Путь в тысячу пиал

Глава 3. Джэу

В Тхибате маски из выдубленной кожи – обычное дело, особенно для женщин. Те, кому приходится проводить много времени в седле, пользуются ими для защиты лица от пронизывающего ледяного ветра, дующего с предгорий. Те же, кто работает в полях, предпочитают маски, закрывающие лишь половину лица, защищая от палящих лучей солнца, падающих, как правило, с одной стороны. У некоторых на маске даже нарисовано лицо хозяйки. Конечно же, моложавое и красивое, вне зависимости от настоящего возраста.

На лицо Джэу резко упала чья-то тень, вынудив ее вздрогнуть от неожиданности. А в следующий миг рядом с ней со стены спрыгнул Лобсанг. Сыны дракона уже покинули внутренний двор, и Джэу смогла наконец расслабиться и выдохнуть. Она прислонилась к кладке, чувствуя лопатками жар нагретого камня через ткань каша́и.

– Все слышал, да? – устало выдохнула она, прикрывая глаза.

Лобсанг в ответ виновато пожал плечами:

– Извини, но связываться с Намганом себе дороже.

– Все нормально.

– Нет, не нормально! – возмутился Лобсанг. Он сжал кулаки и пнул землю, вздымая в воздух фонтанчик пыли. – Как только я достигну нужной ступени посвящения и стану астрологом, я…

– Успокойся, Ло. Я же сказала: все нормально. Меня совершенно не волнуют те слова, что извергает из себя это вонючее отродье кула́нга.

Он засмеялся.

– Уверен, что с диким ослом нашего красавчика Намгана еще никто не сравнивал.

– Серьезно? Очень странно. Он же вылитый куланг, это всякому видно! Даже свои не в меру крупные зубы скалит так же.

– Джэу! Ну ты как скажешь… Вот бы мне научиться так ругаться! Нет, но Рэннё тоже хорош! – снова насупился Лобсанг. – Никогда не думал, что мой брат может быть настолько равнодушен к несправедливости и при этом еще и подозрителен.

– Подозрителен? – по спине Джэу вновь пополз холодок. – Относительно меня?

– Ты же слышала, что он сказал, уходя… Про озеро.

Джэу смутилась и пробормотала:

– Я не особо поняла, что это означало…

Признаваться в собственном невежестве, даже и перед приятелем, было стыдно. Выросшая в горах, вдали от крупных поселений, Джэу до сих пор иногда попадала впросак с фразами, которые с детства были знакомы любому городскому ребенку. Но Лобсанг не стал над ней насмехаться, а лишь спокойно пояснил:

– Мы видим, как плещется вода на поверхности озера, но не знаем, что таится в его глубинах. Раз он так сказал… Полагает, что ты не та, какой хочешь казаться. Скрываешь что-то.

– Чушь! – слишком поспешно выпалила она и, опомнившись, добавила: – Ну что я могу скрывать, кроме… – Джэу провела пальцами по щеке, ощущая под подушечками шероховатые рубцы, которые особенно бледнели и выделялись на коже, если она злилась. – Но это Рэннё уже и так видел.

Лобсанг виновато развел руками:

– Может Намган чересчур сильно настучал ему по голове на парной тренировке? Видят тэнгри, я стащу у Рэннё ритуальный до́рдже и огрею брата по темечку его же собственным боевым жезлом, чтобы мозги встали на прежнее место.

«О, я была бы не против», – Джэу даже слегка улыбнулась, однако внутри занозой засела тревога. – «Что он заподозрил?»

Они с Лобсангом пересекли двор и двинулись вдоль ряда молитвенных барабанов, установленных у восточной стены. Закрепленные на деревянных рамах и вертикальных осях, металлические цилиндры хранили внутри свитки со священными мантрами. Лобсанг вытянул руку и повернул первый барабан, едва слышно пропевая слова:

«Ом Мани Падме Хум…»

Джэу шла следом и повторяла заученные движения, но губы ее оставались сомкнуты. Ведь молитвы не обязательно произносить вслух, чтобы их услышали благие тэнгри. Так считали все вокруг. Сама же Джэу столь долго жила в страхе, что привыкла полагаться больше на себя, а в высших силах давно была разочарована. Вот и теперь вместо тихих напевов ее мысли всецело занимал широкоплечий сын дракона, начавший что-то подозревать.

«Чем же я выдала себя? Может, когда…»

– Джэу? – Лобсанг тронул ее за плечо.

Похоже он что-то спросил, а она не расслышала, погрузившись в раздумья. Они уже прошли стену и поднялись на крыльцо. За столько лет, проведенных в монастыре, Джэу выучила здесь каждую ступень и шагала уверенно, даже не глядя под ноги.

– Я говорю, что прошлым солнечным днем в город прибыл караван из Лао. Вот бы посмотреть, что привезли торговцы!

– Прихоти земные не должны смущать твой разум, Лобсанг, – раздался за спиной строгий голос.

– Учитель! – Лобсанг тут же склонил голову.

Джэу спешно последовала его примеру:

– Светлое утро, кушог Нгян.

Взгляд она устремила на жилистые щиколотки старшего астролога, виднеющиеся из-под тяжелого подола цвета охры.

– Ты переписал тот раздел священной книги Ганджур, который я тебе задал? – Цэти Нгян нахмурил кустистые брови, обращаясь исключительно к ученику и не удостаивая взглядом работницу.

– Конечно, учитель.

Лобсанг послушно засеменил вслед за астрологом, успев напоследок подмигнуть Джэу. Когда они скрылись за поворотом, она не стала медлить и направилась в умывальню. Там быстро ополоснула лицо, нацепила свою простую черную маску и наконец облегченно расправила плечи, чувствуя себя увереннее от прикосновения мягкой кожи ко лбу и левой щеке.

Растягивая мгновения перед очередным поручением от управляющего гомпа, Джэу пригладила волосы и переплела длинную черную косу, которую она носила на мужской манер. Прическа была еще одним камнем преткновения, из-за которого обитатели монастыря так и не приняли ее за свою. Прочие девушки-прислужницы поднимали волосы вверх в женские прически, перевитые ремешками и схваченные костяными заколками, оставляя примитивные косы мужчинам. Но Джэу не нравилось возиться со своим внешним видом. Она бы и вовсе побрилась наголо, как монахи-воины, но такого попрания обычаев ей бы точно не спустили с рук.

Солнце уже близилось к закату, когда очередной удар колокола, созывающий монахов на молитву, застал Джэу в дальней кладовой. Поджав ноги, она сидела у горы использованных ламп и вычищала из них прогоркшее масло, одновременно обдумывая то, что Лобсанг сказал утром про караван из Лао.

«Чужеземные торговцы уже пару лет не появлялись в наших краях. Они и прежде были нечастыми гостями в Тхибате, страшась встреч с ракшасами. Ведь нанимать в охрану обоза монахов-воинов не каждому по карману, разве что везут на продажу что-то особо ценное. Если удастся найти повод и спуститься в город, то я могла бы наведаться в тасса́м. Приезжие торговцы наверняка, как и в прошлый раз, остановятся там, в гостевом доме на окраине…»

– Вот ты где, Джэу! – Ее размышления прервала другая работница, заглянувшая в кладовую. – Я все ноги отбила, пока тебя отыскала.

Шакпо́ри демонстративно потерла одну голую лодыжку о другую и уселась рядом, потеснив Джэу с тюфяка своими пухлыми бедрами.

– К воротам приходил посланец. Кто-то из горожан отправил свою душу в Бардо́ готовиться к следующему перерождению[2]. Говорят, какой-то богатей! – Шакпори подмигнула, а затем мечтательно причмокнула: – Наверное, прощальный обед будет неплох. Может, подадут засахаренные бутоны рододендрона…

Джэу поморщилась. В целом ей было плевать, что кто-то там умер, но обсуждать с толстушкой Шакпори угощения на предстоящих похоронах даже ей казалось неуместным.

– Спасибо за новости, Шакпори, это очень интересно и важно для меня, особенно теперь. – Джэу кивнула на свои руки, по локоть вымазанные копотью и остатками масла, и ехидно добавила: – Ты специально искала того, кто не сможет заткнуть себе уши во время твоей пустопорожней болтовни?

– Побереги свой яд для кого-нибудь другого. – Шакпори обиженно вздернула подбородок. – Я бы ни за что добровольно не стала искать тебя, но кушог Нгян велел сообщить, что удовлетворил твою просьбу присоединиться к похоронной процессии.

– Не врешь?! – Джэу стиснула в руках лампу, которую чистила, и с восторгом уставилась на Шакпори, но та лишь с притворным сочувствием покачала головой.

– Я всегда знала, что ты не в себе, Джэу. Но теперь окончательно уверилась: неблагие тэнгри, а то и вовсе проклятые духи бон высосали разум из твоей головы. Ведь всем понятно, что прислужникам дозволяется присоединиться к монахам во время похоронных обрядов лишь для того, чтобы… А-а-а, – она махнула рукой, вставая, – да чего тебе говорить! В этих лампах и то человечности больше!

Когда Шакпори ушла, резко крутанувшись на месте, Джэу отложила лампу и закрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце.

«Наконец-то! Справлюсь ли я? Получится ли осуществить то, что задумала?»

Она вдыхала и медленно выдыхала прохладный воздух до тех пор, пока не успокоилась окончательно. И когда она открыла глаза, в них не было ни сомнения, ни страха.

Глава 4. Цэрин

Монастырей-гомпа в Тхибате всего четыре, но монахи их населяющие – лекари, геоманты, астрологи и воины – весьма уважаемы простым народом. Зачастую гомпа имеют жесткую иерархию и дисциплину, и простой монах может достичь ступени ламы лишь великим усердием, благочестием и приверженностью шести добродетелям, коими являются щедрость, мудрость, воздержанность, правдивость, сочувствие и мироотвержение.

Страх сковал Цэрина так, что казалось он враз позабыл слова молитвы. Тени близились, пока наконец меж клыков дзонг-кэ не показался…

«Монах?» – с удивлением уставился Цэрин на выбритую голову высокого старика, закутанного в многослойную буро-оранжевую каша́ю. И даже его тень теперь выглядела вполне обыденно.

Однако импульсивный порыв вскочить на ноги и броситься к людям был перечеркнут вновь раздавшимся хриплым мычанием. Теперь Цэрин мог рассмотреть, что двое, шедшие последними, также были монахами, однако поверх традиционных одежд на их плечи были наброшены плащи с капюшонами из грубой темной ткани. В руках они тащили холщовый мешок, в котором кто-то отчаянно брыкался. А странные звуки, если задуматься, весьма походили на приглушенные стоны из насильно заткнутого рта, но этого, конечно, за плотной тканью было не разглядеть.

Цэрин в своем укрытии нахмурился, пока не понимая, что именно предстало его взору. Если бы кто-то спросил его о том, кто он такой и откуда, как оказался в темной пещере, в памяти его всплыло бы лишь свое имя. Да еще, пожалуй, смутное ощущение собственного достоинства. Но в остальном в памяти зияли бездонные дыры, черные, как мрак той бесконечной пещеры, что осталась позади. Однако же при этом Цэрин был твердо уверен, что и монахи не должны скрытно бродить в пещерах, как горные лха, хранители сокровищ земных недр. И уж тем более не должны пленять людей, завязывая их в мешки, явно не с добродетельной целью. Это было столь же очевидно для Цэрина, как и все прочие знания об окружающем мире, что по какой-то таинственной причине не исчезли из его памяти.

– Учитель, мне кажется, в этот раз мы забрались дальше, чем прежде. – Один из монахов в накидке привлек внимание того, кто шел впереди их маленькой группы. –Он словно чувствует приближение бездны и сопротивляется все сильнее с каждым шагом.

Пожилой монах в оранжево-бурой каша́е замедлился и на ходу кивнул:

– Знаю, До́ржо, я тоже чувствую вибрацию энергии Бардо́. Пройдем еще немного и приступим.

– Да, но…

Возражения прервал еще один из группы, следующий сразу за стариком. Он шикнул на Доржо и добавил негромко:

– Хватит. Когда учитель говорит, ученики-ши́шья не перечат, а раскрывают свой разум и внемлют.

Доржо смешался и замолчал, и в наступившей тишине странная группа прошла мимо валуна, за которым затаился Цэрин, и удалилась вглубь зала так, что их почти не стало видно за выступающими из пола клыками дзонг-кэ.

«…обобрал нас до нитки, мерзавец!» – всхлипнула женщина у Цэрина в голове. – «Украшения, отцовский кинжал, даже его плащ на меху…»

Цэрин отмахнулся от очередного призрачного голоса, закусил губу, размышляя, но затем все же двинулся за неправильными монахами.

«Сдаться на их милость? Нет уж… Не стоит привлекать внимания. Лучше прослежу за ними до выхода из подземного лабиринта».

Вскоре он наткнулся на сложенные у одного из каменных клыков плащи – вероятно, монахам, что несли мешок, стала мешать дополнительная одежда. Недолго думая, он подхватил одну из накидок и с тихим вздохом блаженства укутался в нее.

Странная процессия тоже остановилась неподалеку: монахи опустились на колени, сев вокруг серого, не излучающего свет клыка дзонг-кэ – одного из немногих подобных. К нему привязали свою ношу, и человек в мешке дергался и мычал пуще прежнего, словно предчувствуя неладное. Цэрин собственной кожей ощущал исходящие от него злость и страх, но сам продолжал стоять, не шелохнувшись, хоть бездействие и давалось ему с трудом. Пришлось с силой вцепиться в один из каменных клыков, удерживая себя на месте. Как бы ни хотелось помочь несчастному пленнику, он не собирался оказаться на его месте – во втором таком мешке улечься по соседству. А Цэрин был уверен, что именно так с ним и поступят. Да и что мог сделать он – израненный и изможденный – против трех крепких монахов, пышущих здоровьем и силой. Даже их пожилой учитель наверняка бы в одиночку справился с Цэрином, измотанным долгими скитаниями по пещерам.

Тем временем монахи тихо запели неизвестную мантру: шипящую и прерывистую. Будто во время напева все разом забывали следующее слово и замирали, выжидая. А затем вновь принимались растягивать слова, ровно до следующего обрыва. Наконец мантра закончилась, монахи подались вперед, припадая лбами к земле. Воцарившуюся тишину нарушало лишь злое мычание пленника. Цэрин был уверен – не будь его рот заткнут, он бы уже проклял всех вокруг или вовсе стал призывать духов бон, выменивая спасенье на собственную душу.

Окончив первую часть непонятного обряда, монахи зашуршали одеждами и вытащили на свет ручные молитвенные барабаны, представлявшие собой небольшие железные цилиндры, надетые на палочку-ось. Они уселись поудобнее, поджав под себя ноги, барабаны взяли в правую руку, уперев свободный конец палочки в колено, и стали раскручивать их. Округлые гирьки на цепочке, закрепленные ближе к верху цилиндра, застучали по железным бокам барабанов, и зал наполнился ритмичным боем. Вскоре к ним присоединились напевы, но мантра, так легко слетавшая с губ монахов, снова была Цэрину не знакома. Хотя он мог поклясться, что знает все молитвы. Их он помнил, в отличие от своего прошлого. Но здесь, под щетинистыми сводами пещеры, происходило что-то совсем необычное.

Привязанный человек неистово бился в путах и хрипел в агонии. А голоса монахов становились все громче и громче, словно наливаясь силой. Мантра отражалась от каменных сводов пещеры и словно проникала под кожу, порождая мурашки. Цэрин передернул плечами, сбрасывая наваждение. Он оглянулся назад, туда, откуда пришли монахи, раздумывая, как бы незаметно броситься прочь отсюда. Смотреть на мучения несчастного пленника и слушать жуткие песнопения больше не было сил.

«Мне не к кому обратиться, взываю к милости твоей…» – снова раздался громкий возглас, и Цэрин замер – не услышат ли монахи? Но нет, ни один из них не обернулся. Это окончательно убедило Цэрина в том, что голоса звучат лишь в его воображении.

Он поднялся, сгорбился в попытке стать неприметнее, и вышел из-за валуна. Монахи все также гремели барабанами и распевали мантры, прикрыв глаза и не замечая того, что происходит за их спинами. Стараясь не шуршать плащом, Цэрин осторожно зашагал… к пленнику.

Хоть все инстинкты так и кричали убираться отсюда, он все равно не смог остаться безучастным, когда творилось такое безумство!

Он медленно подходил все ближе, и в то же время сердце в груди неистово колотилось, опасаясь, что вот-вот мантра оборвется, а монахи очнутся от медитации и… Схватят его? Привяжут?

Затаив дыхание, Цэрин проскользнул между двумя ближайшими монахами и замер, оглядываясь на них. Не почувствовали ли, как всколыхнулся рядом с ними воздух? Не уловили ли поступь его шагов?

Они – нет. А вот привязанный мычать перестал. Из мешка теперь доносились другие звуки, будто он, не видя и не слыша ничего вокруг, теперь полагался на свое обоняние и с шумом втягивал носом воздух. За ритмом барабанов Цэрин мог бы ошибиться, но даже холщевая ткань трепетала в такт вздохов пленника.

Выждав немного, Цэрин шагнул, затем еще раз и еще, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от пленника. Нос забил неприятный запах нечистот, вынуждая морщиться.

«Наверняка поймали бездомного нищего бедолагу. Таких никто не хватится, никто не защитит…»

Он протянул руку и схватился за веревку, завязанную пучком сверху мешка, мысленно прикидывая, сможет ли распутать мудреный узел.

В этот момент мантра оборвалась, а барабаны резко смолкли. Цэрин бросил испуганный взгляд на монахов. Те опустили свои инструменты, а головы задрали выше, словно сквозь сомкнутые веки силились рассмотреть потолок пещеры или впитать в себя переливчатое излучение каменных клыков.

«Кйакпа!»

Не мешкая более, Цэрин дернул узел. То ли от волнения, то ли от холода и лишений, что он испытал в этих пещерах, его одеревеневшие пальцы слушались плохо. Да и пленник, как назло, вновь задергался. Так и хотелось шикнуть на него или стукнуть слегка, чтоб не мешал освобождению.

– Ом-м-м… – протяжным хором пропели монахи и внезапно выкрикнули разом: – Хик!

Цэрин вздрогнул от неожиданности. Эхо от пронзительного возгласа заметалось по пещере.

«Кйакпа, кйакпа, кйакпа…» – в мыслях не осталось ничего кроме ругательств.

По спине струился холодный пот, ногти соскальзывали с узла, обламываясь. Пленник уже не мычал, а трясся и хрипел. Или даже рычал, видимо, от ужаса и бессилия.

– Ома-а-а-ши-и-и… – снова затянули монахи, тщательно выводя грудные ноты песнопения. И опять выкрик: – Пхат! Хик! Пхат!

Слова словно рубили воздух, приводя его в движение, сдвигая целые пласты и закручивая небольшие вихри энергии, которые становились видны невооруженным глазом.

«Давай же!»

Цэрин с силой дернул чуть поддавшуюся петлю узла…

– Демон! – Он не сдержал испуганного вскрика, когда сползшая вниз ткань открыла уродливую морду, густо заросшую свалявшейся шерстью. Тот, кто смотрел на него, определенно не был человеком. Вывернутые наружу ноздри раздувались, а взгляд желтых глаз горел неистовой яростью.

В следующий миг Цэрин уловил движение сбоку, перед его собственным лицом мелькнул кулак. Следом по телу разлилась глухая боль, а все вокруг утонуло в перламутровом сиянии. Цэрин охнул и повалился вбок, крепко зажмурившись.

Глава 5. Джэу

Воистину народ Тхибата прогневил своих богов. Казалось бы, какая напасть может быть страшнее нашествия ракшасов? Бездушные – вот ответ. Эти младенцы, что рождаются все чаще и чаще, являют собой пустой сосуд, телесную оболочку без души. Они смотрят на мир мутным, отсутствующий взглядом, не реагируя, не видя ничего и никого. Вместо плача – мычат, не раскрывая ртов. Не могут есть, и их несчастным матерям приходится насильно вливать им сцеженное молоко и молиться. Бесконечно долго молиться, чтобы благие тэнгри смилостивились и послали их детям души. Но хранители остаются глухи.

Джэу распахнула глаза с первым ударом колокола. Хорошо, хоть не от удара палкой, как это бывало в ее ранние годы пребывания в гомпа, когда она, еще совсем юная, только перешагнувшая порог тринадцатилетия, обладала крепким сном и неспособностью подниматься, опережая рассвет. Но эту дурь из Джэу быстро выбили.

Она села на жесткой лежанке и зябко повела плечами. Другие девушки тоже просыпались и вовсю шуршали тканью, облачаясь в коричневые монастырские одежды. Но сегодня Джэу не собиралась вместе с ними привычно соскребать прогорклое масло с котлов. Наступил тот самый, высчитанный старшим астрологом день, подходящий для похоронного обряда-пховы и последующего небесного погребения.

Выйдя на улицу, она сразу же почувствовала, как ледяной воздух пробирается под ее многослойную каша́ю.

«Неудивительно, что звезды указали Цэти Нгяну благоприятное время для похорон именно сегодня. В такой холод любая душа сочтет за счастье поскорее уйти на перерождение!» – скептически хмыкнула Джэу про себя, трогая носком кожаного ботинка жесткую заиндевевшую траву, казавшуюся в это предрассветное время почти черной. – «Придется приложить больше усилий, чтобы показать, что холод мне не помеха, а возложенные обязанности – по силам».

Джэу вернулась в спальную комнату и накинула поверх кашаи утепленный халат-чу́бу с высоким воротником и длинными рукавами, подпоясалась кушаком, а ботинки сменила на сапоги.

«Чу́бу, конечно, придется снять, когда начну обряд. Хорошо, если к тому времени распогодится… Хотя, я в любом случае справлюсь!»

Очередной удар колокола застал ее в комнате ритуальных мечей. Длинная рукоять па-дама дрогнула в ладони, едва не выпав, и Джэу быстро вернула оружие на крючок в стене. Торопливо перебрав еще несколько мечей, она остановилась на рэ-ти, короткая рукоять которого удобно ложилась в ладонь, а остро заточенное лезвие не казалось таким уж тяжелым.

«Справлюсь!» – повторила она, прикрывая за собой дверь оружейной.

Еще несколько дней назад она ликовала от открывшейся возможности. Прежде ей всегда отказывали, хоть желающих принять участие в похоронном обряде и было немного. Это считалось нечистым занятием. Теперь же, Джэу хмуро шла по коридору, думая о том, что будет, если она испугается в самый ответственный момент, если дрогнет рука, если не удержит меч…

Тем не менее, снедаемая волнением изнутри, она пересекла двор и уверенным шагом приблизилась к группе у центральных ворот монастыря. Джэу почтительно склонилась, приветствуя монахов. Астролог Цэти Нгян и лама Мимар Таньшу были облачены в традиционные шафрановые каша́и, но сегодня в лучах занимающегося рассвета на них также поблескивали и церемониальные нагрудники, расшитые золотыми нитями. Они что-то встревоженно обсуждали вполголоса, даже не взглянув на Джэу. Настоятеля Бермиага почему-то не было, хотя обычно он всегда давал напутствия перед столь важным ритуалом.

За спинами почтенных кушогов безмолвно стояли двое сынов дракона, выбранных сегодня в сопровождение, а третий… Рэннё как раз отошел от колодца с черпаком воды и сделал жадный глоток, словно не замечая холода. По утрам, таким прохладным, как сегодня, на поверхности воды обычно плавала тонкая ледяная корка. Поежившись, Джэу вновь поклонилась.

– Волнение не устраняет завтрашних проблем, но забирает сегодняшний покой, – изрек Рэннё в своей обычной туманной манере, проходя рядом с ней.

Мимоходом он бросил скептический взгляд на меч Джэу. Она ответила ему тем же, демонстративно осмотрев его до́рдже, мысленно ругая себя, что ее переживания так заметны.

«Или он опять имел в виду что-то другое?! Ракшас его задери, почему нельзя нормально открыть рот и сказать нормальные человеческие слова?!»

По двору разнеслось протяжное гудение металлических дунгченов. Духовые трубы, установленные на одной из стен монастыря, возвещали, что лунный день сменился солнечным. Процессия двинулась в путь.

От гомпа шли в строгом порядке и торжественном молчании. Первыми выступали монахи-воины, за ними следовали кушог Нгян и лама Таньшу, затем гуськом шагали двое учеников астролога и Джэу. Замыкал цепочку Рэннё, и она постоянно чувствовала, как свербило между лопатками от его взгляда. К сожалению, Лобсанга среди участников шествия не было, но Джэу немного знала того из учеников, что шел прямо перед ней.

«Может хоть с Тобгялом удастся перекинуться парой слов… Иначе день обещает быть нескончаемо долгим», – тоскливо думала она, разглядывая окрестности.

Широко простирался горизонт, окаймленный острыми пиками горных вершин, вгрызавшимися в светлеющее небо. Где-то за ними, в Лао, Джэу могла бы наконец сбросить маску – без опаски, без оглядки, прекратив заниматься опостылевшим делом. Но день, когда это могло бы произойти, еще не наступил. Вздохнув о несбыточном, она уставилась под ноги, где стелилась неровная каменистая тропа, исхоженная бесчисленными паломниками. Одинокий куст лекарственной ромашки гнулся к земле, придавленный порывом ветра. Джэу нестерпимо захотелось горячего лаосского чаю – душистого, ароматного, ромашкового. Она вновь вздохнула.

У Икхо, города, расположенного вблизи монастыря и имеющего такое же название, никакого ограждения не имелось. В нем не было необходимости – хищники и ракшасы обходили крупные людские поселения стороной, предпочитая нападать на отдаленные деревни и одиноких путников. И лишь ряд старинных камней с высеченными молитвенными словами отмечал границу, отгоняя злых лха, духов бон и нечистые намерения.