Тринадцатый сонет

«Не изменяйся, будь самим собой.

Ты можешь быть собой, пока живешь.

Когда же смерть разрушит образ твой

Пусть будет кто- то на тебя похож.

О, пусть, когда наступит твой конец

Звучат слова: – Был у меня отец!»

Уильям Шекспир. Сонеты

Глава 1

«…НАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВРЕМЯ СТАЛО»

«Хоть ты меня ограбил, милый вор,

Но я делю твой грех и приговор».

«Сонеты», Шекспир.

Лифт за спиной профессора Нелинова шумно вздохнул, закрыл дверцы и, раздраженно дернувшись, сразу же поехал вниз. « Наездился за день», – неожиданно для себя сочувственно, как о живом существе, подумал о нем Алексей Иванович и тяжело вздохнул.

В прихожей все было так же, как девять дней назад. На вешалке рядом с беретом Вероники болталась Женькина красно- белая бейсболка со смайликом, неаккуратно нарисованным синим маркером. А внизу в ряд выстроились домашние туфли: изящные женские босоножки на пробковой платформе и три пары тапочек. Одна из них Нелинова, остальные Женькины: красные клетчатые с замятыми задниками и новые вельветовые, как у отца. У стены, напротив зеркала, сиротливо лежал грязноватый теннисный мячик, которым Жека обычно чеканил в коридоре. Нелинов, не раздеваясь, долго смотрел на него. Потом, коротко застонав, как от боли, он стянул с себя куртку, не глядя, набросил ее на крючок и, подхватив кейс, быстро пошел, почти побежал в кабинет.

Там и застала его Вероника, спустя полчаса. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Пиджак брошен на письменный стол, ворот рубахи расстегнут, галстук – на коленях. Вероника подошла, присела на поручень, провела рукой по его волосам. Алексей отозвался на ее движение легким поворотом головы.

– Леша…

Нелинов открыл глаза, улыбнулся печально.

– Вот…пришел пораньше…

Вынул себя из мягкого сиденья, подошел к окну. Руками оперся на подоконник. Посмотрел невидящими глазами через стекло куда- то вниз, где из белых снежных риз поднимались к небу черные руки деревьев.

– … пришел, и показалось, что чужую дверь по ошибке открыл, – продолжил Алексей Иванович, не оборачиваясь.

Вероника приблизилась к нему вплотную, положила руки на плечи, прижалась щекой к рубахе. Нелинов нащупал ее кисть, накрыл большой теплой ладонью. Потом повернулся, обнял Веронику, зарылся лицом в ее волосы. От одежды Нелинова остро пахло какими- то химикатами. Ника задержала дыхание, но не позволила себе отстраниться. А когда, наконец, сделала вдох, то не ощутила уже ничего, кроме той волны тепла и нежности, по которой с закрытыми глазами узнавала, что рядом Леша. Вероника никогда не признавалась Нелинову, что до сих пор в ночных кошмарах чудится ей, будто она, невидимая, стоит рядом с ним в густом тумане. Он мечется, зовет ее, а она не может ни крикнуть, ни пошевелиться. И Алексей уходит от нее все дальше и дальше, вытянув перед собой руки, как это делают слепые. И Веронику во сне охватывает леденящий сердце ужас одиночества. И такое счастье бывает вырваться, наконец, из этой оторопи, почувствовать Алешу рядом, прижаться к нему и сразу же оказаться в кольце его рук.

– Леша, – сказала Вероника, отстраняясь от Нелинова. Хотела продолжить и замолчала, потрясенная. В глазах Алексея стояли слезы.

– Лешка! – закричала она, наконец. – Не смей!

Он улыбнулся сухими, обметанными, как при болезни губами. Отошел от окна и погрузился в свое любимое кожаное кресло, какими в ретро фильмах обставляются казенные кабинеты советских начальников сороковых годов.

– Во второй раз… по ребенку, – сказал он с печальной иронией. – И я тот самый последний снайпер.

Сказал, наклонился и спрятал лицо в ладонях.

– Не смей! – опять крикнула Вероника, схватила его за плечи и попыталась встряхнуть. Но сил хватило только на то, чтобы слегка качнуть его податливое, но тяжелое тело. И тотчас ее спину молнией пронзила боль. Вероника застонала, и Нелинов едва успел подхватить ее, чтобы она не упала.

– Что?! Что?! – повторял он, как бы внезапно очнувшись ото сна. И повторял до тех пор, пока Вероника, заставив себя улыбнуться, и сказала:

– Все в порядке. Повернулась неловко. Дай я присяду.

Она побоялась сесть в мягкое кресло и осторожно устроилась на стуле.

– Леш, я передохну немного и приготовлю чай. А ты давай отправляйся в душ.

Когда заметно похудевший за последние дни Нелинов с мокрыми, но аккуратно причесанными на косой пробор волосами, и полотенцем через плечо появился в кухне, он напомнил Веронике себя самого в восьмом классе. В рубахе, ворот которой не сходился на шее, в брюках на ладонь короче, чем нужно, и какими- то прилизанными волосами Лешка был очень забавным. Представив это, Ника не выдержала и рассмеялась. Алексей недоуменно поднял брови.

– Лешка, прости, но это просто «дежа вю»! Я вспомнила, каким ты на математику явился. Ну, в восьмом… на экзамен.

– Каким?!

– Волосы чем- то напомажены, а на макушке хохолок.

– А- а! Это мамина работа. Укрощения вихров репейным маслом.

– Слушай, мы тут с Региной вспоминали школу и решили, что из всех наших ребят, пожалуй, ты один остался прежним.

– И как это понимать?! Доктор наук с трояком по черчению?!

– Да нет. Знаешь, некоторые говорят, что хотели бы опять детьми стать. А я нет. Особенно подростком. Мне кажется, что та Ника и я теперешняя – разные люди. Боже, сколько было надуманных обид и переживаний без причины. И несправедливая я была, особенно к папе. Может потому, именно я понимаю Женьку больше других. А тебе сразу же был дан характер «на вырост». Мы с Крюковой не припомнили ни одного случая, когда ты был бы, как другие мальчишки, «безбашенным».

– Ника, меня сейчас не волнует, что вспоминает обо мне фантазерка Крюкова. Что с Женькой творится, вот что я знать хочу. Он со мной говорить отказывается! Мы девять дней не виделись. Почти. Без двух часов. Мне кажется, как в твоих любимых стихах, «что время стало».

– Лешка, что ты, как «человек дождя», все молчишь и часы считаешь.

– А ты думаешь! Считаю! Дрянь эта… инспекторша… сказала: «В пубертатном периоде (выучила научное слово!) и родные дети удивляют, а у вас приемный ребенок». Вот спокойно так сказала: «при- ем- ный». И рога у нее не выросли, и хвост не появился, и в тартарары она не провалилась. А я как истукан стоял рядом с ней и ртом воздух хватал. Теперь вот часы считаю.

Вероника встала за его спиной, сняла с плеч Нелинова полотенце, стала вытирать им его мокрые волосы. Голова Алексея наклонялась то в одну, то в другую сторону, как у китайского болванчика – любимой игрушки маленького Жени.

– Представь, Ника, позвонил я сегодня Крюковой, – продолжил Алексей, принимая из рук Вероники полотенце. – Трубку подняли и молчат. Я говорю: «Жека, это ты?» Он подождал немного и «конец связи»! Тогда, накануне, я был ночью в детской, смотрел на него спящего и думал, что же там у него с этой девочкой произошло. И чего я ждал?! Надеялся, узнаю подробности, слова нужные найду. Лучше бы разбудил и выяснил все до «суда Линча». А утром он как всегда. То забыл, это… Ботинки ему маловаты. Он говорит, что нет, но я же вижу. Мне так захотелось задержать его, не выпускать из дому.

– Ох, Леша, мне кажется все еще сложнее, чем ты думаешь.

– Куда же сложнее, родная?! Знаешь, Ника, когда в больнице он меня за брюки ухватил и распорядился «Папа, на ючки!», я ничего такого не подумал. Просто поднял и стал разыскивать, кому бы его отдать. А тут меня к тебе в палату позвали. Помнишь, я так с ним к тебе и вошел. И он спал уже. Медсестра хотела его забрать, а я смотрю на тебя, его к себе прижимаю и вдруг чувствую, что- то нас связывает. Всех троих. Мы – одно. Вот прозрение какое- то меня посетило. «Божий промысел», как сказала бы тетя Глаша.

Нелинов печально улыбнулся.

– А потом так долго ничего у нас не склеивалось. Сто раз можно было руки опустить. Но я уже испытал это чувство и потому шел к нему сознательно. Я даже когда твой чемодан у дверей увидел и понял, что ты уезжать от нас собралась, ни в чем не разуверился. Я знал, что мы будем вместе. Это Судьба. А вот сейчас я будто в каком- то космосе. Одной рукой за тебя держусь, а другая в пустоте повисла. И я сознаю, что сам пальцы разжал. Только, как это случилось не пойму!

– За меня держишься? Тогда заканчивай молчать и заниматься самоедством! Поговори со мной!

Нелинов не ответил. Откинулся на спинку стула, голову опустил, уперся ладонями в край стола. Вероника придвинулась к столешнице, протянула

руки, сплела нежные свои пальцы с его крепкими и шершавыми, не раз обожженными кислотой.

– Знаешь, что мне Римма Николаевна сказала, когда позвонила? – начала Ника, пытаясь встретиться с Алексеем глазами. – «Немедленно приходите. Ваш сын сегодня совершенно невменяемый. Набросился на одноклассника прямо во время урока. Пришлось вызывать охранника. Представьте, молодой парень – бывший десантник – разнял ребят с большим трудом. Сейчас Женя у директора. А мальчик, с которым он дрался, у врача».

Твой телефон не отвечал, и я помчалась в школу сама не своя. Ворвалась в кабинет и вижу: директор утесом над своим столом нависает, рядом инспекторша. Перед ними ты стоишь и рядом мрачный господин в черной тройке. Оказалось, что это отец обиженной девочки. Женька, взъерошенный у стены и с ним классная дама вся в красных пятнах. И слышу от инспекторши: «Избил одноклассника… Фотографии девочки в Интернете… Подписи оскорбительные…».

Ты видел, как Женя выбежал из кабинета?

– Нет. Я увидел его только мельком, когда зашел к директору, – ответил Нелинов после продолжительной паузы. – Инспекторша не дала мне даже словом с ним перемолвиться. С места в карьер сообщила, что разбирается вопрос о том, чтобы поставить его на учет в детской комнате милиции.

Больше я не оглядывался. Мне одного хотелось: поскорей заткнуть рот этой даме.

– Да! Ты смотрел на нее, как бык на матадора. А я не спускала глаз с Жеки. Я чувствовала, какой ад у него в душе. Так вот, по- моему, ты проглядел главное. Когда его обвинили в драке и в том, что он «ославил девочку на весь свет», он просто дымился от злости. А вот когда до Женьки дошло, что мы, именно мы, пусть и с оговорками, но готовы предположить, что он действительно это сделал, тогда он и сорвался! Вылетел так, что едва дверь не вынес! То, что он приемный ребенок, Женька услышал на пороге. Но в тот момент он уже не помнил себя от обиды. Нет! От оскорбления.

– Зачем ты говоришь «мы»?! Это я «признавал»! Тебе же классная дама только о драке сообщила. О фотографиях в Интернете этой девочки, Лины Маневич, знали только классная дама, директор и мы с ее отцом. И мы договорились, что постараемся разобраться во всем спокойно.

Но вот хотелось этой стерве инспекторше проучить Женю. И добилась своего! Помнишь, на каникулах шофер депутатский безобразно приставал к Маше, а наши мальчишки поставили его на место и попали в милицию? Я тебе не говорил, но Женя тогда объявил этой инспекторше, что она нарушает закон, допрашивает несовершеннолетних без родных. Мне не понравилось, как она на него смотрела. Ну, когда я туда примчался. Правда, я не знал в то время, что депутат, который заступался за своего шофера и требовал ребят наказать «за хулиганство» – это отец Виктора Тужилина. И что с инспекторшей они… на короткой ноге или как там.

– Леша- Леша! Ну, почему в тот вечер ты обо всем мне не рассказал?! Я, когда фотографии увидела, сразу догадалась, где они были сделаны. И объяснила бы тебе, какое у Женьки было при этом настроение.

– И что бы это изменило?!

– Тогда бы ты произнес единственно возможную и нужную фразу: «Этот подлый поступок мой сын не совершал»!

– Но факты, Ника, факты! Я уже знал, что девочка видела его на концерте с мобильником в руке. И Женька признался директору, что фотографии действительно сделаны им, и он их никому не показывал. Пойми, я много лет учился относиться к фактам корректно! И потому единственным, что мне казалось правильным – это разделить со своим мальчиком ответственность за все, что произошло. Пойми, родная, я… он для меня…. мне кажется, нет ничего такого, что бы я ему не простил! И другого ответа я тебе дать не могу.

Ника отняла руки, положила их перед собой, замерла.

– Знаешь, – произнес Алексей сдавленным голосом, – на том сайте я прочитал что- то вроде манифеста современных подростков. «Мы подростки двадцать первого века. Мы боль, хрупкость и лживая уверенность. В душе слабые, нуждающиеся в ком- то». И цитируют Башлачева: «…и мне надоело протягивать вам свою открытую руку, чтоб снова пожать кулак». Я это дословно запомнил.

– И ты что, считаешь, что это относится к тебе и Женьке?! – вскинулась Вероника.

– Да нет, я думаю многое из этого набора – «хрупкости, лживой уверенности» и прочего – всегда было и будет в подростках. Не только в двадцать первом веке. И они всегда будут в ком- то нуждаться. Многое из этого было и во мне. Я ведь рос без отца. Я это помнил. Всегда. Мне не хотелось, чтобы в таком возрасте Женька от меня отдалился. И все- таки я пропустил тот момент, когда началось его настоящее отрочество. Как- то у него все не в том порядке как у меня происходит. Я в его возрасте на почте подрабатывал не для того, чтобы мороженое покупать. Мама все болела, и мы за квартиру задолжали. Но в остальном я был очень наивным пацаном. Кино и книжки любил только про войну и приключения. Про «любовь земную» и все такое – это после пятнадцати. А он летом в петанку играл, с водным пистолетом дурачился, как дошкольник, а потом эссе написал, которое ты мне осенью показала: « Как я открыл Небо».

И вот девочка эта красивая. Чтобы тайно фотографировать девочку?! В его возрасте я бы сгорел от стыда от одной мысли об этом. Впрочем, какие там фотографии. У меня зеркалка – «Старт»– только в Москве появилась, досталась по наследству от дяди. И смотри ты, об этой Лине он мне ни словом не проговорился. Это наш- то «господин Сердечкин»!

– Я о ней тоже не слышала, но о том, что он кем- то увлечен, догадывалась. Впрочем, ничего драматического в его поведении не замечала. Витал в облаках, женские портреты в «Истории искусств» рассматривал, сам кого- то пытался рисовать, весь альбом для черчения извел. Но ведь ему уже тринадцать. Возраст романтической влюбленности. И фотографии именно «из этой оперы».

– «Из этой», если только для себя. Но, чтобы на всеобщее обозрение?! Когда я просматривал форум на том сайте, мне с такими, ну, очень личными проблемами пришлось познакомиться, что в каких- то случаях я чувствовал, что краснею. Особенно, когда девочки откровенничают о своей физиологии. И я подумал, что я знаю нашего мальчика дома, в школе, в реальной то есть жизни. Но не в виртуальной. С кем, кроме школьных приятелей, он в Интернете общается, и общается ли, я не знаю. Он не говорил, а я никогда не интересовался, потому что сам в эти ЖЖ не ходок. Хотя почтовый ящик я Женьке еще в первом классе открыл. Он новости от прежних гимназических приятелей узнавал, школьные задания, когда болел.

То, что Ежик на что- то порочное способен, я не подумал. Но мне, грешным делом, пришло в голову, что может у них всех, и у Жеки в том числе, другое отношение к этой Паутине. Вот просто принято у них говорить о любой проблеме «всему свету по секрету». Мы же в этом возрасте зажаты были ужасно. Откровенничали только в очень узком кругу. Да и то, редко кто из пацанов говорил о чем- то личном, если не был уверен, что это придаст ему веса в глазах мужской компании. Но в поездах, заметь, сейчас только старшее поколение любит делиться подробностями личной жизни с незнакомыми людьми. Молодежь ненужным общением в реальной жизни себя не «грузит». Так, кажется, они говорят.

А о драке мне уже в школе сообщили. Вот я и сказал, что сказал, когда инспекторша стала грозить Жеке этим учетом дурацким…

– А сейчас… сейчас, что бы ты сказал? – осторожно спросила Ника.

– Ничего. Сейчас я своего Ежика обнять хочу, – ответил Алексей, печально улыбаясь.

Вероника промолчала. Нелинов отвернулся и стал смотреть в окно.

А в это время в квартире соседнего подъезда держали совет трое Женькиных одноклассников: Костя – «Коська», Боб – «Настоящий полковник» и Маша Розанова, в кругу друзей – «Мака».

– Ну, может, Женька все- таки показывал кому- нибудь фотки Маневич? – предположил Борька, пожимая плечами.

– Не гони туфту, Боб, – сердито оборвала его Мака. – Кому?!

– Ну, че ты заводишься?! К нему парень из его прежней школы приходил. Может ему. Имя у него еще чудное. Ермолай, что ли.

– Пафнутий!

– Да нет, правда! Я Жеке позвонил, а он говорит «ко мне…» Ну как там слугу у Пушкина звали?

– Может няню? – ехидно переспросил Костя.

– «Ручку поцелуй злодею», кто говорил?

– Савельич?

– Вот- вот. Савелий, говорит, ко мне пришел.

– А- а, знаю, – раздосадовано протянула Машка. – Это Савва. Толстый такой, прикольный. В гости к Женьке приходит один раз в четверть. В пиджаке с их гимназической эмблемой и при галстуке. Женька говорит, для него эта школьная форма, как раковина для краба- отшельника. Меньше в глаза бросается, что он чудик. Солдаты же все на одно лицо. Только он и в форме ни на кого не похож. Нет, Савва тут ни при чем. Он Жеке подлости не сделает.

– А кто, по- твоему, при чем?

– Не сечешь?

Борька пожал плечами:

– Думаешь Тужилин?

– Уверена. С чего это он всю первую четверть к Маневич приставал, прохода ей не давал, а потом вдруг сдулся. Стал гадости всякие о Линке говорить и Женьку ни с того, ни с чего задирать. Что- то там между ним и Маневич произошло. Вот он и отомстил. И ей, и заодно Жеке. Вот только понять бы, как Витька это сделал.

– В седьмом «А» совершено «Идеальное преступление»! Тужилин – гений преступного мира!

– Заткнись. Если Витька действительно это сделал, не может быть, чтобы он где- нибудь не прокололся.

– Но Тужилин к Жеке никогда не приходил и мобильником его не пользовался, – прокомментировал Борис. – У них с Женькой только и было общего, что оба запали на Маневич. Ты, Машка, просто зависла.

– Не скажи! Даром что ли Женька свою трубу разбил и прессовал Витьку?! – возразил Костя. – Он ведь сразу ему сказал: «Это твоих подлых рук дело, и ты за это ответишь». И подпись под фотками как раз в стиле Витьки: «Лолита Маневич ищет «папика». Без нецензурной лексики. Дерьмо, но на тарелочке. А плечо свое Витька на тренировке повредил. Женька только что вцепился в него и тряс, как грушу. Ну, по фэйсу дал раза.

– Я тоже считаю, что это Витька фотки с Женькиной трубы как- то скачал, – убежденно сказала Мака. – Только когда? Жека никому мобильник не давал. Один только раз его телефон к Вере Павловне попал.

– И русичка срочно окончила интернет- курсы для чайников и слила фотки Маневич на сайт «Без родителей». Страшная месть Женьке за орфографические ошибки в изложении, – засмеялся «Настоящий полковник».

– Борька, если тебе лениво слушать, можешь убираться. Без тебя обойдемся.

– Машка, ты прямо как следачка. «Тайны следствия – седьмой «А»!

– Нужны мне твои «Тайны»! Я «Морскую полицию» смотрю. И Женька тоже.

– Это, где криминалистка в ошейнике с шипами и на роликах?

– Да. Там вся команда классная.

– Ну, так что ты там говорила о русичке? – напомнил Костя. – Как у нее Женькин телефон оказался?

– Жека эсэмэску читал, а она решила, что он говорить с кем- то собрался и пошла отбирать у него телефон. Женька сразу же мне его сунул, а я – Борьке.

– Нашли крайнего! Я после урока сразу мобильник Женьке на стол положил. Только он его, наверное, не заметил. Он после урока выскочил из класса, как угорелый. Ну, и мы за ним. Наверное, русичка тогда трубу и забрала, – продолжил Борис.

– А кто в классе тогда задержался?

– Ну, ты даешь! – фыркнул Борис. – Это только в кино все помнят, что было в пятницу месяц назад в два часа сорок минут. Лично у меня в голове все дни за это время перепутались.

Коська молча пожал плечами.

– Ладно, – сказала Мака, – но, может, все- таки кто- то Витьку застукал. Я ребят расспрошу, а потом будем решать, что дальше делать.

– Да брось ты ерундой заниматься, Розанова! Эта Маневич уже давно никого не интересует. Скинуть ее фотки себе на трубу, а потом в Интернет мог не только Витька. Многие девицы из нашего вагона. Они же ее на дух не переносят, – раздраженно прокомментировал Борька. – Факт, Жека не из- за этого сорвался.

– Ну, из- за чего же, по- твоему?

– А то ты не догадываешься!

Машка вздернула голову, отвела глаза, промолчала.

– Что он приемный? – спросила она после паузы.

Боб не ответил.

– Мне бы такого «фазэра», – резко сказала Машка. – Чихать бы я тогда хотела, кто и что обо мне подумает. Только Женька – не я. Он конкретно хочет доказать всем, что его подставили. А дяде Алексею и себе, уроду, неприятностей на голову найти!

Регина выключила газ под сковородкой, вышла в двухметровую прихожую и приоткрыла дверь в комнату. Женя, поджав ноги, спал на маленьком «икеевском» диванчике в той части однокомнатной квартиры, которая условно называлась «гостиной». Ниша, куда помещалась кровать Рины, была отгорожена ширмой и называлась «спальней». « Мальчишку нужно будить, а то ночью не заснет», – подумала она. Но в комнату не вошла, а направилась в совмещенный санузел, поставила в ванну железный тазик с половой тряпкой и открыла кран. Вода водопадом обрушилась вниз, тазик зашатался и, пытаясь сохранить равновесие, стал сердито толкаться о чугунные стенки, покрытые пожелтелой эмалью. Регина облокотилась на раковину и стала разглядывать себя в зеркало, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. На нее устало смотрела серыми деликатно подкрашенными глазами пепельная блондинка, блестящие волосы которой в тщательно продуманном беспорядке спускались до плеч. «Двадцать лет уже не дашь, но и больше тридцать пяти не получишь!» – с удовлетворением подумала она и тут же увидела рядом со своим лицом отражение заспанной Женькиной физиономии.

– Изволили проснуться, Жоржик. Ужинать пошли, – иронично сказала она, глядя в зеркало. – Я сочинила фантастический омлет. Если «стрямкаем» и не «подудонимся», возьмем рецепт на вооружение.

Женька рассмеялся.

– Пьеро, – игриво проговорила Регина, оборачиваясь к нему и плотнее запахивая полы длинного махрового халата цвета морской волны, – а Вы становитесь похожим на человека.

– Да?!! – удивился Жека. – А кого же я напоминал тебе до этого?

– Тряпичную куклу для битья из театра Карабаса Барабаса!

Женька не обиделся, только головой покачал. Рядом с Региной он никогда не чувствовал себя ребенком, и всегда относился к ее шуткам и капризам со снисходительностью взрослого хорошо воспитанного мужчины. Он даже позволял ей называть себя дурацким именем «Жоржик». Впрочем, нечасто.

– Я согласна с этим, как его – Рассмусеном, Амундсеном… Кто там еще? – сказала Регина, усаживаясь в кресло перед телевизором.

– Нансеном? – поднял брови Жека. – Ты путешественников имеешь в виду?

– «В виду» я имею наше РЭУ! А со всеми этими «– сенами» я согласна в том, что привыкнуть к холоду нельзя. К жаре можно, а к холоду нет. Вероника тебе завтра свитер привезет.

– Зачем! Будет в часы пик добираться сюда с тремя пересадками! Я и в джемпере не мерзну.

– Пожалел маму, добрый мальчик! Так съездил бы домой сам.

Женька резко повернулся и вышел. Через несколько минуту он вернулся.

– Рина, – сказал он очень спокойно и серьезно. – Я очень тебе мешаю?

Регина не ответила.

Помолчали.

– Что, и во мне хочешь разочароваться? – спросила Регина иронично и в то же время сочувственно. – Не выйдет. Я тетка стервозная и, в отличие от деликатного твоего отца, попрошу тебя объясниться. С чего это ты Чайльд Гарольдом на пустом месте заделался?

Женька набычился и покраснел.

– Какая- то мерзавка захотела потешить себя сериальными страстями, и ты ей подыгрываешь?

– Рина!!!

– Ну, узнал, что у тебя приемные родители. И что изменилось? Лешка превратился в злобного отчима, а Ника в коварную мачеху? К Веронике ты еще как- то по- человечески отнесся, но Алексей- то из- за чего страдает?! Мало он твоих соплей и прочего утер?!!

– Замолчи! Ты ничего не понимаешь! – закричал Женька, играя желваками.

Регина немного повременила, потом вышла в переднюю и очень осторожно сняла с гвоздя и положила в карман халата две пары ключей. Когда она возвратилась, Женька лежал, уткнувшись лицом в спинку дивана. Услышав, что в комнате появилась Регина, он повернулся и сел, ухватившись руками край сиденья.