое пропавших, – начал он, не дожидаясь вопроса. – Чижов Андрей и Малык Богдан – из моего отряда. Третий, Костюк Ваня, из «Соколов», соседний отряд. Но они дружили, все время вместе.

Голос ровный, уверенный. Будто докладывал на планерке.

– Расскажите по порядку, – попросил Туманский. – Что они делали в тот день?

Никифор поднял руки, сцепил ладони на затылке.

– Обычный день. Подъем в семь, линейка в восемь. Потом завтрак. После завтрака у них было занятие по строевой подготовке. Я сам вел. Мальчишки активные, Чижов особенно. Малык тихоня, но за Чижовым тянется. Костюк постарше, он своим примером за собой ведет.

– Где они были после обеда?

– Послеобеденный отдых до трех. Потом кружки. Чижов и Малык записаны на авиамоделирование, Костюк – на туризм. Но на кружки они не пришли. Руководители отметили отсутствие.

– Вы искали их?

– Конечно. Сначала подумали, что на футбольном поле. Или на перекладине где-то задержались. Это бывает. Мальчишки есть мальчишки.

Никифор улыбнулся. Легко, почти отечески.

– Но и к ужину их не было. И вот это уже настораживало. Ужин пропустить – редкость. Я послал дежурного проверить спальню. Там никого.

– Что дальше?

– Проверка перед отбоем. В девять вечера. Их по-прежнему нет. Вот тогда я доложил директору. Тревожный звоночек. Ночь наступает, а дети неизвестно где.

Туманский записывал. Воронов стоял у окна, слушал молча. Валя сидела на стуле у стены, блокнот на коленях. Она смотрела на Никифора и не могла отвести от него взгляд.

Что-то было узнаваемое в его манере говорить. В том, как он держался. Нарочито уверенно. Подчеркнуто спокойно.

– Утром сообщили участковому, – продолжал Никифор. – Тодеренчук приехал быстро. Привел сотрудников, собаку. Начали прочесывать территорию. Потом лес вокруг, берег озера. Опрашивали детей из отряда.

– Что они говорили?

Никифор пожал плечами.

– Ничего конкретного. Видели их днем. Кто-то говорил, что они шептались о чем-то. Кто-то видел, как они шли по главной аллее после обеда. Но точно никто не помнит.

– Шептались о чем?

– Дети не слышали. Мальчишки всегда что-то затевают. Тайны, секреты. Это возраст.

Туманский оторвал взгляд от записей.

– Вы говорите, дети шептались. Мальчишки в этом возрасте обычно делятся тайнами с вожатым. Особенно с тем, кого уважают. Вам не показалось странным, что эти трое вдруг замкнулись?

Никифор встретил его взгляд. Не моргнул, хотя шпилька в его адрес была чувствительной.

– Не все дети одинаковые. Костюк из другого отряда, я за ним не так пристально слежу. А Чижов с Малыком… они всегда были самостоятельными. Не из тех, кто жалуется или спрашивает разрешения.

– Значит, вы их знаете хорошо?

– Конечно. Четвертый год работаю.

– Тогда вы могли бы предположить, куда они пошли. Исходя из характеров мальчишек, их интересов. Из того, чем они были увлечены.

Пауза затянулась. Никифор не торопился отвечать.

– Нет. Не могу сказать. Никаких версий.

Пауза затянулась. Туманский смотрел на Никифора. Никифор смотрел на Туманского.

Воронов повернулся от окна:

– Хорошо. А чисто гипотетически – куда они могли пойти?

Никифор перевел взгляд на оперативника.

– Вариантов много. Лес большой. Озеро рядом. Есть старое стрельбище километрах в трех отсюда…

– Да, стрельбище! – подхватил директор. – Для пацанов это вообще «терра нова»! Тянет их туда, как пчел на мед!

– Что же там такого интересного? – заинтересовался Туманский.

– Раньше мы туда часто водили детей, – ответил Никифор. – Там в самом деле место необычное. Песок, защитные валы, остатки движущихся мишеней, лебедки… Дети там копались, гильзы собирали.

– Но это уже все в прошлом! – снова вставил Шевчук. – Теперь туда ходить запрещено. Штаб военного округа не одобряет. Закрытая зона. Могут быть неразорвавшиеся снаряды.

– Ну, это они так говорят, – уточнил Никифор. – Но причина, наверное, в другом…

– Пацаны могли туда пойти? – спросил Туманский.

– Могли. Но это далеко. И страшно. Дети сами себе сказки напридумали про это стрельбище. Что там привидения фашистов, что скелеты из песка торчат. Что туда надо идти в безлунную ночь с фонариком. – Никифор усмехнулся. – Храбрецы находятся, конечно. Но не все.

Туманский записал.

– Чижов, Малык и Костюк – храбрецы? – спросила Валя.

Никифор задумался. Будто взвешивал ответ.

– Чижов – да. Костюк – тоже. Малык за ними тянется. Мог пойти за компанию.

– Вы проверяли стрельбище?

– Собака туда не повела. След терялся у озера.

Туманский посмотрел на Никифора.

– Понятно. Собака, значит, главный следователь в этом деле. А мы так, для красоты приехали. У нас еще будут к вам вопросы. А пока все.

Никифор встал. Поправил рубашку, вышел. Дверь закрылась за ним тихо.

Воронов обернулся к Туманскому:

– Слишком гладко.

Туманский смотрел на директора, словно хотел у него о чем-то спросить, да никак не решался.

– Да. Слишком.

– Ну а я здесь при чем? – пожал плечами директор. – Никифор рассказал все как было…

– При чем, при чем, – усмехнулся Туманский. – А кто еще? Дети пропали в вашем лагере, под вашим присмотром. Или вы думаете, Никифор за все отвечает, а вы просто для галочки директором числитесь?

Валя сидела неподвижно. Руки сжимали блокнот. Она ничего не записала. Только смотрела на дверь, за которой скрылся Никифор.

Директор разместил москвичей в специальном домике для особо важных гостей, стоящем среди сосен отдельно от основных корпусов, ближе к административному зданию. Когда Туманский и Воронов ушли осматривать спальный корпус, Валя осталась в своей комнате.

Комната маленькая, чистая. Железная кровать с больничным одеялом, тумбочка, стул, окно в сад. Валя села у окна. Стала смотреть на площадку перед корпусом. Начался футбольный матч. Два отряда были отмечены красными и синими повязками на рукавах. Вожатые стояли на краю поля, изредка покрикивали. Мяч летал от ворот к воротам, мальчишки орали, сбивались в кучу, падали на траву.

Ее снова накрыло то странное чувство. Это было даже не воспоминание, а какой-то туманный отголосок из прошлого, едва ощутимый привкус чего-то важного, но напрочь забытого… Валя закрыла глаза. Попыталась вспомнить.

Подмосковный лагерь. Лето. Год, кажется, шестьдесят первый. Может, шестьдесят второй. Ей было лет четырнадцать. С большим опозданием, когда уже были сформированы отряды, откуда-то приехали четверо мальчиков. Нелюдимые, замкнутые, все бритые наголо. Плохо говорили по-русски. Взрослые поначалу держали их на дистанции. Не в общем отряде. В отдельном корпусе.

Вожатая собрала самых активных пионеров отряда и сказала: возьмите над ними шефство. Приучите к нашим порядкам и правилам. Пусть научатся радоваться жизни. Пусть смеются. Пусть поют наши песни.

Валя старалась. Подходила к ним, разговаривала. Приглашала на игры, на костер. Но они молчали. Отводили глаза. Будто боялись ее.

Один мальчик особенно. Тихий, худой, с большими глазами. Он сидел в углу и смотрел на всех исподлобья. Злобно. Завистливо.

Валя пыталась его раскрыть. Приносила ему конфеты – он брал молча, прятал в карман, но через минуту говорил, что она ему ничего не давала. Читала ему книжки – он слушал, кивал, а потом рассказывал вожатой, будто Валя его обижала или заставляла делать что-то нехорошее. Учила его рисовать, он иногда старался, но стоило другому ребенку подойти и похвалить его работу, как он рвал лист и швырял в сторону, а потом говорил, что это Валя сделала.

Он врал легко, без усилий, будто правда для него была чем-то постыдным. Его спрашивали: откуда приехал? Он отвечал: «С Мурманска». В другой раз говорил: «С Москвы». И был жадным – не делился ничем, даже тем, что ему было не нужно. Зачем-то прятал хлеб под подушку, хотя его кормили досыта. Забирал чужие карандаши и не отдавал, хотя у него самого были свои. Валя не понимала тогда, откуда в этом мальчике столько злобы. Он оставался волчонком. Замкнутым. Недоверчивым. И очень, очень одиноким.

Однажды она спросила вожатую: почему они такие? Вожатая ответила коротко: их надо перевоспитать. И не спрашивай об этом больше никогда, забудь…

Валя очнулась от воспоминаний. Посмотрела на поле. Футбол закончился. Дети расходились по корпусам. Она поймала себя на том, что не может сосредоточиться на деле. Что думает не о трех пропавших мальчиках. А о тех четверых из лагеря на Оке. О том высоком мальчике.

Неприятное чувство не уходило. Оно сидело внутри, как заноза под кожей.

В дверь постучали. Валя разрешила войти. На пороге появился Воронов.

– Валь, пойдем. Туманский хочет осмотреть спальный корпус.

Она встала. Воронов уставился в ее глаза.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Валя прошла мимо него.

– Да. Пошли.