Цветочный горшок из Монтальвата
- -
- 100%
- +
Посланник помрачнел.
– До сих пор, – продолжил он, – универсус ни разу не попадал к магам. Благодарение Создателю!.. – думаю, нет нужды объяснять, что может натворить, соединив с его силой надлежащие знания и уменье, человек недобрый или хотя бы неосторожный; хуже того – частица нашего мира в умелых руках может послужить даже ключом для проникновения к нам… Но сейчас такая опасность близка как никогда, потому что на его след одновременно с нами сумели выйти некоторые маги. И нет гарантий, что мы доберемся до него первыми.
Он снова уперся в Кароля пронизывающим взглядом:
– Надеюсь, теперь вам все понятно, капитан? – и уточнил: – Относительно важности вашего задания? Объяснения мои, боюсь, могли не произвести должного впечатления – из-за весьма приблизительной терминологии…
– Ну что вы! Разумеется, понятно, – встрепенулся Кароль. – Неясно только, каким образом вы предлагаете мне его искать. На след, говорите, уже вышли… значит, собирать по всей Земле слухи о невероятных везунчиках и высматривать кошачьи поселения не придется?
– Да, эту работу мы уже проделали сами, – невесело усмехнулся Виллер. – Кошки, замечу, самая верная примета. Наше излучение для них безвредно, наоборот, почему-то лечит… Но слухи мы собирали не только на Земле. С чего вы взяли, что искать универсус придется там? Последние двадцать лет он странствует по другим мирам.
«Как это – по другим?» – чуть было не ляпнул Кароль, прекрасно помнивший, где именно занимался поисками его знакомый эльф – и в последние двадцать лет, и в предыдущие семьдесят. Но вовремя спохватился. И спросил:
– Как… же он переходит из мира в мир – без помощи магов?
Монтальватец оживился и одобрительно кивнул.
– Отличный вопрос! Над ним мы тоже долго ломали голову. Пока кто-то из поисковой группы не обратил внимание на то, что в рассказах об универсусе подозрительно часто фигурируют цыгане…
И далее он поведал собравшимся нечто такое, что явилось откровением даже для главы Волшебной Стражи, магистра Ариэля, хотя кто-кто, а уж он-то, казалось бы, должен был знать все происходящее во всех обитаемых мирах.
…Цыгане, по слухам, то воровали универсус, то покупали его, то продавали – другими словами, активно помогали ему менять хозяев.
Заинтересовавшись этим обстоятельством, монтальватцы внедрили в их среду, под видом цыган, разумеется, своих агентов. Которым и удалось в конце концов (спустя целых три года!) обнаружить уникальный табор – тайный род потомственных хранителей древнейших знаний, положивший некогда начало всем кочующим племенам.
– Арканы – так называет себя этот род. Представители его – непревзойденные гадатели, фокусники, целители, провидцы… Я неточно выразился, – пояснил кавалер Виллер, – сказав, что универсусом никогда не владели маги. Арканы – колдуны все до единого, и случилось так, что к ним в руки он попал в самом начале своих странствий, после чего они уже не выпускали его из виду. Но эти люди, по счастью… просты в своих желаниях. И не стремятся к перекраиванию миров. К тому же, сумев понять, как он опасен, пользуются его чудесными свойствами лишь иногда и в течение короткого срока.
Арканы, – продолжал монтальватец, – таят свои секреты от всех, даже от других цыганских племен. Знания передают только детям. Если же они принимают в табор кого-то со стороны (а это случается, ибо старейшины мудры и знают, чем грозят внутриродовые браки), такой человек обрывает все связи с прежним племенем и становится для него потерянным – при том, что его не посвящают ни в какие тайны, до самой смерти считая чужаком.
Сами арканы благодаря своим знаниям живут фантастически долго. Были бы, наверное, и вовсе бессмертны – когда бы не многочисленные опасности, подстерегающие на больших дорогах тех, кто наделен горячим нравом и склонностью к воровству…
Те же тайные знания и помогли им понять кое-что об универсусе.
Кочевой образ жизни, вероятно, смог бы защитить имущество племени от разрушения. Но не само племя от болезни. Единственное желание, исполнить которое универсус не в силах, – это исцеление от последствий его же разрушительного действия… Держать его в таборе было слишком рискованно. В то же время расставание насовсем со столь ценным, приносящим удачу предметом казалось арканам большой глупостью. Поэтому они завели следующий разумный обычай: удовлетворив с его помощью какие-то неотложные нужды, превращать универсус в золотое украшение и продавать – оставляя при новом хозяине соглядатая, чтобы не терять чудесную вещицу из виду. И иметь возможность выкупить ее, когда неизбежная болезнь вызовет у владельца желание от нее избавиться. А не выкупить, так украсть – если она вдруг срочно понадобится им самим…
Эти соглядатаи умеют безошибочно узнавать универсус, чем бы он ни выглядел в момент покупки или кражи. Каким образом – мы, к сожалению, пока не выяснили. Что еще удивительней, они мгновенно узнают о его местонахождении даже в тех случаях, когда владелец выбрасывает универсус или дарит. Поэтому при нужде всегда могут найти его и вернуть в табор. И возвращают – довольно часто.
А поскольку, среди прочих знаний, арканы обладают еще и сведениями о том, где имеются естественные проходы между мирами, они кочуют где им вздумается, и вместе с табором кочует наш цветочный горшок…
И теперь, – закончил свой рассказ монтальватец, – когда мы знаем об арканах, нам достаточно следить за ними, чтобы тоже не терять его из виду. Мы даже, признаться, пытались договориться со старейшинами на предмет выкупа. Но те сделали вид, будто не понимают, о чем речь, и отказались с нами разговаривать. Что, возможно, к лучшему – надо надеяться, они будут так же несговорчивы и с другими желающими приобрести его именно как универсус, а не простое золотое колечко…
Глава Волшебной Стражи с задумчивым видом покрывал один за другим листки своего рабочего блокнота изысканными эльфийскими рунами. Похоже, арканам недолго оставалось кочевать где вздумается…
Капитан Хиббит мысленно посочувствовал им. И задал кавалеру Виллеру еще один резонный вопрос:
– Так, значит, вам известно, хотя бы примерно, где он сейчас находится?
– Да, – ответил тот. – Известно даже, у кого.
– Зачем же вам в таком случае моя помощь? – удивился Кароль. – Я-то думал…
– Нам нужна ваша помощь, – сказал монтальватец, – потому что мы, все зная, не можем найти сам универсус.
– То есть?
– То и есть. – Виллер снова помрачнел. – Вспомните третью примету, капитан. Выглядеть он может как угодно и превращается в любой предмет по желанию того, кто взял его в руки.
– Помню. Что, действительно в любой?
– Нет, кое-какие ограничения есть, – спохватился Виллер. – Они обусловлены его массой и некоторыми внутренними свойствами. Универсус способен сжаться до объема однокаратного драгоценного камня, к примеру, или раздаться до размеров стула, или растянуться в простыню… но не может стать предметом, вес которого превышает три килограмма. Также не может он сделаться чем-нибудь съедобным или раздробиться на отдельные мелкие предметы, вроде россыпи спичек, скажем, или денежных купюр в пачке.
Так вот… возможно, он и превращается у нас в руках. Только мы этого не замечаем. Хотя должны – в отличие от всех прочих, даже от хитроумных арканов. Мы должны даже более того – чувствовать, еще не коснувшись его, родственную энергию. Но не чувствуем ее. И почему это так, понять не можем. Лишь строим версии…
– Какие, если не секрет? – полюбопытствовал Кароль.
– Думаю, вам это ни к чему, – замялся Виллер. – Скажу одно: что бы с нашим горшком ни случилось – пусть он даже утратил способность к превращению! – его характерное излучение должно было сохраниться. И оно сохранилось, что подтверждают кошки, продолжающие на него реагировать. А мы, как ни странно, беспомощны.
– Так… И чем же в этом случае могу помочь вам я, не монтальватец и не аркан?
Виллер еще немного помялся, потом вздохнул в очередной раз.
– Если честно, капитан… мы сами не знаем.
– Вот те на, – обескураженно сказал Кароль.
Полковник Рон Аннон и магистр Ариэль тоже взглянули на монтальватского посланника с удивлением. И тут в разговор вмешался правитель Гратта.
– Кажется, я догадываюсь – чем, – сказал он, тонко улыбаясь. – Мне доводилось слышать о… незаурядных талантах капитана Хиббита. Осмелюсь предположить, что нашего лучшего разведчика, когда он окажется на месте, должно просто-напросто… извините за грубоватое сравнение… потянуть на ваш неуловимый универсус, как кота на сметану. Еще раз извините… Но на это и расчет – не так ли, уважаемый посланник?
– Почти, – с облегчением сказал кавалер Виллер. – Мне нравится твое сравнение, благородный магистр.
Кароль фыркнул. Ох уж эта деликатность благородных магистров! – сам он никогда не делал тайны из своего авантюрного… да прямо скажем – уголовного прошлого. Квейтанцы, однако, вспоминая о его былых «подвигах», предпочитали почему-то изъясняться обиняками.
– По-моему, – сказал он, – вы несколько преувеличиваете мои таланты. Допустим, меня и впрямь потянет на универсус… пусть даже он прыгнет мне в руки сам, каким образом, позвольте спросить, я его узнаю? Если вы не можете?
Монтальватский посланник кивнул.
– Вы правы, капитан. Это-то и есть самое сложное. Но, как справедливо подчеркнул магистр Гратта, мы рассчитываем не столько на ваши таланты, сколько на их… незаурядность. Изучив дела, которыми вы занимались, – он бросил в сторону начальника разведки и главы Волшебной Стражи короткий извиняющийся взгляд, – мы обнаружили поразительную закономерность, которую можно без натяжки назвать мистической. Такое впечатление, будто в трудных ситуациях на помощь вам приходит некая сила – назовем ее хоть ангелом-хранителем…
– А вот этого не надо! – сказал капитан Хиббит, качая головой. – Ангелы-хранители не любят, когда их поминают всуе… Ладно, стратегические планы ваши, в общем и целом, мне понятны. Вы забрасываете меня туда, где находится универсус, и я, стало быть, слоняюсь там, пока случайно не наткнусь на «блюдечко со сметаной». Тут-то вы меня с ним и прихватите, безошибочно угадав момент по довольному выражению моего лица. Так?… И каковы же координаты чудесного «блюдечка»?
– Мир Ниамея, королевство Нибур, «Божественный» театр Папаши Муница, – ответил, невольно улыбнувшись, кавалер Виллер. – Думаю, мы не ошиблись в выборе кандидатуры, капитан…
* * *Ниамея«Конечно, не ошиблись», – думал теперь, начиная задремывать, капитан Хиббит, он же Волчок. – «Какой дурак еще согласился бы работать на таких условиях? Считай, без рук!»
Дешевенькие ниамейские браслеты от сглаза, красовавшиеся у него на запястьях, на самом деле были зачарованными наручниками, лишавшими его возможности пользоваться магией. И отпахать день в трактире капитану пришлось, как самому обычному человеку. Ноги гудели, руки отваливались.
«С женой не поговорить…»
Мысли капитана Хиббита надежно ограждала от возможного прочтения особая монтальватская защита, являвшая собой ложный поток сознания. Без всяких признаков магии. В результате он и сам ни с кем не мог связаться. Позвать на помощь в случае чего…
«Вот-вот начнется травля со стороны завистников…»
«Завистников», то бишь соперников в охоте за универсусом у капитана было предположительно четверо. Или даже пятеро. Самым серьезным и опасным из них считался молодой аркан Раскель, приставленный к универсусу соглядатаем и готовый на все, вплоть до убийства, лишь бы не дать чудесному предмету уплыть в руки, из которых его уже не вырвешь. А еще – некий маг, такой силы, что вычислить его не удалось и самим монтальватцам. Как и характер силы – черная или белая… Они до сих пор не знали даже, мужчина это или женщина. Так что им мог оказаться на самом деле любой из трех остальных, вычисленных соперников, казавшихся несерьезными и неопасными. Поэтому-то, чтобы решительно ни у кого не вызвать подозрений, капитан и должен был восприниматься всеми и действовать как человек, не имеющий никакого отношения к магии. И знать не знающий, что у него есть соперники, – по каковой причине ему и имен-то их не назвали…
Зато ему была обещана подстраховка в лице руководителя монтальватской поисковой группы, мастера Абеля. Которого он, правда, тоже в лицо не знал и знать был не должен. И которого, не сомневался капитан, в трудный час на месте не окажется. Как всегда.
«Черт те что, а не задание, – думал он теперь, засыпая. – Только Катти Таум с ее проблемами и не хватало. Жалко ее, конечно… непростые у девчонки проблемы, да и сама… как глянула – такое впечатление, ей-богу, что с ходу догадалась, кто я! Умна… и вправду редкость для этакой дыры. Но я молодец – ничего не обещал… Помогу ей обязательно, но потом, потом… скоро театр приедет. Первым делом – универсусы, как известно, ну, а девушки… подождут…»
Мысли окончательно спутались, и капитана, утомленного долгим трудовым днем, одолел глубокий сон. Благодарение Творцу, не кошмарный…
Глава 3
Папаша Муниц, повелитель кучки комедиантов, владелец четырех ветхих фургонов, груженных дырявыми декорациями и сундуками со всевозможным хламом, который сам он гордо именовал «реквизитом», появился на пороге «Веселой утки» около полудня. Трактирщик Бун просиял и ринулся приветствовать дорогого гостя.
С Муницем они дружили давно, чуть ли не с первого приезда маленького бродячего театрика в Байем. И трактирщику не было никакого дела до того, что в театральных кругах королевства Нибур доброго друга его кличут за глаза не Папашей, каковым тот мыслил себя для подопечных актеров, а Драконом. Корхис-то всегда находил с ним общий язык – поил лучшими винами из своего погреба, с удовольствием выслушивал столичные новости. Охотно поддакивал ругани на злобных критиков и ленивых актеришек и бесплатно, по дружбе, ходил на представления, радуясь даровому развлечению, как ребенок.
Испытать на себе тяжелый нрав Дракона, равно как и злой язык его женушки, прозванной среди актерской братии Коброй, Корхису не доводилось ни разу. Актеришки же, судил трактирщик, сами виноваты, коли Муниц на них покрикивает. Взялся за дело – терпи, хозяину всегда виднее, кто прав.
Не знал, не знал бедолага, чем закончится для него на сей раз встреча со старым другом…
В «Веселую утку» Муниц явился злой как черт – с иссиня-багровой от близости апоплексического удара физиономией, пыхтя и сыпля проклятиями в адрес не пойми кого и за что. Впрочем, выяснилось это скоро. Еще и стол накрыть не успели, как Папашу понесло.
Трактирщик Бун тщетно пытался унять свирепое красноречие друга, дабы узнать, чем тот желает закусить. Он вынужден был слышать, что Дони Кот – это бесово отродье, самый никудышный комик, какой только играл в труппе «Божественного», бездарный рифмоплет и пропойца, чье место в канаве на самом деле, а не в приличном театре, – оказался еще и гнусным предателем. Нынче утром он сбежал обратно в Юву – потому, видите ли, что какому-то кретину-меценату вздумалось печатать его кретинские вирши за свой кретинский счет, провались он в преисподнюю!.. Провались заодно и королевская почта, где письмо от мецената могло бы затеряться, так ведь нет же, когда не ждешь, эти рассыльные прибегают чуть свет!.. А скотина Дони хотя бы из приличия сделал вид, что сожалеет! – куда там, пустился в пляс, мерзавец, и собрал вещички в три секунды, чтоб ему сгореть! Удрал с первым же дилижансом! Гастролям – конец, можно тоже возвращаться в Юву. Найти там этого подлеца и пристрелить. Сжечь фургоны и разогнать неблагодарных гаеров. Всему конец. И кто бы мог подумать… так хорошо этот сезон начинался! Народ валом валил, денежки в кассе наконец-то забренчали…
Трактирщик загрустил, сообразив, что дармовых представлений ему, похоже, нынче не будет, и пустился подпевать другу, честя на все корки «скотину Дони», которого в глаза не видал.
Не видал же он его потому, что труппу Папаша Муниц всякий год набирал заново – как правило, из последних неудачников либо же дебютантов, впервые пробующих себя в актерском ремесле. Ибо кто успел узнать Дракона не понаслышке, работать с ним второй раз категорически не хотел.
Тиран и самодур Папаша Муниц был скор как на словесную, так и на физическую расправу. Платил он мало, ярился много и за всякую провинность норовил еще и вычесть из жалованья. Старик отличался одним-единственным достоинством – горячей и неизбывной любовью к лицедейству. Которая и заставляла его сколачивать ежегодно труппу, выспренне именуемую «Божественным» театром, и колесить с нею по городам и весям королевства Нибур. Особых доходов это не приносило, но все же он спасал от голодной смерти собственное семейство и тех несчастных, которым больше некуда было податься.
Бежали от него охотно, пользуясь любой возможностью. Так что поэту Дони Коту, можно сказать, повезло с невесть откуда взявшимся меценатом. И, хотя дальнейшие гастроли и впрямь оказались под угрозой, никто из сотоварищей Дони, оставшихся у Дракона, его не осудил…
Покуда антрепренер Муниц исходил желчью, а трактирщик Бун подпевал, стол перед ними постепенно оказался накрыт – словно бы сам собой.
Заняли свои места чистые полотняные салфетки, выстроились стройным кругом соусники. Звякнув, легли по сторонам от расписных фарфоровых тарелок ложки, вилки и ножи. Явилась полная с верхом хлебница. И негромким, но умиротворяющим рефреном к бурному дуэту друзей примешалось заманчивое перечисление возникавших одна за другой на столе закусок.
– …Колбаски охотничьи – кто бы меня такими попотчевал!.. Язычки соловьиные – час назад еще пели… Ветчинка сахарная, марципановая… Огурцы, варенные в меду… Рыбка жареная – заморская, говорящая… Яйца, икоркой фаршированные, – сам только что снес…
Трактирщик вслушался первым, не выдержал и захохотал.
Муниц умолк на полуслове и с подозрением уставился на парня, хлопотавшего возле стола. А тот, составляя с подноса блюда, затараторил еще развязней – как расценил это привыкший к безмолвному трепетанию своих актеров Дракон:
– Креветки – нет, креветищи! – праздник души, именины сердца… Пирожок… крупновато, конечно, хозяйка нарезала, но ничего, глазам стыдно, зато сердцу радостно…
– Что он мелет, этот идиот?! – рявкнул Муниц.
Корхис, изо всех сил пытаясь сдержать смех, замахал руками:
– Ох-ха-ха… Не сердись, дружище, умоляю! – и беззлобно попрекнул говорливого слугу: – А винцо-то? Забыл?
– Как можно! – Тот состроил обиженную мину. – Просто вы с каером… беседовали, а хотелось бы, чтобы этому дивному дару небес было уделено должное внимание!
– И то верно. Ну, неси давай…
Парень сорвался с места и вернулся через полминуты – с подносом, на котором красовалась пыльная, обросшая паутиной бутыль чудесного двадцатилетнего вина «Королевская гроздь».
При виде ее свирепый Муниц притих. И стоически молчал, покуда несносный молодой болтун, нахваливая вино, обтирал бутыль белоснежным полотенцем, откупоривал ее и разливал драгоценный напиток по стаканам.
– Прошу!
– Ступай, поторопи Арду с уткой… – начал Корхис.
– Уже, – успокоил его слуга и наконец-то исчез с глаз долой.
Папаша Муниц пригубил редкого вина. Попыхтел немного, смакуя. Потом все-таки заметил сварливо:
– Балуешь ты своих работников, старина. Где это видано, чтобы так с хозяином разговаривать? Вот у меня…
– Пустое! – отмахнулся Корхис с улыбкой. – Да… я этому парню, пожалуй, и впрямь многовато позволяю. Только он того стоит, поверь. Шустрый, в руках все горит, а уж каков комик – в театр ходить не надо! Три дня всего работает, народ веселит, так выручки чуть ли не в полтора…
– Комик? – перебил насторожившийся антрепренер.
– Ну! – обрадовался трактирщик. – Взял его на лето, а теперь думаю, как бы уговорить совсем остаться. В жизни столько не смеялся!.. Ты отведай-ка пирога, Мунни, кухарка нынче в тесто кой-чего добавила, как Волчок присоветовал – так его звать, мальчишку-то. Отменно получилось… Он еще и кухарить горазд!
Корхис с аппетитом зачавкал сам рекомендованным пирогом.
Антрепренер же вдруг передумал жаловаться на судьбу.
Вместо этого пригубил еще вина и вкрадчиво спросил:
– Не дашь мальчишку взаймы на вечерок? Поглядел бы я, на что он способен…
– Бери да гляди, – беспечно ответил гордый своим приобретением трактирщик. – Только насовсем не отдам, и не надейся! Самому нужен!..
* * *Часом позже «мальчишка», приведенный Муницем из «Веселой утки», стоял на грубо сколоченных подмостках в амбаре, предоставленном театру во временное пользование городским советом Байема, и его разглядывали семь пар любопытных глаз, не считая озабоченных хмурых буркал самого Дракона.
– Некрасивый, – шепотом вынесла вердикт Иза Стрела, «злодейка-разлучница» труппы, женщина замужняя, но не упускавшая случая пофлиртовать. – Нос длинный, губы узкие…
– На себя посмотри! – огрызнулась Кобра, жена Дракона – в миру Фина Пышечка, бессменная «мать семейства» и по совместительству кассирша «Божественного» театра. – Жердина безмозглая! Что тебе до его красоты? И вообще – на кой она комику?
– Ни на кой, – поддакнул многотерпеливый муж Изы, герой-любовник Беригон Ветер.
Иза бросила на супруга нежный взгляд, и красавчик Беригон приосанился.
– Зато улыбка у него хороша, – сдержанно заметила прима Тала Фиалка, заступавшаяся всегда и за всех.
– И держится молодцом, не трусит, – одобрил возможного новобранца «злодей» Аглюс Ворон, огладив свою роскошную смоляную шевелюру до плеч.
Пожилой и добродушный «благородный отец» Титур Полдень закивал:
– Ничего вроде парнишка, бойкий.
Кобра поджала губы:
– Все вы бойкие, когда не надо! Цыц!.. Дайте послушать!
Пиви Птичка, хмурая рыжеволосая субретка, промолчала. Как всегда.
– …А, «Излишнее усердие»? – говорил тем временем Папаше Муницу предмет обсуждения. – Эту пьесу я наизусть знаю. Раз десять в Юве смотрел, в Королевском театре. Мне и суфлировать не надо. Что забуду, на ходу сочиню.
– Сочинишь? – закипал Муниц. – На ходу? Да ты на сцене-то стоял хоть раз?! Это тебе не по кабаку с подносом бегать!
– Не только стоял, – плутовски улыбался новобранец, словно не замечая его закипания. – И пел, и танцевал.
– Где? Когда?
– Давно дело было, еще в детстве. У князя Готти я играл, в домашнем театре.
– Что за князь? Почему не знаю?
Непринужденность «мальчишки» хотя и раздражала Муница, но разозлиться всерьез у старика почему-то не получалось. Тот скалил зубы так дружелюбно, что хотелось улыбнуться в ответ, и непривычное желание это отзывалось в заскорузлой душе Дракона столь же непривычным смятением.
– Его сиятельство Готти – кугейский князь, – объяснил новобранец. – Я родом из Кугеи. И вырос при его дворе.
Иза Стрела снова встрепенулась:
– Южанин! Тогда понятно, почему такой смуглый…
– Хоть синекожий! – зашипела Кобра. – И с копытами! Уймись ты наконец, вертихвостка!..
«Вертихвостка» не унялась. Уставилась на новобранца во все глаза.
– Вырос при княжеском дворе, – пробормотала она себе под нос. – Стройный. И манеры… Есть в нем что-то такое… аристократическое. Уж не…?
Та же мысль пришла, похоже, в голову и Дракону.
– Может, скажешь еще, что настоящая твоя фамилия Готти? – язвительно спросил он.
– Вы это сказали, не я. – Новобранец шутливо, передразнивая изысканную придворную манеру, раскланялся.
Среди актеров раздались приглушенные смешки. «Мальчишка» оказался грациозен и гибок, как профессиональный танцор. При этом каждому жесту умел придать что-то неуловимо потешное.
Дракон гневно выпучил было на него глаза. Потом насупился.
– Ладно, – проворчал. – Языком ты молоть горазд, конечно, ничего не скажешь. Но поглядим, каков на деле будешь… сиятельство. Эй, все на сцену! Репетируем!
После репетиции прозвище новобранца стало его официальным актерским псевдонимом.
Лучше не придумаешь – постановил, оценив вертлявость и расторопность «мальчишки», старый Дракон. И в афише спектакля «Излишнее усердие» исполнителем роли Проныры был без долгих размышлений означен Готти Волчок. Которого остальные актеры, да и сам Папаша Муниц, как-то незаметно для себя начали именовать попросту Князем…
Репетиция удалась, а вечернее представление прошло и вовсе на ура.
Князь-Волчок не соврал – он действительно знал пьесу почти наизусть. При этом тяжеловесные и напыщенные авторские реплики без запинки заменял разговорными, выдавая, например: «Шли бы вы домой, господин, и не путались у меня, несчастного под ногами. Для вас же стараюсь!» вместо: «Заклинаю вас всем святым, мой добрый господин, отправляйтесь-ка вы лучше домой и не мешайте мне, слуге верному, делать за вас ваши же дела!» Временами, войдя в раж, он и вовсе нес лихую отсебятину и изловчился даже ввернуть к месту парочку анекдотов, автором не предусмотренных, зато у публики вызвавших безудержный смех. Стоило ему появиться на сцене, как в зале тут же воцарялось оживление.